Добавил:

ivanov666 Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.

Вуз:

Башкирский Государственный Аграрный Университет

Предмет:

[НЕСОРТИРОВАННОЕ]

Файл:

«Персофония». Региональность, идентичность, языковые контакты в истории Азии = «Persophopnie». Regionalität, Identität und Sprachkontakt in der Geschi

.pdf

Скачиваний:

Добавлен:

06.09.2026

Размер:

1 Мб

Скачать

☆

<<< < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 1112 / 1412 13 14 > Следующая >>>

5. | «Персофония» — сверхрегион в досовременной истории культуры Азии? 111

слемонгольскую эпоху, характеризовались плотным симбиозом племенных, часто кочевых скотоводческих культур, с одной стороны, и оседлых земледельческих и городских культур, с другой стороны, причем во многих случаях военный сегмент как одна часть политического сектора был сконцентрирован в области племенной культуры, в то время как благодаря непрерывным традициям городской бюрократии политический сектор уравновешивался двумя элементами, и это обстоятельство отражалось в языковой ситуации; особым престижем персидский пользовался длительное время в качестве языка управления.

Персофония обнаруживает в течение времени различные зоны с различной плотностью своих структур. Это можно зафиксировать прежде всего там, где универсальные функции персидского ослабляются среди его пользователей, для которых он не является родным. В качестве парадигмы можно было бы здесь назвать Османскую империю: персидский здесь в своем качестве языка управления и литературы был утрачен достаточно рано, но в обеих этих сферах он продолжал существовать на заднем плане как источник языковых стандартов илитера-

. Персофония располагает тем самым своей структурной

туры периферией, которая выделяется на фоне ее центров.

Центр персофонии не всегда находился в каком-то одном месте или регионе. Со сменой эпох ее центры даже смещаются: в различные периоды Хорасан и Мавераннахр, Центральный и Западный Иран и даже Индия являются центральными областями. Иногда можно зафиксировать несколько центров одновременно. Это относится и к показательному языку, персидскому: в его случае в досовременный период можно говорить о полицентризме, причем по отношению к периоду длительного времени следует исходить из того, что разные центры получали сверхрегиональное и всестороннее признание.

В конце концов персофония также была регионом, прозрачным для контактов, обмена и торговли. Вплоть до XVIII века она охватывала западные и центральные области внутриконтинентального Великого шелкового пути, благодаря чему Централь-

Здесь могут быть перечислены различные банальности, такие как, например,

предпочтение изафетных конструкций в османском языке управления (в частности, при перечислениях), использование персидских названий глав в турецких эпосах (везде по образцу персидской эпической поэзии) и т.п.

112

«ПЕРСОФОНИЯ» Региональность, идентичность,

языковые контакты в истории Азии

ная Азия, Индия и Иран стали областью многосторонних коммуникаций.

Но прежде всего следует учесть, что персофония от самых своих истоков представляла особое культурное выражение ислама. Она осуществлялась не в противовес исламу, а внутри ислама, прежде всего обращаясь к доисламским традициям, но всегда в качестве особенного проявления исламского культурного бытия. Этот базовый образец, очевидно, был воспринят уже при создании первого тюркского литературного языка: караханидский язык возник как язык исламской идентификации в противовес уйгурскому («буддийскому»), и его возникновение точно следовало образцам, установленным персидским. Здесь возник некий выраженный при помощи языка, стабильный в течение нескольких столетий сверхрегион внутри области распространения ислама, который всегда представлял собой центр и осознавал это обстоятельство. Это положение вещей качественно отличается от некоего скорее монистического способа рассмотрения, который постулирует определенное структурное единство исламского мира и, помещая его центры между Каиром, Дамаском, Багдадом и Хиджазом, отодвигает на периферию всё, находящееся за их пределами. Сами Зубайда (Биркбек-колледж, Лондон) в последнее время полемизирует с такой монистической концепцией «исламского» общества. Более того, даже сборник «The Persian presence in the Islamic world» (Кембридж, 1988), редакторами которого являются Р.Г. Ованнисян (Hovannisan) и Дж. Сабаг (Sabagh), также несет на себе печать этого представления о единстве исламского мира. В некоторых представленных там статьях достижения и вклад персидской культуры и истории преподносятся как нечто, принадлежащее именно такому исламскому миру (напр., статья К.Э.Босворта «The Persian contribution to Islamic historiography in the pre-Mongol period», р. 218–236), воспринимаются — как представлено вданной статье — как просто аутентичный исламский культурный элемент без учета его региональности, самобытности. Однако против этого в том же сборнике выступает Эхсан Йаршатер («The Persian presence in the Islamic world», р. 4–125, см. выше: Первый раздел. Введение). Он еще раз великолепно резюмирует здесь все востоковедческие дискуссии о духовном развитии исла-

