Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Автор. Произведение. Текст. Коллективная монография
.pdf
пользованных автором в предисловии, только три – с позитивной коннотацией, т. е. в целом вырастает именно образ врага.
Общими описаниями свойств фортуны и привычными сетованиями
по ее поводу Петрарка сполна отдает дань традиции. Его собственная идея
прорисовывается так: судьбой можно «управлять»; больше опасности человек должен ждать от процветающей фортуны; орудием победы над ней
может стать только и единственно добродетель-доблесть (virtus). Рассуждения Петрарки органически связаны с его большой гуманистической концепцией человека как центра мира и наилучшее творение Бога и природы.
В одном из самых ярких диалогов трактата, «О печалях и несчастьях»
(II.93), автор доказывает возможность одоления судьбы и обретения счастья через добродетель.
«Предисловие» можно назвать особой «единицей» петрарковского
текста и одновременно его зеркалом. Изложенные в нем суждения о судьбе
претендуют на концептуальную новизну сразу в нескольких пунктах: в отказе от следования авторитетам; непризнании средневековой традиции
«присвоения» материалов предшественников; в их прямой критике, смелой
заявке на новое, использовании в качества «материала» истории людей.
Цельной, философски разработанной и систематизированной, концепции
фортуны Петрарка не предложил. В ее описаниях обнаруживается влияние
стоицизма, в том числе – в выборе персонажей-участников диалогов. Но
Петрарка явно сместил центр внимания из поля общих суждений и понятий на человека, объявив его добродетели сильнее фортуны, а его слабости
– причиной подчинения ей.
Диалоги внутри каждой книги не имеют строгой тематической группировки, и логика их расположения – еще одна из загадок для исследователя. Чаще всего два-три диалога (порою четыре-пять, совсем редко –
семь-десять) на близкие темы, действительно, стоят рядом. Однако случается, что автор возвращается к уже поднятым вопросам через довольно
большое число текстов совсем на другие темы. Примерно десятая часть
диалогов вообще вне циклов, «одиночны». А циклы можно, в свою очередь, объединить в крупные темы: семейно-гендерные, эстетические, социальные, политические, религиозные, военные, этические, культурноантропологические и пр. Перед нами своего рода энциклопедический труд,
который, действительно, способен был дать ответы современникам
Петрарки на многие важные для их жизни и времени вопросы.
Роль и функции персонажей
В 122 диалогах первой книги идут разговоры, повторим, между вымышленными персонажами Радостью (Gaudium) и Разумом (Ratio), или
Надеждой (Spes) и Разумом, в 132 второй – Печалью (Dolor) и Разумом или
Страхом (Metus) и Разумом в соответствии с темой счастливой или несчастливой судьбы. Автор так объясняет в «Предисловии» к первой книге
свой выбор: «Четыре всем известные страсти – надежда или влечение, радость, страх и скорбь (двух последних в равной степени порождают и благополучие и неблагополучие) мечутся в человеческой душе в разные сто-
131
роны. А защищает душу, словно крепость, и потому всем четверым отвечает и разоблачает козни вопящих кругом врагов разум, вооружившись доспехами, призывая все свое мастерство и силу. Но также и с великой
небесной помощью».
«Степень присутствия» персонажей в диалогах неодинакова. От первого до последнего диалога участие в них принимает Разум; в 107 из 122
диалогов первой книги фигурирует Радость, становясь главным собеседником, настаивающим на своем в разговорах с Разумом; всего в 15-и –
Надежда; этот персонаж словно бы подытоживает многие беседы и «закольцовывает» первую книгу. Во второй книге Печаль ведет беседы в 122
из 132 диалогов, Страх – в 10-и. Очевидно, что пара «Радость» – «Печаль»,
есть главные собеседники Разума, а выражаемые при их помощи эмоции,
состояния, ожидания, опасения и устремления человека оказываются сферой главного внимания.
