Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Автор. Произведение. Текст. Коллективная монография
.pdf
тянувши руки», угри дымятся, «подогнув колени»). Само появление черт
человеческой анатомии у рыб говорит нам о действии закона «смысловой
метатезы». Но связь рыбы с человеческим миром здесь не однозначна. Мы
должны вспомнить о раннехристианской символике рыбы. Само изображение рыбы было знаком Христа.
Христос – Богочеловек, и Его человеческая природа связана с антропоморфизацией облика рыбы. Божественная же природа Христа тоже
«представлена» в стихотворении. Христос есть «Царь славы» и центр
Царствия небесного.
Центром же рыбной лавки является «царь-балык». Следующая
часть стихотворения – это своеобразная «молитва» царю-балыку. В начале этой молитвы идёт обращение к «царю», а потом – просьбатребование, которая «окольцовывает» «молитву». Звучит она так: «Хочу
тебя! Отдайся мне!». Сексуально-пищевая направленность этих образов
проявляется не только в начальной и конечной формуле, но и в других
образах (рта, желудка, кишок).
О самодержец пышный брюха,
Кишечный бог и властелин,
Руководитель тайный духа
И помыслов архитриклин!
Хочу тебя! Отдайся мне!
Дай жрать тебя до самой глотки!
Мой рот трепещет, весь в огне.
Кишки дрожат, как готтентотки.
Желудок, в страсти напряжён,
Голодный сок струями точит,
То вытянется, как дракон,
То весь сожмётся что есть мочи.
Слюна, клубясь, во рту бормочет.
И сжаты челюсти вдвойне…
Хочу тебя! Отдайся мне! [4:1, 56]
Для понимания образов данного отрывка необходимо обратиться к
работе о. Павла Флоренского «Столп и утверждение истины», где он говорит о гомотипии в устройстве человеческого тела. Полярная двойственность человеческого тела, соответствие органов «верхнего полюса» органам «нижнего полюса» о. Павел Флоренский иллюстрирует таблицей, где
рту, например, соответствует мочеполовое отверстие, языку – «Glitoris или
glans» и т. д. [14, 588]. В стихотворении Заболоцкого, как мы видим, желудок соответствует penis’у. Соединение сексуальных и пищеварительных
образов происходит через слово «страсть».
Перед нами – кощунственный образ Евхаристии: герой хочет «причаститься» этим царём-балыком. Рыба, как мы выше отметили, – символ
Христа, царь-балык же, безусловно, – символ сущности прямо противопо-
61
ложной. Это подчёркивается, во-первых, сравнением балыка с «жёлтым
клыком», во-вторых, царь-балык – «самодержец» плотского наслаждения –
чревоугодия, гортанобесия и блудной страсти. С другой стороны, он характеризуется как «руководитель тайный духа / и помыслов архитриклин».
Помыслы в христианской системе координат есть «наущение дьявольское». Следовательно, перед нами – мир, ведомый сатаной, а не просто
рыбная лавка.
То действо, которое разворачивается перед нами, – своего рода мистерия «наоборот», чёрная месса. Звуковая атмосфера действия – «гром
консервных банок», ревущие сиги, качающиеся и дребезжащие ножи, которые «торчат из ранок», – погружают нас в атмосферу безумия. Но это не
просто безумие, это дьявольская литургия, освещенная «подводным светом». Интересно, что мы встречаемся с «перевёрнутой» семантикой света:
он идёт не сверху, а снизу.
Чрезвычайно загадочным представляется конец стихотворения:
Весы читают «Отче наш».
Две гирьки, мирно встав на блюдце,
Определяют жизни ход,
И дверь звенит, и рыбы бьются,
И жабры дышат наоборот.
Совершенно непонятно, почему весы читают «Отче наш», почему
гирьки «определяют жизни ход», почему «жабры дышат наоборот».