5. | «Персофония» — сверхрегион в досовременной истории культуры Азии? 113

ма в его классическую эпоху, взвешивает арабоцентристскую и ираноцентристскую позиции в споре вокруг аббасидской революции и «персидского ренессанса», противопоставляет первой «арабской» фазе ислама вторую, персидскую, и ведет к Тойнби и далее к Ходжсону, который относительно исламского «Middle Period»*, эпохи «gunpowder empires»** в период со времени конца Багдадского халифата до XVIII века, констатирует окончательно и принципиально некое пространственное измерение персидского культурного влияния. Следуя цитате Йаршатера, мы читаем у Ходжсона следующее: «The rise

of Persian had more than purely literary consequences: it served to carry a new overall cultural orientation within Islamdom… Persian became, in an increasingly large part of Islamdom, the language of polite culture… It was to form the chief model for the rise of still other languages to the literary level. Gradually a third ‘classical’ tongue emerged, Turkish, whose literature was based on the Persian tradition… Most of the more local languages of high culture that later emerged among Muslims likewise depended upon Persian, wholly or in part, for their prime literary inspiration. We may call these traditions, carried in Persian or reﬂ ecting Persian

inspiration, ‘Persinate’ by extension»

***. Что вплотную приближается к аспекту персофонии. Различие состоит в вопросе о причинах и следствиях: у Ходжсона — ив конечном счете и у Йаршатера — это великие культурные достижения, «инспирации», духовно-исторические взаимосвязи, которые конституируют «Persianate» — элемент Ходжсона в истории. Равным образом родственную «персофонии» модель развил

* «Средний период». — Прим. пер. ** «Пороховых империй». — Прим. пер.

Marshall G. Hodgson. The Venture of Islam. Vol. 2. P. 293–304, cit. by Ehsan

Yarshater. The Persian presence in the Islamic world. P. 77.

***«Подъем персидского языка имел более чем чисто литературные следствия: он содействовал распространению новой универсальной культурной ориентации по отношению к исламскому миру… Персидский язык становился все вбольшей и большей степени значимой частью исламского мира… Он создал базовую модель для подъема еще и других языков до уровня литературного языка. Постепенно возник третий “классический” язык [ислама], турецкий, литература которого была основана на персидской традиции… Большинство из многих местных языков с высокой культурой, которые возникли позже среди мусульман, были также зависимы от персидского языка, находясь целиком или частично под влиянием его великой литературы. Мы можем назвать эти традиции, возникшие в персидском языке или воспринятые от него, расширяющимся “Persianate”». — Прим. пер.

114

«ПЕРСОФОНИЯ» Региональность, идентичность,

языковые контакты в истории Азии

антрополог Р.Л. Кэнфилд (Canﬁ eld. Turko-Persia in Historical

Perspective. Cambridge, 1991)

. Кроме того, некоторые авторы статей в этом сборнике близки к отдельным представленным здесь концепциям (например, Юрий Брегель иРичард Н. Фрай), тем не менее другие, хотя и рассматривают восток ислама как нечто само по себе однородное, судят онем все же по традиционной мерке — главным образом с точки зрения его линейно мыслимого вклада в общеисламскую цивилизацию. В некоторой степени аналогично Кэнфилду, но больше из прагматических соображений, целый ряд французских ученых (тюркологи, иранисты, историки, географы, антропологи) разрабатывают понятие «monde turco-iranien», оставляя в стороне концепцию Turko-Persia Ходжсона. И все же у Ходжсона, Йаршатера, Кэнфилда и французских ученых преобладает в описаниях их соответствующих концептов некий «феноменологический» в тривиальном смысле способ рассмотрения; соображения структурного порядка каждый раз держатся в [узких] рамках.