Имена персонажей, как в латинском варианте, так и в русском переводе могут ввести в заблуждение с точки зрения принадлежности к «сильному» или «слабому» полу. В латинском Радость (Gaudium) среднего рода,
Надежда (Spes) и Печаль (Dolor) – женского; в русском все они – женского
рода. Но за ними, как позволяют определить очень многие тексты, стоят
персонажи-мужчины. Ограничимся одним примером и несколькими отсылками. В диалоге «О цветущей жизни» (I.1) Радость и Надежда, говоря о
себе, заявляют, что «жизнь юношей (iuvenum) более беспечна и далека от
старости и смерти», чем жизнь стариков. Иными словами, здесь за персонажами стоят молодые люди. Дальше вновь упоминаются «юноши» (I. 2);
«мужи» (I. 5, 9), привлекаются сравнения из чисто мужского мира; широко
присутствует «мужская тематика»: «О ретивых конях» (I.31), «Об охотничьих собаках» (I.32), «О почетных званиях деловых людей (I. 47), «О воинской службе» (I.48), «О красивой жене» (I. 66), «О добром господине»
(I.85), «О царской и императорской власти» (I. 96), «О понтификате»
(I.107) и др. Такая же картина во второй книге.
Итак, все участники диалогов – представители мужского сообщества,
что, в немалой мере определяет лексику, тематику бесед, степень их накала, позицию автора трактата. Участники не имеют индивидуального «лица». Они ведут разговор от имени персон самого разного социального, политического, физического, возрастного статуса: школяров, понтификов,
рабов, господ, горожан, крестьян, молодых людей, стариков, здоровых и
больных персон, красавцев и уродов, любимцев фортуны и ее жертв, примерных отцов семейств и женоненавистников, азартных игроков и скопидомов; список можно продолжить. Их устами говорят современники
Петрарки, все те, с кем сталкивала его жизнь, за кем «предлагала» наблюдать со всем вниманием писателя и общественной личности.
Функции Радости/Надежды, Печали/Страха и Разума как персонажей диалогов
В уста Радости Петрарка ни разу не вкладывает культурных цитат
или выражений. Все его фразы, от чьего бы имени он не говорил, лаконич-
132
ны и просты, реплики в диалогах первой книги наполнены чувством ра-
1
достного восторга. Вот первый разговор, где собеседники обсуждают вопрос о телесной красоте (I.2). Радость заявляет раз за разом, что красота
его тела «исключительная», «отличная», «изысканная», «удивительная»,
«великая», «редкая», «общеизвестная», «до сих пор несравненная», «необыкновенная». В восклицаниях мы слышим непомерную радость и понимаем, что за ними стоит столь же непомерное самолюбование. Диалог за
диалогом из уст Радости слетают фразы «мне нравится», «меня радуют»,
«я восхищаюсь», «я чрезвычайно наслаждаюсь», «я очарован», «меня волнуют», «я жадно пользуюсь», « я охотно смотрю», «меня забавляют», «меня привлекают» (I. 40–41 «О картинах», «Об изваяниях» и др.). В завершающем разговоре на тему счастья Радость пять раз повторяет, что он
«счастлив», добавляет, что «счастлив в душе», и «сам себе» кажется счастливым» (I.108).
Иными словами, функцию литературного персонажа, олицетворенную именем, Радость представляет очень точно: восхищается, радостно
волнуется, наслаждается, тешится, гордится. Все его фразы выдают
настроение эйфории и полного довольства собой и жизнью. Это очень показательный знак эпохи, наступающего нового времени: человек обретал
уверенность в себе и возможность счастливого устройства жизни. Возможно, был при этом самонадеян, что и бросалось в глаза внимательному
свидетелю эпохи в лице Петрарки.
На первый взгляд, собеседники Разума выглядят совершенно «нетронутыми» образованностью. Радость произносит короткие фразы, на
протяжении разговора часто повторяет собственные слова почти без изменений. Примерно также ведут себя другие персонажи, возможно, чуть
«разговорчивее» время от времени становится Печаль. Они практически не
называют имен классических авторов, не припоминают каких-то культурных или исторических фактов и т. д.
Кажется, что данные наблюдения только подтверждают давно сделанное заключение: Разум – суть Петрарка; можно добавить, если и не
полный его автопортрет, то отражающий многие черты и характеристики
поэта, в том числе – его высокую образованность.
Однако при погружении в смыслы текста картина становится сложнее. Радость нередко говорит от лица таких людей, которые не могут не
быть хотя бы в «обычной» степени образованными. Среди них – римские
папы (I.107), императоры (I.96), знатные синьоры (I.48, 95,99,104), писатели (I.44), обладатели ученых званий и титулов (I.45–47), школьные учителя
(I.80), музыканты (I.23). Подобных же персон представляет в ряде разговоров второй книги Печаль (II. 33–41, 71–73, 78-79, 81–82, 84, 88, 129)1.