Если анализировать этот отрывок, исходя из соотнесения с гипотетической действительностью, то в реальном плане бытия перед нами – покупка живой рыбы – лещей, которых достают из подводного садка; именно
поэтому гирьки «определяют жизни ход», ибо то, что происходит – это
путь лещей в смерть. Метафизических же планов здесь, с нашей точки зрения, несколько. Во-первых, «Отче наш» читают на погребении по протестантскому обряду. Весы, таким образом, «отпевают» рыбу, представая
перед нами в качестве своеобразного «пастора». С другой стороны, исходя
из общего контекста стихотворения, мы можем увидеть в данной ситуации
завершение «чёрной мессы», где читается молитва «Отче наш» наоборот.
Характерно, что слово «наоборот» всплывает в последней строке стихотворения – «жабры дышат наоборот»), т. е., разрывая эти понятия, Заболоцкий умело маскирует потаённый смысл стихотворения.
Ещё один потаённый смысл стихотворения можно вскрыть, вспомнив одно из прошений молитвы «Отче наш»: «Хлеб наш насущный даждь
нам днесь». Эта не только просьба о том, чтобы Господь дал нам пищу на
этот день, но и просьба о евхаристическом Хлебе, о том, чтобы Господь
давал нам причастие – Самого Себя. Можно сказать, что в рассмотренной
нами выше кощунственной «молитве» этому прошению соответствует
строка «Хочу тебя! Отдайся мне! / Дай жрать тебя до самой глотки!».
62
В этом стихотворении – царство подмен. Всё и вся меняет свой облик. Облик свой меняет и слово: весы – это не только тот предмет, который назван этим словом, но и бесы, «замаскированные» им же. Именно бесы и читают «Отче наш» наоборот.
Кощунственный образ Евхаристии, как нам представляется, является
центральным и в стихотворении «Пир». Его смысловой центр – «ода штыку», и от интерпретации этой оды зависит понимание смысла всего стихотворения.
О, штык, летающий повсюду
холодный тельцем, кровяной,
о, штык, пронзающий Иуду,
коли ещё – и я с тобой!
Я вижу – ты летишь в тумане,
сияя плоским остриём,
я вижу – ты плывёшь морями
гранёным вздёрнутым копьём.
Где раньше бог клубился чадный
и мир шумел – ему свеча;
где стая ангелов печатных
летели в небе, волоча
пустые крылья шалопаев, –
там ты несёшься, искупая
пустые вымыслы вещей –
ты, светозарный как Кащей! [4:1, 355]
Штык находится там, где прежде были Бог и ангелы. Штык наделяется свойствами бессмертия («как Кащей») и светозарности (тут необходимо вспомнить, что одно из наименований сатаны – Денница, Люцифер).
Он же несёт и определённую миссию – миссию «искупления» («там ты
несёшься, искупая / пустые вымыслы вещей»).
Сравнение штыка с Кощеем имеет дополнительный смысл: мы помним, что Кощей бессмертный всё-таки смертен – его смерть находится в
игле, которая спрятана под многими «оболочками». Можно сказать, что
штык и есть эта игла, и, таким образом, штык – своего рода овеществлённая «бессмертная смерть». Мы встречаемся здесь со своеобразным парафразом ситуации из стихотворения «Искушение», где смерть «воскрешает» девицу. Штык как бы замещает Христа, который пришёл в мир искупить человека и человечество. Но если штык – это «антихрист», «Люцифер», становится непонятным, почему он «пронзает» Иуду, тогда как это
фигуры одного ряда? Чтобы понять это, нужно обратить внимание на то,
что штык «состоит» из «тела и крови» и обладает атрибутами вездесущности: «О, штык, летающий повсюду, / холодный тельцем, кровяной». То,
что штык пронзает Иуду, означает, что он входит в Иуду, но не убивает
его, а Иуда становится «причастным» «телу и крови» штыка. Перед нами
63
ещё один пример кощунственной «евхаристии». С другой стороны, эта ситуация является парафразом Евангелия, где говорится о том, что на Тайной
Вечери, на которой и было установлено таинство Евхаристии, сатана вошёл в Иуду: «Сказав это, Иисус возмутился духом, и засвидетельствовал, и
сказал: истинно, истинно говорю вам, что один из вас предаст Меня. Тогда
ученики озирались друг на друга, недоумевая, о ком Он говорит. Один же
из учеников Его, которого любил Иисус, возлежал у груди Иисуса. Ему
Симон Пётр сделал знак, чтобы спросил, кто это, о котором говорит. Он,
припав к груди Иисуса, сказал Ему: Господи! Кто это. Иисус отвечал: тот,
кому Я, обмакнув кусок хлеба, подам. И, обмакнув кусок, подал Иуде Симонову Искариоту. И после сего куска вошёл в него сатана» (Ин. 21, 28).
