Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Автор. Произведение. Текст. Коллективная монография
.pdf
1
2
То и празднуют нынче везде,
что Его приближенье, сдвигая
все столы. Не потребность в звезде
пусть еще, но уж воля благая
в человеках видна издали,
и костры пастухи разожгли.
Валит снег; не дымят, но трубят
трубы кровель. Все лица как пятна.
Ирод пьет. Бабы прячут рябят.
Кто грядет – никому непонятно:
мы не знаем примет, и сердца
могут вдруг не признать пришлеца. (II, 281–282)
В этих строках присутствует не только Рождество, то есть первое
пришествие Христа, но и второе пришествие, апокалипсическое время.
Совершенно верно отметила это А. Сергеева-Клятис в своем анализе стихотворения: «Приближение праздника осознается и описывается как приход в мир Спасителя. <…> Но люди не знают Христа, они боятся Его прихода. Именно поэтому он приобретает признаки второго пришествия –
Апокалипсиса. “Трубы кровель” <…> напоминают о трубах архангелов,
возвещающих о конце мира».1 Но конец мира еще не наступает. Происходит осознание чуда Рождества, чуда Благой вести, чуда спасения. Сердце
все-таки узнает истину, минуя отравленный атеизмом рассудок.
Но, когда на дверном сквозняке
из тумана ночного густого
возникает фигура в платке,
и Младенца, и Духа Святого
ощущаешь в себе без стыда;
смотришь в небо и видишь – звезда. (II, 283)
«Пустота наконец-то заполняется – оставшись наедине с самим собой, человек оказывается способным не только вместить Младенца и Духа
Святаго в своем сердце, – пишет А. Сергеева-Клятис, – но еще и почувствовать себя самого творением и частицей родившегося в эту ночь Христа»2. Лучше в данном случае сказать, что человек остается наедине не с
самим собой, а наедине с Богом. Именно поэтому человек становится способен узреть, понять и принять чудо – чудо Рождества. И не только его!
Ощущение в сердце Духа Святаго – это уже и Пятидесятница. Таким обра-
Сергеева-Клятис А. Суета, пустота и звезда… // Иосиф Бродский и мир. Метафизика.
Античность. Современность. – СПб., 2000. С. 264.
Там же.
111
зом, перед нами в этом стихотворении сквозь морок жуткой обезбоженной
1
2
3
действительности, советской «тьмы египетской», высвечивается альфа и
омега Благой Вести, Евангелия. В мир входит вечность, время и пространство преображаются в эонотопос. «Механизм Рождества» преодолевает
всякое неверие и сомнение. Свет Звезды прорезает любой мрак.
4. Теодицея С. Липкина
Проблема теодицеи, так или иначе, касается каждого человека, сталкивающегося с проявлениями зла. Поэту, как никому другому, дано видеть, чувствовать, переживать трагичность существования. В художественном мире крупнейшего, в должной мере ещё не оценённого поэта
Семёна Липкина, чей творческий путь охватывает период с 30-х годов ХХ
века по начало ХХI, «теодицея», на наш взгляд, наиболее яркая, решённая
положительным образом. Сам поэт говорил, что его более всего интересуют две вещи: история и Бог. А это и есть предмет теодицеи. Бог и история
– это постоянная память о Творце и творении, падениях и восстановлениях, о смерти и преодолении её. Поэтическая теодицея реализуется в
амартологической и сотериологической поэтике при постоянной соотнесённости с историческим и эсхатологическим модусами бытия.
Семён Липкин – поэт библейской мудрости. Творчество для него
есть выполнение завета Творца, исполнение своего богоподобия. Здесь
осознание и великой славы человека, и величайшей ответственности за результат своего творчества, в данном случае, за свои слова. Поэт говорил:
«Поэзия, – в особенности наша, русская поэзия, – немыслима без Бога»1.