Сюда присоединяется еще несколько наблюдений, позволяющих по
репликам Разума составить определенную картину относительно уровня
Здесь и далее в скобках называются номера книг и диалогов трактата Петрарки. Рим-
ская цифра означает первую или вторую книгу, арабская – номер диалога.
133
образованности его собеседников. Так, Разум в цитированном уже первом
1
диалоге (I.1 «О цветущем возрасте») вспоминает Цицерона и Вергилия, а
далее еще многих и многих авторов, не пускаясь ни в какие комментарии
по их поводу, т.е. полагает, что называемые имена о чем-то говорят собеседнику. Затем на протяжении всех разговоров и с Радостью, и с Печалью
в этот ряд в речах Разума встает, также без объяснений, очень много представителей культуры и исторических личностей разных веков. Ясно, что
такое возможно, если собеседники понимают друг друга и их не затрудняет содержание беседы.
Более того, и при разговорах, которые Радость или Печаль ведут от
имени разных «лиц», Разум не однажды-дважды, а многократно-привычно
вопрошает или напоминает: «ты же читал» / или «ты, конечно, читал». Он
приглашает «вспомнить» того или иного исторического персонажа, событие,
высказывает дидактические пожелания типа «Пусть придут на ум следующие
определения…» и далее называется имя автора, давшего определение (I.9).
Впервые мы наталкиваемся на подобные обращения в диалоге «О телесных
силах» (I.5), в котором Разум, доказывая, что силы физические со временем
тают и потому не могут служить большим поводом для гордости собой, говорит: «Вспомни (курсив мой – Н.Д.), как в старости жаловался на свои силы
тот очень сильный человек, о котором я уже два раза упоминал»1. Речь шла о
греческом силаче Милоне. Вспомнить может только собеседник, который
хоть сколько-то знает греческую историю, читал, скажем, «Аттические ночи»
римского автора Авла Геллия, где приведена история этого атлета. Либо, как
минимум, не раз слышал об этом от учителей.
Печаль, главный собеседник Разума при обсуждении вопросов о
средствах против враждебной фортуны, как и Радость, тоже достаточно
образован, но в речах прост и лаконичен. В начальном разговоре «О некрасивости тела» мы слышим: «Я печален из-за того, что природа седлала меня некрасивым» (II.1). И дальше: природа «не дала», «отказала», «лишила», «я» – очень мал ростом /худ / некрасив и пр. В других диалогах Печаль самоотверженно признается в собственных недостатках, промахах
или плохих качествах: «меня жжет сильный позор», «мне стыдно и досадно, что я похвалил недостойного человека». Даже беглая выборка показывает, что Печаль вполне соответствует своему аллегорическому имени.
Однако он рисуется в своих чувствах как более сложный персонаж в сравнении с Радостью. В Печали сочетаются противоположные качества, вроде
терпения и житейской мудрости, с одной стороны, пессимизма, зависти,
подозрительности, безмерной властности, гордыни, наслаждения местью, с
другой. В данном случае тоже очевиден определенный срез жизни и самочувствования современников Петрарки.
Реплики персонажей «второго плана», каждому из которых представлено участие в полутора десятках диалогах, Надежды и Страха, также
Francesco Petrarca. De remediis utriusque fortunae. Cremona, 1492. P.15. (далее: Frances-
co Petrarca. De remediis).
134
вполне соответствуют по содержанию их именам-«страстям». Добавим,
что в речах каждого из собеседников Разума живет век автора трактата с
его надеждами и страхами, радостями и печалями; проступают и общечеловеческие настроения, характерные для времени «средней длительности»,
не только эпохи создания трактата.
Функция Разума прорисовывается несравнимо более многозначной,
чем его собеседников. Разум реагирует на реплики собеседника или отвечает на заданный им вопрос пространно, убежденно, добавляя в каждой
следующей фразе новые доводы и аргументы, примеры, факты, разбавляя
суждения пословицами и побасенками, стихотворными строками и целыми
«новеллами». За ним всегда остается последнее слово. Исключений мало:
напористость Разума чуть-чуть снижается при обсуждении стихийных
бедствий или вопросов вроде изгнанничества и смерти на чужбине (II. 54,
58,67, 91, 125).
К полному согласию Разум и его собеседники не приходят практически никогда; к частичному – в десятке случаев на все 254 беседы; всего
дважды или трижды, в беседе со Страхом, Разум вынужден «развести руками», признавшись, что невозможно подобрать «лекарство», обещанное в
начале книги для каждого повода.