Структурированная концепция, представленная здесь, — это концепция долговременного процесса, в котором семиотическое развитие некоего языка как «исламского», освоение его областей как lingua franca, коммуникационные процессы на всех культурных уровнях позволяют осуществиться в разном по своей плотности времени большой длительности (longue durée), действенность которого зависит от степени износа цивилизации и ее духовно-исторического измерения. Реконструированный в сказанном до сих пор и отнесенный к тому или иному пространству и времени дискурс о языке и есть то, что составляет персофонию; великие культурные достижения вобласти литературы, мистики, архитектуры и в чем бы то ни было другом должны рассматриваться как нечто дополнительное. Тем самым мы избежим искушения устанавливать для такого региона, как персофония, выходящие за рамки языковых отношений тематические и пространственные центры и периферии, что в конце концов всегда сопряжено с риском произвольных иерархизаций и оценок.

См. мою рецензию в Anthropology. The Journal of the European Association of

Social Anthropology, 1997 (3/October). Р. 327–329.

5. | «Персофония» — сверхрегион в досовременной истории культуры Азии? 115

Следует особенно подчеркнуть — возможно, это даже излишне, — не претендуя на то, чтобы приблизиться к некоему единственному объяснению, речь здесь идет не о размышлении о величии и уникальности Фирдоуси, Низами, Хафиза иутонченности всей иранской культуры в целом, позволившей ей так долго существовать в традиции такой обширной части исламского мира. Более последовательно было бы спросить здесь о том, какова была среда (Medium) персидского языка в соответствующих исторических условиях, что эти условия могли меняться в лучшую сторону. С самого начала признание ряда смыслов постоянно влияло на признание персидского. Но благодаря именно этому языку в течение столетий был развит целый мир сходных представлений внутри персофонии, которая повсюду связывала друг с другом ее сторонников независимо от их образования и ранга. Не духовные и культурные блестящие достижения привели к этому феномену, а определенные исторические обстоятельства, так же как другие исторические ситуации стали причиной его исчезновения. К вопросу близости данного концепта к аспектам истории

ментальностей я вернусь ниже

Jacques Le Goff. Eine mehrdeutige Geschichte // Ulrich Raulff. Mentalitäten-Ge-

schichte. Berlin, 1987. S. 12.

6. Упадок и конец «персофонии»

ерсофония возникла приблизительно в X веке, и, как имногие другие исторические феномены, закончилась

между XIII и XVII веками — самое позднее с XVIII века можно усмотреть сначала признаки постепенного разрушения ее целостности (когерентности), и в конце XIX века она окончательно сошла на нет, разумеется, ее следы можно обнаружить и сегодня.

номены изоляции: так, к примеру, персидский специалист по финансам и географ Мухаммад Муфид Мустауфи пишет после 1680 года в своей географии Ирана, составленной в Индии, о сделанных им многократно наблюдениях: в персофонной Индии даже среди авторитетных лиц знания о своей родине, Сафавидской Персии, о ее политическом положении едва ли пополняются. В беседах о политически значимых государствах хотя и называются Китай и Османская империя, но Иран всюду игнорируется на персофонии: в Иране литературная традиция в противоположность другим странам персофонии отходит от традиций так называемого индийского стиля и инициирует самостоятельное, новое литературное направление, так называемый базгашт (bāzgašt)*. Столетие спустя школа «базгашт» очевидно станет

когда-то и она. Ее апогей можно зафиксировать в эпоху

В конце XVII века внутри персофонии обозначаются фе-

. В XVIII веке разрушается литературная ойкуме-

Seyfeddin Najmabadi. Mohtasar-e Mofīd des Mohammad Mofīd Mostoufī.

Wiesbaden, 1991.

* Букв. «возвращение». — Прим. ред.