Поэтому основным его творческим методом является типологическая экзегеза. Сергей Аверинцев в статье «Ответственное Свидетельство» писал:
«Уже в ранних стихотворениях С.И. Липкина ... ясное осмысление жизненного опыта предстаёт неотделимым от мысли о Боге; и мысль эта, источник всякой ясности ума и души, остаётся и позднее сердцевиной его
поэзии... Слово этого поэта дорого ... и тем, что оно – в самом точном
смысле свидетельство современника... И с тем прошедшим путём человечества, современником которого С.И. Липкин уж никак не был, он связан
не просто умственным воображением, но сыновней памятью сердца, обретающей в переживании интимную конкретность»2.
Семён Израилевич писал: «Самые лучшие литературоведы – бого-
словы, будь то иудейские или христианские, буддийские или мусульманские. Для них слово не равно предмету, слово есть тайна»3. Эта тайна есть
и в его поэзии, особенно в поэтическом «богословском тексте». Думается,
Липкин С. Карьера Затычкина // Липкин С. Квадрига. М.: Изд-во «Анраф», Изд-во
«Книжный сад», 1997. С.292.
Аверинцев С. Ответственное Свидетельство // Липкин С. «Угль, пылающий огнём...»:
Воспоминания о Мандельштаме. Стихи, статьи, переписка. Материалы о Семёне Липкине. М.: Рос.гос. гуманит. ун-т, 2008. С.288.
Липкин С. Карьера Затычкина // Липкин С. Квадрига. М.: Изд-во «Аграф», Изд-во
«Книжный сад», 1997. С.290.
112
что поэт с лёгким сердцем подписался бы под следующими словами архи-
1
2
мандрита Киприана Керна: «Способность творить дана человеку, и ему она
нужна, чтобы оправдать религиозно своё ... назначение. Боговдохновенность не ограничивается только рамками Священного Писания... Боговдохновенность касается всякого пророка. А искусство есть пророчество»1.
С. Липкин ясно осознавал такое пророческое призвание искусства. Любое
событие наполнено провиденциальным смыслом. Надо лишь иметь особый
орган чувств. И каждый может стать пророком:
Ты понял, что распад сердец
Страшней, чем расщеплённый атом,
Что невозможно наконец
Коснеть в блаженстве глуповатом,
Что много пройдено дорог,
Что нам нельзя остановится,
Когда растёт уже пророк
Из будничного очевидца. (С. 106)
О. Мандельштам мечтал об идеальном читателе, который является
собеседником поэта. Для Липкина таким собеседником был Бог. В стихотворении «Беседа», написанном в 1942 году, поэт среди вопросов, которые
являются и исповедью, задаёт и такой: «Я словами играл и творил я слова,
/ И не в том ли повинна моя голова?»2 (С.34). Осознание, что слово может
быть сильнее, важнее, выше дела, а, следовательно, и страшнее, и греховнее требует предельной ответственности от поэта. Это стихотворение глубочайшее в своей религиозной простоте. Что значит беседа человека с Богом? Если Бог слышит тебя, а ты Бога, – значит восстановлено богообщение, т. е. восстановлено эдемское состояние человека. Рай обретается в аде
войны! Бог (Христос) сходит в ад, взяв на себя грехи мира, чтобы вывести
оттуда достойных и ввести их в рай. В стихотворении нет ни слова ни об
аде, ни о рае, ни о Христе, но всё стихотворение именно о спасении. Через
всё стихотворение проходит покаянное вопрошание человека-поэта, поэтапророка о своём грехе, а заканчивается оно так:
- Но когда же, о Боже, его искуплю?
- В час, когда Я с тобою в беседу вступлю. (С. 34)
А беседа уже состоялась, следовательно, уже искуплен и прощён
грех, восстановлен падший Адам!
Киприан (Керн), архимандрит. Антропология св. Григория Паламы. М.: Изд-во «Па-
ломник»,1996. С.380.