Иуда – предатель, но он входил в число апостолов. Можно сказать,
что штык – Люцифер – Антихрист – Иуда тоже несёт «апостольское» служение: он должен нести «антихристово зловестие» по всему миру, что целиком и полностью совпадает с идеей мировой революции, а то, что революция пронизана антихристианским пафосом, нет нужды доказывать.
Тебе ещё не та забота,
тебе ещё не тот полёт за море стелется пехота,
и ты за море правишь ход.
За море стелются отряды… [4:1, 355]
Установив значение образа штыка, мы должны вернуться к названию
стихотворения. Оно называется «Пир». Что же за пир перед нами?
Шумят точёные цветочки,
ладони жмутся горячей,
а ночь нам пива ставит бочку,
бочонок тостов и речей.
Под грохот каменных стаканов,
пивную медную струю -
мы пьём становье истуканов,
в штыки построенных в бою!
Мы пьём – и волосы трясутся,
от потных рук струится пар,
но лица плоски точно блюдца,
и лампы маленький пожар
сползает синими струями
на потемневшую ладонь;
знамёна подняты баграми,
и в буквах вдавленный огонь,
и хохот заячий винтовок,
шум споров, кочки недомолвок,
и штык, пронзающий стакан
через разорванный туман! [4:1, 354–355]
64
Пир – это тоже своего рода «евхаристия», причащение штыку, который пронзает стакан так же, как он пронзил Иуду: то есть он входит в стакан, превращая пиво в «тело и кровь» антихриста. Атмосфера этого события, переданного Заболоцким, вполне соответствует ужасу происходящего.
Следует отметить, что «перевёрнутую» символику евхаристической
трапезы мы находим в картине П. Филонова «Пир королей», где одиннадцать человек сидят, скрестив руки, (именно так складываются руки перед
причастием) за столом, «сервированном» рыбой. Частичное совпадение
названий стихотворения и картины у П. Филонова и Н. Заболоцкого не
случайно. Но не только название, а и система построения образов стихотворения тоже родственна живописи П. Филонова: это и конь, «спрягающий тело в длинный круг», и железная комната с «небосклоном винтовок»,
и плоские, «словно блюдца» лица и т. д. Сложная многоаспектная трансформация мира, родственная трансформации действительности, которую
мы находим в картинах П. Филонова, связана с наличием «преломляющей
среды», разнообразные проявления которой мы находим в разных стихах
Заболоцкого (бокал в «Красной Баварии» и в «Свадьбе», оконное стекло во
«Времени», трамвайное стекло в «Народном доме», «телескопики птичьих
глаз» в «Птицах», самовар в «Самоваре» и т. д.).
В системе образов стихотворения «Пир» это, во-первых, стакан,
имеющий грани, которые расслаивают и искажают реальный мир, и, вовторых, сам штык, одной из характеристик которого в стихотворении является следующее: «…ты плывёшь морями / гранёным вздёрнутым копьём». Эта искажённая реальность имеет демонический оттенок, который
проявляется уже в словосочетании «становье истуканов». Дальнейшее развитие образов – пар, струящийся от потных рук, пожар лампы, багры знамён (этот образ имеет ассоциативный план – «баграми знамён» как бы
стаскивают Бога с небес), вдавленный огонь букв, – актуализирует семантику преисподней, где и происходит действие. Результат же этого действия
– своеобразное «рождение» в новую жизнь (лирический герой стихотворения говорит о себе, что он «младенец нескольких недель»), причём после
инициации герой становится неуязвимым для пуль, обретая сатанинское
«бессмертие»: «Я вынул маленький кисетик, / пустую трубку без огня, / и
пули бегают как дети, / с тоскою глядя на меня…» [4:1, 355].