6. | Упадок и конец «персофонии» 117

начальной фазой современной национальной поэзии вИране. В Индии, как и в Центральной Азии, поэзия «базгашт» остается повсеместно неизвестной, в то время как, с другой стороны, такой поэт, как Бедил, прославляемый в Индии и Средней Азии как великий и поздний классик, в Иране XVIII–XIX веков едва ли воспринимается всерьез. Это разрушение внутренней целостности персофонии все больше корреллирует с религиозным дистанцированием шиитского Ирана от его суннитского окружения. Но фактически, по-видимому, это дистанцирование стало бесповоротным лишь в конце власти Сафавидов и особенно после их падения, так что это явление следует вменьшей степени оценивать как причину разрушения персофонии, а скорее— как один из его симптомов.

Эмансипация исламизированных языков от персидского базового образца на пути к собственному литературному языку может быть следующим показателем данного процесса. Вплоть до XVII века, прежде всего в области тюркских литературных языков, существовала интенсивная переводческая активность вобоих направлениях. В Индии был переложен — в верном подражании персидской эпической традиции — колоссальный корпус классических индийских эпосов с санскрита на персидский, персидский язык культивировался и среди немусульман как язык престижной культуры. И такого рода предприятия впоследующие два столетия пошли на убыль. В китайском Синьцзяне ив кипчакских языковых областях в Степном и Волжско-Уральском регионах персидский язык утратил свои позиции раньше всего в пользу тюркских языковых форм.

Решающий удар персофонии нанесли колониальная зависимость от Британии и Российской империи на субконтиненте и в Центральной Азии и на Кавказе. Как только соответствующий колониальный язык стал языком управления, он вытеснил персидский из самых важных общественных сфер. Это произошло в XIX веке. Но вследствие этого получили поддержку также дальнейшая литературизация и подъем L1-языков, будь то различные тюркские языки при русской (или китайской) власти или новоиндийские языки на субконтиненте. В последнем случае хиндустани/урду занял место персидского во многих сферах, а национальный язык Индии, хинди, является результатом этого процесса. Получившие толчок в результате колониально направленного дискурса современности теории, ориентиро-

118

«ПЕРСОФОНИЯ» Региональность, идентичность,

языковые контакты в истории Азии

ванные на язык и националистически мотивированные, стали усиленно выдвигаться в центр научных дискуссий. Требования языковой унификации постепенно приводили к вытеснению многоязычия, которое все в большей степени воспринималось как показатель отсталой культуры. Интересно, что феномен многоязычия продолжал принципиально сохраняться в области распространения бывшей персофонии — Индии, Пакистане, Иране, Афганистане, Центральной Азии. Тем не менее доминирование персидского языка было утрачено, за исключением трех политических образований, в которых персидский, со своей стороны, стал национальным языком, в тройственной каждый раз моноцентрически концептуализированной стандартизации: фарси в Иране, дари как второй официальный национальный язык в Афганистане и таджикский язык в Таджикистане. Этот тезис поначалу может показаться парадоксальным: ведь вряд ли можно говорить о «моноцентризме» в случае тройственно центрированного языка? Это противоречие, между тем, легко разрешить: по крайней мере еще десять лет назад было ясно, что персидский, хотя итройственно центрирован, но в противоположность к полицентрическим языкам каждая стандартизация, отличающаяся от двух других, во что бы то ни стало рассматривалась ими как не принадлежащая собственной языковой системе. В каждом из трех названных центров персидский язык представал, соответственно, как самодостаточный моноцентрический язык; это проявляется особенно отчетливо, когда мы сравниваем два почти не замечающих друг друга изолированных процесса развития нацио-

нальных литературных языков

. Тем самым в современности персидский язык в тройственном оформлении стал противоположностью того, что когда-то было в персофонии, аименно двуязычия, при котором второй язык признавался благодаря престижу автономным и широко распространялся.

В конце Первой мировой войны все еще сохранявшиеся до этого времени элементы бывшей персофонии были окончательно утрачены. Южные границы Советского Союза стали непроницаемыми, реформы письменности ликвидировали возможности понимать друг друга хотя бы на письме, доминирование

Но здесь следует согласиться с тем, что в этой ситуации в последние десять лет возникло некоторое движение; возможно, еще слишком рано давать окончательные оценки.