Тексты стихотворений даются по книге: Липкин С. Воля. – М., 2003; в скобках указы-
вается номер страницы)
113
В другом стихотворении военной поры – «Имена», написанном в
окопах Сталинграда, Семён Липкин разворачивает перед читателем философско-поэтическую притчу на основе библейского сказания из Книги Бытия о том, как Адам нарекал имена всем тварям: «Работа была для Адама
трудна: / Явленьям и тварям давал имена» (44). И в этом стихотворении
говорится о страшной ответственности Адама-поэта за слова и мысли:
Всеобщая ночь приближалась к садам.
«Вот смерть», – не сказал, а подумал Адам.
И только подумал, едва произнёс,
Над Авелем Каин топор свой занёс. (С. 45)
Интересно, как Липкин гениально просто показывает, что смерть не
является творением Бога. Адам дал имена всему сотворенному. Смерти
ещё не было, но было уже грехопадение (дети у Адама и Евы родились уже
после изгнания из Рая). Смерть – это «творение» человека, так как она
следствие грехопадения, а грехопадение – следствие человеческого своеволия. В стихотворении Адам через метафору «ночь – смерть», ставшую
возможной именно после грехопадения, делает смерть реальной. Таким
образом, зло, царящее в мире, – смерть, убийство, страдание – дело рук
(мыслей, слов) самого человека. Реальный поэт, Семён Липкин, погружённый в ад войны, не только не возлагает ответственность за царящее зло на
Бога, не только не ропщет на Него за то, что допустил это зло, но… открывает Его, встречает Его, заключает с Ним договор, как ветхозаветный праотец и пророк:
Если в воздухе пахло землёю,
Или рвался снаряд в вышине,
Договор между Богом и мною
Открывался мне в дымном огне. (С.60)
Встретить Бога в разрыве снаряда дано избранным. Но более странным, парадоксальным выглядит явление Бога в «пламени газовен», которое мы видим в стихотворении «Моисей»:
Тропою концентрационной,
Где ночь бессонна, как тюрьма,
Трубой канализационной,
Среди помоев и дерьма,
По всем немецким и советским,
И польским и иным путям,
По всем печам, по всем мертвецким,
По всем страстям, по всем смертям,-
114
Я шёл. И грозен и духовен
1
Впервые Бог открылся мне,
Пылая пламенем газовен
В неопалимой купине. (С.158–159)
Что удивительно в этом стихотворении? Как правило, события современности поверяются библейским откровением. Липкин делает обратное. Ужаснейшую реальность, утратившую даже намёк на какую-либо
справедливость – пламя газовых печей Освенцима и Дахау – поэт накладывает на куст Неопалимой Купины. Пророческий взор Моисея видит то,
что происходит в ХХ веке. Всевышний, открываясь ему, открывает и это
страшное откровение. Вернее сказать, Бог открывается в пламени предельного страдания. Здесь премудрость, ведущая уже не к ветхозаветному, а к
новозаветному Благовестию, но об этом чуть позже.
Итак, знать, более того, переживать страшное страдание и не отвергнуть Бога, не похулить Его – вот о чём свидетельствуют стихи Липкина.
Свидетельство это сродни свидетельству праведного Иова. Причём лирический герой Липкина – это Иов уже не стенающий, не задающий вопросов Богу: «За что?!», а Иов, смолкнувший перед глаголами Творца. Смысл
страданий раскрывается. Архиепископ Сан-францисский Иоанн (Шаховской) так писал о смысле страданий Иова: «…Господь усыновляет человека и причисляет его к Своему крестному пути правды в ветхом мире, и,
страдая за рабов Своих, страдает в сынах, распространяет пределы Своего
Страждущего Богочеловеческого Тела на тела всех сынов Своих и страдания Богочеловеческой Души Своей на их души. Так рождается новый мир.
Это великая тайна строительства Церкви, Нового Мира на крови Агнца и
агнцев /…/ И потому нет на земле высшей красоты, чем страдание правды,
нет большего сияния, чем сияние безвинного страдания»1. Разве не об этом
же говорится и в стихотворении Липкина «Иов»?
Живу в начале гнева Твоего,
Зерно труда и сева Твоего.
Болезный агнец хлева Твоего,
Я слышу громы гнева Твоего.