4. Лже-рождество и лже-крещение: «Пекарня» и «Купальщики»
Итак, в стихах Заболоцкого мы нередко встречаем образы, построенные по принципу «отрицания святыни». Причём это происходит там, где
это почти невозможно предвидеть. Из-за густоты «натурализма», который
столь плотен, вещественен, ярок, который, как, кажется читателю, воспроизводит плоть жизни, метафизический пласт текста не воспринимается, не
угадывается. Но он присутствует непременно.
Так, в стихотворении «Пекарня» бытовой на первый взгляд сюжет
выпечки хлеба превращается в мистерию, которая являет собой кощун-
65
ственную пародию на Рождество Христово. На это указывают символысигналы: железный крендель-вывеска над пекарней трансформируется в
стихотворении в образ Вифлеемской звезды:
В волшебном царстве калачей,
Где дым струится над пекарней,
Железный крендель, друг ночей,
Светил небесных светозарней. [4:1, 53]
Так же, как Вифлеемская звезда была ярче всех небесных светил,
«железный крендель» «светозарнее», чем остальные звёзды. Но если
Вифлеемская звезда свидетельствовала о величайшей тайне Боговоплощения, то у Заболоцкого «под кренделем – содом» [4:1, 53]. Сам процесс
выпечки – рождения «Младенца-хлеба» происходит как бы в пекле, где
хлебопеки «как будто идолы в тиарах» [4:1, 53]. Образ «Младенца-хлеба»
– ещё один сигнал читателю о том, что стихотворение имеет второй
смысловой план. Рождается Младенец в пещере «всех метаморфоз», а читатель, зная о том, что Христос был рождён в пещере, догадывается о
подспудном, «спрятанном» смысле. Пекарь, трубящий на огненной трубе,
– являет собой антипод ангельскому хору, возвещающему о Рождестве
Христове. И, наконец, образ печи (как нам кажется, это образ пекла – ада)
кощунственно соотнесен с образом Пречистой Девы: «А печь, наследника
родив, / И стройное поправив чрево / Стоит стыдливая, как дева, / С ночною розой на груди» [4:1, 54].
В «Столбцах» мы встречаемся и с другими кощунственными трансформациями Евангельских событий. Так, в стихотворении «Купальщики»
перед нами своеобразное «крещение», но не в жизнь, а в смерть. Вода у раннего Заболоцкого устойчиво соотносится с мотивами смерти и блудной страсти (ср. следующие строки из стихотворения «Подводный город» [4:1,108]:
«Море, море, морда гроба, / вечной гибели закон, / где легла твоя утроба, /
умер город Посейдон»). В первой строфе «Купальщиков» есть «сигнальная»
строка, смысл которой можно понять человеку, знающему смысл таинства
Крещения: «Кто, чернец, покинув печку, / Лезет в ванну или в тазик – / Приходи купаться в речку, /Отступись от безобразий!» [4:1, 64].
Характерно, что семантика слова «чернец» в первой строке как бы
вывернута наизнанку: в церковно-славянском языке чернец – это монах, в
стихотворении же в слове «чернец» оживляется его внутренняя форма, и
означает оно «грязный», «испачканный».
Сюжет стихотворения развивается таким образом, что каждая строфа, с одной стороны, описывает купание разных героев стихотворения, с
другой, содержит скрытый или явный сексуальный подтекст:
Кто, кукушку в руку спрятав,
В воду падает с размаха Во главе плывёт отряда,
Только дым идёт из паха.
66
Все, впервые сняв одежды
И различные доспехи,
Начинают как невежды,
Но потом идут успехи.
Если кто-нибудь томится
Страстью или искушеньем -
Может быстро охладиться,
Отдыхая без движенья.