6. | Упадок и конец «персофонии» 119

русского языка в Средней Азии установилось окончательно. Антиколониальный дискурс модернизации на субконтиненте в Иране уже давно перестал восприниматься как принадлежащий к его собственному кругу интересов — даже такой видный персофонный субконтинентальный поэт XX века, как Мухаммад Икбал, не оказывает никакого достойного упоминания влияния на литературную жизнь Ирана. Равным образом ивдругом направлении не наблюдается никакого влияния.

То, что остается, — это преодолевающее границы сходство соответствующего фона традиции, к которому и сегодня еще надлежащие современные национальные культуры в странах персофонии имеют отношение. В Турции, Иране, Афганистане, Таджикистане и среди субконтинентальных интеллектуалов, кпримеру, творчество Джалал ад-Дина Руми (иначе, Мухаммад Балхи) воспринимается до сих пор как исходная точка его собственной культуры, что посторонним часто кажется странным, как будто тот или иной национализм борется за эксклюзивное право причастности к классику. Но то же самое в литературном дискурсе касается и Хафиза, Низами и Джами, само собой, нельзя забывать Фирдоуси. Следы утраченной персофонии могут быть обнаружены также в том, кто и где празднует навруз (nawrōz), праздник Нового года или Весны, со ссылкой на, соответственно, собственный, специфически национальный характер этого праздника, который уходит своими корнями вдоисламскую иранскую мифологию. Персофония имела также свое специальное каллиграфическое выражение: ее ведущим стилем был и до сих пор есть сейчас там, где не было отменено арабское письмо, настаʻлик (nasta‘līq): когда-то даже неграмотный по почерку, монетам, мечетям и другим общественным постройкам мог определить внешние маркировки персофонной территории. Но все эти признаки теперь можно узнавать в основном через археологию: сознание бывшей принадлежности к персофонии в ее обширном пространственном протяжении как к некоей огромной коммуникационной сети собственного выражения, в сущности говоря, заглушено. Тем не менее интересно наблюдать за тем, как иранская внешняя политика в последние годы ссылается на смутные воспоминания об этом бывшем культурно-историческом блоке, когда в последнее время распространяются такие формулировки, как, например, о том,

120

«ПЕРСОФОНИЯ» Региональность, идентичность,

языковые контакты в истории Азии

что мир должен принять к сведению: Иран отныне нельзя относить к «Среднему Востоку», теперь он намеревается вступить в центральноазиатский «каспийский» регион. Даже международная торговля еще использует в своем пространстве бывшую персофонию, когда различные регионы закупки объединяются под рубрикой «ковровых стран» («Teppichländer»). Более того, геополитическая картография наших дней недавно открыла для себя область распространения бывшей «персофонии»: американский иллюстрированный журнал National Geographic опубликовал весной 1999 года одну тематическую карту под названием «Каспийский регион». Само собой разумеется, речь шла не о культурно-исторических связях региона, а о таких конвенциональных понятиях, как региональная безопасность, военный потенциал, газ и нефть. Намерение заключалось втом, чтобы наглядно показать геополитический регион, заново концептуализированный в начале девяностых годов XX века международными стратегами, регион, который должен был бы запечатлеться в общественном сознании наряду с такими регионами, как Ближний Восток, Магриб, Балканы, Латинская Америка, кризисный треугольник Африканского Рога (это, по-видимому, уже устарело), Средний Восток и т.п. и способствовал бы бывшим «южным союзным республикам» СССР в занятии нового места на ментальной карте (mental mapping). Даже с частью субконтинента (Пакистан) карта «Каспийского региона» охватывает курьезно, но поразительно аккуратно бывшую историческую область «персофонии»!

При этом мы не должны обольщаться тем, что персофония как культурно-пространственный феномен в истории принадлежит прошлому. Персидский, пожалуй, уже не возвратится к жизни в качестве великого, объединяющего этот бывший регион языка. Но в случае определения его собственных исторических и культурных последствий многие новые национальные государства не могут не раскрывать заново значение персофонии и ее пространственного протяжения для их собст-

венного культурного потенциала

Bert G. Fragner. Iran, Zentralasien und die Seidenstraße — universalgeschichtliche

Überlegungen // Spektrum Iran 1993. (vol. 6, fasc. 4). S. 34–62.

<<< < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 1112 / 1412 13 14 > Следующая >>>

Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]