Я, агнец, пил из блюдца Твоего
Вино и солнце Уца моего.
Зачем же до Завета Твоего
Лишён я капли света Твоего?
Архиепископ Сан-францисский Иоанн (Шаховской). Тайна Иова. О страдании // Архиепископ Сан-францисский Иоанн (Шаховской). Избранное. В 2-х т. Нижний Новгород, 2000. Т. 2, С. 269
115
Лежу в тени чертога Твоего,
В проказе у порога Твоего.
Мой вздох предвестник хлеба моего,
Но плач исходит с неба Твоего. (С. 339)
Сам поэт, конечно, далёк от того, чтобы считать себя праведным, по-
добным Иову, но осмысление страданий происходит в этом ключе. Страдания Иова – пророчество о страданиях Искупителя. Таким образом, мы
снова выходим из Ветхого в Новый Завет, и это органично для поэтического мира Семёна Липкина. В его поэзии равно присутствуют и ветхозаветная пророческая мудрость, и новозаветная весть о Рождестве Спасителя.
Поэт стоит как бы на рубеже между двумя Заветами. Семёна Липкина
можно назвать «Симеоном Богоприимцем» в русской поэзии. Не порывая
корней с древним Израилем, Семён Израилевич не отвергает и Христа. И
здесь именно страдания и скорби Иисуса Христа и Его Пречистой Матери
являются мостом, соединяющим поэта с Ними. Страдания человека – это
страдания Богочеловека и Его Матери:
Когда Казанскою была,
По озеру не уплыла,
Где сталкивался лёд с волнами,
А над Невою фронтовой
Вы оба – Ты и Мальчик твой –
Блокадный хлеб делили с нами. (С. 298)
В стихотворении «Скорбь» перед нами образ Богородицы, скорбящей за весь род человеческий, но в этой всеобщности каждый не растворяется в безликой массе. Наверное, правильнее сказать, Богородица скорбит
не за всех, а за каждого. Такое понимание для Липкина – акт личного опыта. Потому поэт и имеет полное право исходить из него, исходить из собственных чувств и чувств своих близких:
Я не знаю, глядя издалече.
Где веков туманна колея,
Так же ли благословляла свечи
В пятницу, как бабушка моя.
Так же ли дитя своё ласкала,
Как меня моя ласкала мать,
И очаг – не печку – разжигала,
Чтоб в тепле молитву прочитать.
116
А кому Она тогда молилась?
Не ребёнку, а Его Отцу,
Ниспославшему такую милость
Ей, пошедшей с плотником к венцу.
Так же ли, качая люльку, пела
Колыбельную в вечерний час?
Молодая – так же ли скорбела,
Как теперь Она скорбит о нас? (С. 293)
Семён Липкин историю вообще воспринимает лично. Века, тысячелетия – это всё в нём, это всё его, и всё вершится здесь и сейчас: «Разве не
при мне кричал Исайя, / Что повергнут в гноище Завет? / Не при мне ль,
ахейцев потрясая, / Сказывал стихи слепой аэд?» (215). Такое переживание
времени вряд ли можно объяснить только тем, что Липкин всю свою творческую жизнь был и переводчиком, чьё перо заставляло говорить порусски седую древность минувших культур. Дело в другом. Обычное время для поэта – это то, чего нет: «и тому не раз я удивлялся, / что Ничто мы
делим на года», – читаем мы в этом же стихотворении. Время – это то, что
исчезнет: «Ангел в Апокалипсисе клялся,/ Что исчезнет время навсегда», –
такова концовка стихотворения. Взгляд Липкина на время, на историю
находится в точке исполнения времён. Это взгляд sub speci aeternitatis. То,
что достойно вечности, в вечности и остаётся, где нет ни прошлого, ни
настоящего, ни будущего, а всё просто есть. Поэт ощущает себя причастным вечности. Но в то же время он осознаёт, что необходимо быть достойным её. А мир вокруг – как раз наоборот – становится всё менее приближен к вечности, к Богу. Более того, мир, несмотря на течение времени, застрял в одной точке – самой страшной точке земной истории:
Смятений в мире было много,
Ужасней всех, страшней всего –
Две ночи между смертью Бога
И воскресением Его.
