Автор. Произведение. Текст. Коллективная монография

лить как состояние их всеобщей эстетизации через освобождение функций, смешение стилей и культур. Эстетика современности – это эстетика ис- чезновения и прозрачности, в которой идея искусства могла бы быть сформулирована так: верить в искусство, избегая при этом его существо­вания. Речь идет, разумеется, о существовании искусства во взаимной необходимости творения и сотворенного, идеи и ее воплощения, концепта и художественного артефакта. Исчезновение реальности творимого можно было бы объяснить эстетизацией, самоумножением сотворенного. Это не умножение вещей, но умножение знаков произведенного, знаков могуще- ства и совершенства потребительской цивилизации. Акт творения в эру консюмеризма мог бы явить себя в жесте изобретения необходимой и про­должающейся вещи-символа.

текст самодостаточен за пределами мысли, поскольку он выступает свиде­тельством присутствия других текстов, даже если запечатленная им мысль уже мертва. Текст позволил отыскать Трою и текст открыл древние миры. Но где герои? Где их нетленные мысли, где геоцентрические картины ми­роздания и атомы Демокрита в своих замысловатых формах? Здесь можно неосторожно покинуть пределы рассуждения о мысли и языке, тексте и присутствии и оказаться в пространстве многоголосья учений об истине, однако истина в своем пределе всегда останется тем же эффектом текста – равно как эпитафия и литературные упражнения большей или меньшей степени одаренности становятся истиной жизни. Это крайне тонкая мате­рия, потому как уникальность человеческой жизни в данном случае, ка­жется, программируется, более того, редуцируется к тексту. Текст же, в свою очередь, это целый мир, который позволяет данной уникальности сбыться вновь. Он – ткань, сеть, структура, которые не позволяют соскаль­зывать в бездну смысла и его абстракций. Смысл проявляет себя как отсут­ствие, текст же имеет место и может явить себя в качестве мира. Осторож­но выразим это в следующем тезисе: мир, безусловно, имеет смысл, но этот смысл заключает себя в отсутствии, в то время как текст всегда есть безусловное присутствие.

щим высокую степень условности и «присутствие» которых далеко не все­гда явно.

Следует дать ответ на вопрос о значении, которое здесь придается нами понятию «присутствие». До определенной степени это ясно из ска­занного выше, однако, уточняя, необходимо сделать отсылку к понятию παρουσία, имевшему существенное значение в христианском богословии и отозвавшемуся в экзистенциальной философии М. Хайдеггера как пребы­вание человека в мире, давшее возможность определить способ бытия че­ловека в мире как Dasein, здесь-бытие, бытие-вот, присутствие, нахожде­ние при сути. В рассматриваемом случае, суть – это внутренний строй тек­ста, который позволяет делать проекции экзистенциального плана: напри­мер, описание структуры повествовательного текста в существенной мере заявляет о структуре того, о чем повествуется. Так, систематик, описывая цветок, с высокой степенью вероятности может предполагать наличие свойств описанного растения у других растений в букете.

тором говорит один восторженный автор (Ангелус Силезиус): «Глаз, коим я взираю на Бога, есть тот же самый глаз, коим он взирает на меня» [4, 473]. Таким образом, присутствие текста не требует присутствия в нем, но определенно нуждается в самом тексте.

В унисон с этим звучат слова Б.П. Вышеславцева: «Поэт, то есть че­ловек, как творец – творит и не творит, ему все “дается свыше”, и, с другой стороны, он все создает сам – он абсолютно свободен и абсолютно зависим в своем творчестве» [7, 85]. Да и у И.А. Ильина предопределенность худо­жественного творчества высшими силами отнюдь не означает подневоль­ности и, следовательно, безответственности творца. «Ему дана власть населять человеческие души новыми художественно-духовными медита­циями и тем обновлять их, творить в них новое бытие и новую жизнь. И эта власть есть его служение и его радость» [9, 60]. Именно в религиозно ориентированной эстетике первой трети XX века особое внимание уделя­ется проблеме автора и авторства, их соотношений с тем, что «дается свы­ше». По словам Б.П.Вышеславцева, христианство, придя в мир, освободи­ло человека от ветхозаветных норм, основанных на страхе, принуждении, наказании и принесло миру и человеку высшие ценности, осененные зна­ком божественной любви и благодати. Конечно, названные выше предста­вители русской религиозной эстетической мысли понимали, что земной, смертный человек большую часть своей жизни находится в круге своих деяний, событий, эмоций и т. п. Без этих суетных, низменных (вернее, при­земленных) явлений, при сознательном отходе от них искусство не являет­ся искусством, нарушается его органическая связь с человеком как тако­вым и теряется его смысл. Но и “все только человеческое – ниже челове­ка”» [6, 118], его материально-телесная, природно-социальная составляю­щая не имеет особого смысла без обращения к духовному созерцанию, без ценностей Закона и Благодати. Искусство представляет нам жизнь в твор­чески преображенном и одухотворенном виде, и подлинное искусство неотделимо от религии, “мир, где живет искусство, до конца прозрачен только для религии”» [6, 158]. Оценивая художественный опыт своих со-