Характер и основные способы внутренних связей между диалогами
С точки зрения организации теста любой диалог трактата внешне похож на вопросы-ответы в средневековых учебниках, в которых ученик
«озвучивает» краткий вопрос, а учитель дает на него пространный ответ.
Правда, Радость/Надежда или Печаль/Страх не задают вопросы, они делают
уверенные, часто даже самоуверенные, заявления о своих чувствах, ценностях, общественном положении, позиции, отношении к жизни, людям, трудам, досугу, произведениям искусства и пр. А Разум реагирует на них.
Радость/Надежда или Печаль/Страх произносят от 1–3 до 10–15
кратких реплик в зависимости от объема диалога. Например, «О драгоценных камнях» – один из самых больших и ярких текстов в трактате. В нем
Радость подает 7 реплик на 10,5 страниц (современного стандартного формата). А всякий ответ Разума занимает около двух страниц. По существу,
читателю предлагается внушительный монолог. И превратить такой монолог в увлекательное чтение было непростой задачей. Петрарке это удалось
при помощи самых разных приемов, обнаруживших важный общий момент – внутреннюю связь между диалогами.
Анализ позволил выделить несколько вариантов связи. Самый частотный – отсылки к ранее сказанному, напоминания о нем. Они оформляются простыми короткими фразами типа: «о чём только что говорилось»
/ «о чем я только что сказал» (I. 3, 29, 43, 49, 76, 85; II, 2, 14, 19, 22, 36, 87,
106); «об этом я говорил раньше», «упоминал» выше/недавно/чуть раньше
(I.15, 63; II 24, 53, 63, 75, 79, 119,121); «об этом я уже говорил» (I.66, 110;
II. 3, 24,81, 90, 108, 121, 123); «когда об этом шла речь» (II. 121, 125). По
смыслу все фразы взаимозаменяемы, на содержание диалогов не влияют,
но реально «сцепляют» их, нередко через очень большие «расстояния».
135
Например, в диалоге «О замечательной красоте детей» (I. 72), реагируя на
слова Радости о том, что его сыновья необыкновенно красивы, Разум говорит так: «Если после моего объяснения ты усвоил, что и к собственной
красоте нужно относиться равнодушно, то поймёшь, какую цену нужно
давать красоте детей». Первая часть фразы отсылает к диалогу «Об исключительной красоте тела», в котором была поднята тема «собственной красоты» (I.2), то есть к самому началу трактата. «Мостик» переброшен через
70 диалогов.
Нередко Разум предпочитает напомнить о разговоре, имевшем место
ранее, с употреблением местоимения «мы». Скажем, рассуждая о дорогих
сосудах, Разум напоминает: «После того, как Помпей совершил триумф в
Италии (о чём мы говорили), это сумасбродство было перевезено в город
Рим из Азии» (I.38). Речь идет о моде на сосуды из драгоценных камней.
Петрарка не один раз в трактате заговаривает о вредности увлечения чужеземными обычаями, связанными с роскошью, как в прошлом, так и в
настоящем. И этим «мы» он явно приглашает читателя согласиться с ним,
очередной раз мысленно вступить в беседу, разделить мнение Разума.
Так же во «множественном числе» он ведет разговор о статусах:
«Сам Септимий Север, о котором мы выше говорили, происходил из всаднического сословия» (II.5 «О безвестном происхождении»). В данном случае Разум в беседе о незнатном происхождении отсылает к предыдущей
теме – о безвестной родине (II.4 «О безвестной родине»). Эти диалоги, которые можно отнести к числу самых ярких и гуманистически насыщенных
в трактате, сами по себе обсуждают две стороны одного вопроса, и дополнительно связываются напоминанием о персоне, которая там и здесь послужила примером.
Иногда Петрарке важно указать, где именно его герой уже фигурировал. Скажем, в диалоге «Об одежде и уходе за телом» (I. 20) Разум приводит в пример римского принцепса (императора) Августа, хваля его неприхотливость в одежде. Фраза звучит так: «Но богатейший из людей Август, которого я упомянул в третьем диалоге…». Можно привести еще
один яркий образец «подхватывания» темы одного диалога другим. В книгу первую помещен очень резкий диалог «О понтификате» (I.107), где Радость на протяжении всей беседы заявляет, что счастлив и горд тем, что
избран папой, а Разум в реформаторском тоне критикует и пути прихода к
высшей власти в церкви, и самих пап. Следом идет диалог «О счастье»
(I.108). В ответ на первую же реплику Радости, что он счастлив, Разум, явно продолжая прежний разговор, парирует: «Ты полагаешь, что счастье
приносят понтификат, власть или могущество и богатство? Ошибаешься:
они не делают человека ни счастливым, ни несчастным, но лишь обнажают
и обнаруживают счастье или несчастье».