И ужас в том, что в эти ночи
Никто, никто не замечал,
Как становился мир жесточе
И как, ожесточась, мельчал.
………………………………………
Но мир по-прежнему плодился
И умножал число вещей…
Я тоже, как и вы, родился
В одну из тех ночей. (С. 208)
117
Мир забыл о воскресении и о Воскресшем, а значит, забыл и о суде и
Судии. Долг поэта напомнить об этом urbi et orbi. Семён Липкин, обращаясь к себе, говорит всем нам: «Страшись: твой главный час настанет / Для
истинного бытия, / Но на тебя, увы, не взглянет / Всевышний Судия» (438).
Поэт предельно взыскателен к себе. Написав сотни стихов, оценивает их
так: «А между тем служил я суесловью, / Владея немудрёным ремеслом, /
И слово не хотело стать любовью, / Чтобы остаться, как псалом» (214).
Здесь смирение и осознание того, что высший предел поэзии – молитва.
Это то, к чему призван стремиться поэт, иначе труд его напрасен. Этого и
жаждет Семён Липкин:
О, если бы строки четыре
Я в завершительные дни
Так написал, чтоб в страшном мире
Молитвой сделались они,
Чтоб их священник в нищем храме
Сказал седым и молодым,
А те устами и сердцами
Их повторяли вслед за ним… (С. 256)
Теодицея Семёна Липкина – это «теодицея» Авраама, ведущего сына
Исаака на заклание (смотри стихотворения «Размышления Авраама у
жертвенника», «Последняя ночь Авраама»), это «теодицея» Иова, открывшего в своём страдании Бога и через страдание «усыновлённого» Им, это
«теодицея» самого Бога – искупительная жертва Сына Божия. Семён Липкин в меру своих сил, своим творчеством нёс нам Благую весть о том, что
есть страдание невинных, но нет страданий напрасных.
Вообще присутствие Бога поэт чувствует во всём и всегда. Это редкий дар даётся человеку, который достоин такого дара, человеку способному преумножить данные дары-таланты, а не зарыть их в землю. Некогда
Марина Цветаева, а вслед за ней и Иосиф Бродский говорили, что поэт –
всегда многобожник, политеист. По крайней мере, пантеистический соблазн действительно подстерегает поэтов, упоённых красотой мира, а потому обожествляющих её. Но Семён Липкин счастливо избегает этого соблазна. Красота и смысл мира заложены Богом и освящаются Богом – вот о
чём свидетельствует поэт, его творческий акт исходит из эортологического
начала. Более того, это свидетельство более новозаветное, чем ветхозаветное, ибо в нём есть отзвук не только того, что мир сотворён «хорошо зело», но и евангельский свет преображения, а значит и спасения, т. е. в поэтическом мире начинает преобладать сотериологическая поэтика:
Присягаю песенки пастушьей
Около зелёного холма,
Потому что говорит мне: «Слушай
Отзвуки Давидова псалма».
118
1
Присягаю выспренному слогу,
Потому что по земле иду
В том саду, где Бог молился Богу
И цветы сияют в том саду.
Присягаю ночи заполярной,
Движущийся, может быть, ко мне,
Потому что вижу свет нетварный
В каждом пробуждающимся дне. (С. 247)
«Заполярная ночь» смерти чревата «нетварным светом», т. е. светом
преображения и воскресения. Часто ли мы встречаем в искусстве такое
мирочувствие, такую веру?!! «Но смерть есть только вид познанья, / Тот,
кто родился, не умрёт» (С.283). Это не просто частное личное мнение,
личная частная вера. Это вера Авраама, Исаака и Иакова. Это вера Христова. Это вера Церкви.