Если кто любить не может,
Но изглодан весь тоскою.
Сам себе теперь поможет,
Тихо плавая с доскою. [4:1, 64]
Да и заключительные две строфы стихотворения не позволяют нам
расценивать его как просто описание купания на реке. Весь сюжет стихотворения – это разные формы соития с водной стихией, но река при этом
сравнивается… со святой мученицей Параскевой:
О река, невеста, мамка,
Всех вместившая на лоне,
Ты не девка-полигамка,
Но святая на иконе.
Ты не девка-полигамка,
Но святая Парасковья,
Нас, купальщиков, встречай,
Где песок и молочай! [4:1, 65]
Таким образом, перед нами не омовение от греха, а осквернение святыни, в результате которого крещальные воды превращаются в образ
«многих вод» с сидящей на них великой блудницей из Апокалипсиса. В
таких водах и происходит анти-крещение, которое мы можем наблюдать в
стихотворении «Человек в воде», где герой предстаёт в бесовском образе.
Словно череп, безволос,
Как червяк подземный, бел,
Человек, расправив хвост,
Перед волнами сидел.
………………………………
Он размахивал хвостом,
Он притоптывал ногой,
И кружился колесом,
Безволосый и нагой. [4:1, 103]
67
Мы не выдумали смех,
он приходит словно враг,
ум его как бы орех,
не расколотый никак.
Над высокой чашкой горя,
где девичий слышен плач,
он сидит, шутя и споря
о причинах неудач: —
Положи свои ладошки,
дева, к сердцу положи,
кос червонные дорожки
на затылке завяжи.
Посмотри – мужчины ходят
одиноки по углам,
милой девы не находят –
как же это. Стыд и срам.
Полно плакать. Тише, тише.
Надевай чулок повыше,
отворяй скорее дверь,
будут радости, поверь.
Дева плачет и тоскует,
из кубышки воду пьет,
на ладошки дева дует
и ответа не дает.
5. Стихотворение Н. Заболоцкого «Искушение» в контексте хри-
стианской онтологии, антропологии и сотериологии
Стихотворение «Искушение» является своеобразным центром поэзии Николая Заболоцкого, и от его понимания зависит интерпретация не
только раннего, но и позднего творчества поэта. Центральными темами
«Искушения» являются темы смерти и бессмертия, поэт пытается проникнуть в тайну посмертной судьбы человеческого тела. Расшифровать сложный смысловой код этого стихотворения возможно, поместив его в силовое поле христианской философской и богословской мысли.
Стихотворение «Искушение» [4:1, 83–85], входящее в состав сборника «Смешанные столбцы», имеет два варианта. Первый вариант, впоследствии существенно переработанный Заболоцким, состоял из двух главок, в первой из которых перед нами разворачивается своеобразная мистерия искушения героини стихотворения «смехом», вторая же главка содержит сюжет искушения героя стихотворения смертью. Окончательный вариант стихотворения - своего рода контаминация двух сюжетов, которые
претерпевают значительную трансформацию. Характерно, что первоначальный вариант стихотворения непосредственным образом соотносится с
названием стихотворения, во втором же (окончательном) варианте содержание текста связано с названием опосредованным образом, соотношение
«имени» стихотворения и его, так сказать, «тела» носит весьма опосредованный характер. Для целей нашего анализа необходимо привести реконструированный текст первого варианта стихотворения (для сравнения следом приведём и «канонический» вариант):
Искушение
(Реконструкция)
I
68
А веселый искуситель
продолжает: – Ей-же-ей,
брось печальную обитель,
косы рыжие развей,
начинай плясать на лавке,
расстегни свои булавки,
будь, как ведьма, хороша,
в пляске медленно кружа.
Дева быстро расстегнула
и булавки побросала,
встала милая со стула,
вся распухшая, как сало.
Стали мыши ее есть.
Смех смеялся: так и есть –
начинает только лесть,
месть кончает. Браво, месть!