Время от времени Разум напоминает собеседнику (Радости, Печали) о
том или ином его высказывании, восклицании. И это тоже активно связывает тексты между собой. Приведем два-три коротких фрагмента. Первый – из
диалога «О выходе из тюрьмы» (I. 89). «Радость. Я радуюсь тому, что вы-
136
шел из тюрьмы. Разум. Только что ты радовался тому, что достиг гавани, а
теперь радуешься тому, что вышел из гавани». Слова «только что» отсылают к реплике Радости в диалоге «Об обетах, данных перед плаванием»
(I. 88), который действительно предшествует рассматриваемому.
Такие отсылки-напоминания собеседнику со стороны Разума о его
предыдущих словах достаточно часто встречаются в книге второй (II. 15, 16,
19, 20, 22, 44, 51, 53, 59), гораздо больше, чем в первой. В разговорах с Печалью задача утешения и поддержки сочетается с постоянно присутствующей в подтексте идеей рационально / через доводы разума оценить ситуацию, не поддаваться чувству отчаяния и паники. А это требует указать среди прочего и на типичность, повторяемость, схожесть той или иной ситуации. Как правило, новый диалог, отсылая к более раннему тексту, углубляет
характеристику персонажа, добавляет деталей, обобщает суждения.
Есть еще одна любопытная особенность, указывающая на «многослойность» связей внутри текста: нередко Разум в своих отсылках имеет в
виду не один диалог, а два-три, а то и более. Приведем пример. Диалог «О
дружбе с правителями» (I.49) посвящен острой теме службы правителю и
характеру отношений с ним. В ответ на очередное заявление Радости, какую большую пользу он приносит правителю, Разум не без иронии комментирует: «Ты, конечно, имеешь в виду птицеловство и охоту. О тех, кто
ревностно предан этим занятиям, я подробно рассказал в одной из предыдущих бесед. А может, ты говоришь о военной службе, о которой я только
что рассуждал?». Перед нами – двойная отсылка – к «одной из предыдущих бесед», довольно далеко отстоящей от диалога, в которой Разум саркастически отзывается об охоте как одном из самых диких и никчемных
занятий (это I.31), и к «только что», т. е. к разговору о дружбе с правителями в теме «О воинском достоинстве» (I.48), где комментарии главного
персонажа тоже очень критичны.
Сами такие отсылки не просто напоминают читателю о темах, они
возвращают его к соответствующим мнениям и оценкам, т. е. связывают
тексты еще и содержательно. Оба названных диалога резко сатиричны, почти инвективны по тону. И указание на них позволяет автору подводить
все более прочный фундамент под свои социальные или политические
оценки, полнее раскрывать собственную позицию. Проанализированный
вариант связи текстов также более частотен во второй книге, где «мостики» чаще перекидываются к двум-трем ближним диалогам.
В целом, частота отсылок к другим текстам неодинакова в первой и
второй книгах: в первой на 122 диалога приходится 22 упоминания или адресации к предыдущим разговорам. Значит, «отсылочно» связаны между
собой каждые шесть текстов, во второй отсылок много больше – 58, т. е.
каждый второй-третий диалог имеет внутреннюю перекличку с другими.
Эта перекличка нарастает к концу книги, последние десять-пятнадцать
текстов связаны друг с другом неразрывно.
Еще один уровень связи можно назвать историческим. Имеются в
виду обращения к читателям через напоминания о римском прошлом как
137
«вашем» или «нашем», т. е. общем для Петрарки-Разума и его собеседни-
1
ков. Уже один из начальных диалогов, который имеет название «О красноречии» (I.9), содержит определение «ваши» по отношению к римским деятелям: «Оно-то (красноречие. – Н.Д.) и привело некоторых к гибели, как из
числа греков, так и из ваших (et Grecorum et vestros), и этого не станут отрицать ни Демосфен, ни Цицерон, ни Антоний». «Вашими» названы знаменитые римские граждане и деятели, отделенные от древних греков как
представителей не-римского прошлого. Цицерон как «наш» (Cicero noster)
пройдет через многие диалоги, порою дважды-трижды встречаясь в одном
тексте (I.23 «О приятности музыки», I. 42 «О коринфских вазах»; II.98,
114). Рядом с ним встанут еще 30–40 писателей и деятелей римской античности. Из авторов «нашими» / «вашими» называются – Овидий, Катулл,
Проперций, Тибулл, Вергилий, Лукреций, Гораций, Ювенал, Апулей (I.68),
чаще или реже упоминаемые в диалогах. В диалоге «О писательской славе» (I.44) они вместе названы «вашими писателями», опять же рядом с
«греками».