5. Евхаристический этос в поэзии Александра Ревича
Философ и литературовед русского зарубежья Г.А. Мейер, отыскивая пути к постижению тайны творчества, в статье «Жало в плоть. Обморок веры живой (Место Тютчева в метафизике российской литературы)»
писал, что «слово, жест, выражение лица умирающего много тайного могут поведать нам. Какую услугу оказал бы живым тот, кто пожелал бы собрать воедино различные свидетельства о предсмертных мгновениях людей, как великих, так и малых, обыкновенных. Смерть, хотя бы на миг,
равняет всех в величии. В последние минуты своей жизни обыкновенный
касается необычайного и самый малый становится безмерным»1. Мейер
приводит в статье образы смерти, умирания Пушкина, Гоголя, Жуковского, Фета и Тютчева. Жизнь и творчество постигаются не от начала к концу,
как того требует обычная (обыденная) логика, а наоборот – своего рода
«обратная перспектива». Точка перехода в вечность выявляет и предшествовавшее временное бытие. Свет смерти освещает тьму жизни.
24 октября 2012 года скончался поэт и переводчик Александр Михайлович Ревич. Всего неделю он не дожил до своего 92 Дня рождения
(2 ноября). Это была «кончина мирна и непостыдна». За пять дней до
смерти А. Ревич продиктовал своё последнее стихотворение, свою «Реку
времён». Стихотворению предшествовал сон. Во сне Александр Ревич
увидел, как ангелы и демоны боролись за его душу. Проснулся он потрясённым и чуть позже узнал, что как раз в это предутреннее время о нём
молилась матушка Наталья – супруга о. Павла Пономарёва, с котором он
был духовно близок, который его исповедовал и причащал (он же и отпе-
Мейер Г.А.Жало в плоть. Обморок веры живой. (Место Тютчева в метафизике рос-
сийской литературы. // Ф.И.Тютчев и Православие. – М., 2005. С.335.
119
вал поэта). И написал стихотворение «Снова перед светом» («Перед све-
1
том» – так он назвал свой последний сборник стихов, который сейчас лежит в издательстве и ждёт – выхода в свет):
СНОВА ПЕРЕД СВЕТОМ
Посвящается матушке Наталье Пономарёвой
Перед каждым новым светом, перед
Каждым продолженьем бытия
Всякая душа по-детски верит –
Жизнь ещё не кончена моя.
Это детский лепет, или это
Женщина, а может, серафим
Тишину осеннего рассвета
Окликают именем моим.
В стёклах – дождь, и улица ночная,
угасают огоньки в окне,
кто-то, перед светом, вспоминая,
всё же помолился обо мне.
(Стихотворение и сведения о последних днях жизни А. Ревича
предоставлены Павлом Фокиным). Такой уход (переход) за грань, отделяющую время от вечности, свидетельствует о многом.
В статье-послесловии к последней, вышедшей при жизни автора,
книге «Позднее прощание», включившей в себя и лирику, и поэмы, и прозу, исследователь В. Калмыкова так характеризует поэзию Ревича: «В поэзии Александра Ревича наиболее интересно и ценно то, что он, пожалуй,
единственный из всех современных авторов создаёт эпическое повествование о жизни целой страны, целого народа, за целый век, и повествование
это отталкивается от лично пережитого, ни на секунду не отказываясь от
него, не перерастая его. Именно поэтому Ревича, как семёна Липкина и
Аркадия Штейнберга, можно причислить к «библейским» поэтам; дело не
в том, что в строках стихов появляется прямое обращение к Создателю.
Ревич остался бы библейским поэтом и без подобных обращений. Здесь
важно другое: ежесекундное предстояние человека, ощущающего себя
один на один с Творцом, в замысел Которого входит каждое событие, каждая крупица бытия и каждый живущий. <…> Вечность … есть для Ревича
единственное мерило искусства»1.
Сам поэт свидетельствовал, что ощущение Бога пришло к нему во
время войны, когда ему, молодому офицеру, ещё совсем не помышлявше-
Калмыкова В. «Если душа родилась крылатой… (О поэтике Александра Ревича)» //
Ревич А. Позднее прощание. м., 2010. С.470
120
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]