Холмик во поле стоит,
Дева в холмике шумит:
«Тяжело лежать во гробе,
Почернели ручки обе,
Стали волосы как пыль,
Из грудей растет ковыль.
Тяжело лежать в могиле,
Губки тоненькие сгнили,
Вместо глазок – два кружка,
Нету милого дружка!»
Смех над холмиком летает,
И хохочет и грустит,
Из ружья в него стреляет,
И склоняясь говорит:
«Ну, малютка, полно врать,
Полно глотку в гробе драть!
Мир над миром существует,
Вылезай из гроба прочь!
Слышишь, ветер в поле дует,
Наступает снова ночь.
Караваны сонных звезд
Пролетели, пронеслись.
Кончен твой подземный пост,
Ну, попробуй, поднимись!»
Дева ручками взмахнула,
Не поверила ушам,
Доску вышибла, вспрыгнула,
Хлоп! И лопнула по швам.
И течет, течет бедняжка
В виде маленьких кишок.
Где была ее рубашка,
Там остался порошок.
Изо всех отверстий тела
Червяки глядят несмело,
Вроде маленьких малюют
Жидкость розовую пьют.
Была дева – стали щи.
Смех, не смейся, подожди!
Солнце встанет, глина треснет,
Мигом девица воскреснет.
Из берцовой из кости
Будет деревце расти,
Будет деревце шуметь,
Про девицу песни петь,
Про девицу песий петь,
Сладким голосом звенеть:
«Баю, баюшки, баю,
Баю девочку мою!
Ветер в поле улетел,
Месяц в небе побелел.
Мужики по избам спят,
У них много есть котят.
А у каждого кота
Были красны ворота,
Шубки синеньки у них,
Все в сапожках золотых,
Все в сапожках золотых,
Очень, очень дорогих...»
69
II
Смерть приходит к человеку,
Говорит ему: «Хозяин,
Ты походишь на калеку,
Насекомыми кусаем.
Брось житье, иди за мною,
У меня во гробе тихо.
Белым саваном укрою
Всех от мала до велика.
Не грусти, что будет яма,
Что с тобой умрет наука:
Поле выпашется само,
Рожь поднимется без плуга.
Солнце в полдень будет жгучим,
Ближе к вечеру прохладным.
Ты же, опытом научен,
Будешь белым и могучим
С медным крестиком квадратным
Спать во гробе аккуратном».
– Смерть, не трогай человека,
не хули прекрасный свет,–
отвечает ей калека,
бедным рубищем одет.
– В каземате у природы
бедный узник – я стою,
размышляю о погоде,
стены заступом дроблю.
А за толстыми стенами,
чувству внятный не вполне,
кто-то тихими шагами
приближается ко мне.
Друг далекий, друг прекрасный,
зову пленника внемли:
пусть рассыплется ужасный
каземат моей земли.
Все, что скрыто, позабыто,
недоступно никому,
пусть появится открыто
удивленному уму.
И над трупом всей природы,
над могилой жития
человек – дитя свободы –
бросит заступ бытия. –
Так сказав, старик поникнул,
напрягая чуткий слух,
и в ответ калеке крикнул
первый утренний петух.
Вздрогнув, выпрямились реки,
лес качнулся тяжело,
и над рубищем калеки
солнце красное взошло.
Смерть приходит к человеку,
Говорит ему: «Хозяин,
Ты походишь на калеку,
Насекомыми кусаем.
Брось житье, иди за мною,
У меня во гробе тихо.
Белым саваном укрою
Всех от мала до велика.
Не грусти, что будет яма,
Что с тобой умрет наука:
Поле выпашется само,
Рожь поднимется без плуга.
Солнце в полдень будет жгучим,
Ближе к вечеру прохладным.
Ты же, опытом научен,
Будешь белым и могучим
С медным крестиком квадратным
Спать во гробе аккуратном».
«Смерть, хозяина не трогай, –
Отвечает ей мужик. –
Ради старости убогой
Пощади меня на миг.
Дай мне малую отсрочку,
Отпусти меня. А там
Искушение
(второй вариант)
70
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]