«Ваши» / «наши» встречаются, по рабочему подсчету, в каждом
седьмом диалоге первой книги и в каждом десятом второй1. Определение
«живeт» и активно «работает» в текстах вплоть до конца трактата, последний раз используясь в диалоге «О стремлении умереть со славой» (II.130),
в котором Разум в очередной раз привычно называет Вергилия «вашим поэтом». Таким образом, вся римская античность под пером Петрарки начинает играть роль культурного фундамента диалогов.
Третий вариант связи можно обозначить как содержательно-
смысловой, содержательно-продолжающий тему. Например, в двух
начальных диалогах первой книги (I.1–2) речь идет о красоте и здоровье. И
во второй беседе Разум, в ответ на слова Радости, что у того со здоровьем
всё благополучно, говорит: «Тут я повторил бы всё, что сказал раньше о
внешнем виде». Ясно, что читатель поймет эту фразу, ее прямые и скрытые
смыслы, только если он будет знаком с предыдущим текстом. Примеры такой связи обнаруживаются не только в первой, но и во второй книге, они
ситуативны и представлены почти одинаковым числом отсылок.
Не менее выразителен подтекстово /затекстовый тип связи. Возьмем для примера два диалога – «О говорящих птицах» (I.64) и «О знатности супруги» (I.65). Приведем фрагмент из второго диалога. «Радость. Я
взял знатную жену. Разум. Лучше бы ты завёл в доме сорок и попугаев, да
ещё сов и филинов. Они будут кричать, а жена – браниться; они чтонибудь сообщат, а жена разнесёт повсюду. Но их можно выгнать, а её
нельзя». Без знания предыдущего диалога («О говорящих птицах») нельзя
даже догадаться, что содержательно он «присутствует» в данной цитате,
поскольку к нему нет отсылок. Глубина иронии становится ясна тогда, когда прочтешь тексты один за другим. В первом автор вполне благодушно и
См.: De remediis. I. 9, 14–15, 22–23, 30, 37, 42, 44, 46, 52, 57, 63, 65, 68, 72, 95, 112; II. 5,
9, 13, 72, 75, 98, 106, 114, 119, 126, 130.
138
с симпатией рассказывает несколько историй о говорящих птицах. Во вто-
1
ром, чтобы обозначить свое отношение к женитьбе на девушке из знатного
семейства в ситуации неравного брака, подчеркивает не только ее говорливость, но и большую несдержанность по поводу домашних неурядиц,
которые она, хуже птиц, «разносит» повсюду. В случаях подобной связи
«расстояния» между диалогами могут быть и совсем малыми, и весьма
значительными.
«Сквозным» видом связи, в разной степени представленным в первой
и второй книгах, можно назвать напоминание, что трактат призван изготовить и дать читателю «лекарство», что его главный персонаж Разум занимается «врачеванием». То в одном, то в другом месте он при случае повторяет слова, вроде произнесенных в диалоге «О растерянности неспокойной
души»: «Как больное тело часто валится на ложе, так больная душа опирается на советы» (II.75). В первой книге интересующее нас слово-сигнал
«лекарство» употребляется в четырех случаях. Дважды, когда речь заходит
об «излечении» от повального увлечения живописью и скульптурой (I.40–
41). Затем многострочная сочувственная «пропись» предлагается в «рецепте», когда описываются средства-лекарства, способные излечить от
страстной любви (I.68). Самые строгие рекомендации даются Разумом, когда требуется доказать, что не стоит стремиться к царской и императорской власти (I.96) и рекомендуются лекарства, которые помогут излечить
это стремление. В последнем случае Разум признает, что результаты могут
быть получены нескоро, «хотя я обещал быстродействующие средства».
Гораздо более востребованным оказывается понятие «лекарство» во
второй книге, где речь идет о несчастливой фортуне. Там 20 диалогов связано в прямом смысле с темами болезней, и еще 15 – со страхом смерти, т. е.
с самыми главными и общими для всех средневековыми телесными бедствиями и состояниями души. Здесь слово «лекарство» во всех его значениях призвано не только вести читателя от диалога к диалогу, но и в прямом
смысле слова давать надежду на улучшение физического и духовного состояния. Задачу выполнить главное писательское обязательство («Я ведь
пообещал лекарство для души, – II.84 «О подагре») Петрарка – Разум выполняет последовательно, подкрепляя его использованием и самого слова.
Примеры как способ связи
Самую живую и непосредственную связь диалогам обеспечивают
примеры, в которых фигурируют одни и те же исторические лица, литературные или мифологические персонажи. «Главных героев» оказывается
четыре: Август Цезарь, Юлий Цезарь, Александр Македонский, Сципион
Африканский Старший. Основатель Римской империи и одна из центральных фигур древней истории Август Цезарь (63 до н. э. – 14 н. э.) в первой
книге фигурирует 20 раз; во второй – 15 раз1. Петрарке были отлично известны труды большинства авторов, писавших об Августе и его эпохе:
De remediis. I. 18, 20, 21, 24, 25, 30-32, 37,39, 41–42, 64, 79, 85, 96, 108, 110, 117-118 ; II.
4, 19, 23, 24, 52, 61, 62, 78, 79, 84, 86, 90,91, 125, 131.
139
Светоний, Ливий, Флор, Юстин, а также Вергилий, Гораций, Овидий и др.
Примеры с Августом интересны прежде всего тем, что в них слышится
живое биение италийской жизни. Петрарке важен не «антикварный» римский принцепс, не отвлеченное воплощение всех добродетелей, а исторический и культурный пример, способный помочь в решении горячих вопросов времени, среди которых – политическое и публичное поведение
представителей высшей власти, в том числе – императоров. Обращения к
Августу насыщают текст культурным содержанием, делают литературно
ярким, многоцветным, интересным для чтения, оставляя при этом «меты»
в сознании читателя. Одновременно они «преподают урок» критического
взгляда на власть и ее носителей. Актуальность таких уроков не исчерпывается эпохой Петрарки. В этом можно искать одно из объяснений популярности его сочинения в последующие столетия.
«На круг» принцепс Август «присутствует» в каждом восьмом диалоге, и читатель, словно бы заново, правда, вразбивку, перечитывает страницы его истории жизни. Августа эти диалоги то хвалят, то порицают, то
одобряют, то критикуют, то рассказывают о его подвигах, то о страхах, то
о болезнях, то об увлечениях, то о семье, то о друзьях, то о происхождении, то о месте упокоения. Диалоги, благодаря живому присутствию Августа и остальных героев, наполняются жизнью, которая поворачивается то
одной, то другой стороной, разворачивается единым полотном «человеческой комедии».
При этом Петрарка избегает монотонности в «ритмах» обращения к
примерам. Ему важно их разнообразие, порою – многочисленность, порою
– экзотичность, но почти всегда – насыщенность живыми сведениями и деталями. Петрарке, судя по его частным признаниям, приходилось себя
сильно сдерживать в диалогах, потому что о каждом герое он собрал множество материалов, насколько это было возможно в то время.
Четыре главных героя примеров первой и второй книги достаточно
прочно соединяют диалоги между собой. Заметим попутно: собранные по
материалам всего трактата сведения и проведенные подсчеты показывают,
что приоритетными для Петрарки являются истории людей римской эпохи
не только первого, но и «второго ряда» (от 10 до 20 упоминаний на трактат). В их составе Катон Цензор, Гай Марий, Помпей Великий, Калигула,
Нерон, Катилина. Всего римских персон, приведенных в пример, в диалогах больше сорока.
В целом примеры отличает высокая степень исторической достоверности, реализм, светский характер. И это связывает диалоги единой концептуальной линией. Среди личностей практически нет средневековых
святых, совсем мало библейских персонажей. Пример у Петрарки не только извлекается из сочинений светских писателей, чаще всего языческой
древности, он и излагается на языке другой, светской культуры, имеет в
виду ситуации светской, повседневной жизни, находится «вне поля» узкой
религиозно-проповеднической дидактики. Взгляд Петрарки сосредоточен
на реальной, земной жизни общества и составляющих его индивидов.
140
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]