Этос социальных групп, локальных и профессионально-педагогических сообществ в социокультурном пространстве России ХVIII — начала ХХI вв.. Коллективная

Пантеон классиков в советской историографии: меняющийся этос науки (1920-е — начало 1930-х гг.)

сии» . Представляется возможным выделить несколько моделей классикализации. Первая модель — «живой классик», или клас- сик-памятник,и егонизвержениедлярасчисткипространстваи самоутверждения нового претендента на эту роль. Такая модель востребована в периоды ломки прежних и освоения новых парадигм

исвязана с борьбой за перераспределение пространства внимания в научномполе;онаотражаетжесткуюконкурентнуюборьбувнутри научного сообщества. Показательной фигурой в этом плане является Н. М. Карамзин, который становится одновременно героем

иантигероем отечественного историописания. Именно в социокультурном пространстве 1820–1830-х гг., когда разворачивалась болезненная смена просветительской парадигмы историописания гегельянской версией истории, складывается модель самоидентификации научного сообщества, основу которой составляет оппозиция «свой — чужой». Ее условно назовем разрушительной.

Но профессиональная самоидентификация не может строиться только на отрицании. Наука как культурная форма предполагает преемственность идей, накопление научного капитала и способов его постижения. Она предполагает организацию не только специфических институций, но обустройство внутреннего мира сообщества и его акторов, включая специальные практические действия, обряды и церемонии. Очевидно, что для осуществления данных функций актуализируется иная модель самоидентификации. Назовем ее «присваивающей». Она обнаруживается в юбилейных «текстах памяти», посвященных признанным, объединяющим фигурам. Для дореволюционной историографии на пике ее развития в качестве таких объединяющих фигур выступают С. М. Соловьев

иВ. О. Ключевский. Причем такая модель востребована и в условиях «нормальной науки» (по терминологии Т. Куна), и в условиях научных революций и социальных потрясений, «борьбы (зачастую неосознанной или по крайней мере открыто не проговариваемой)

Корзун В. П., Колеватов Д. М. Бои за В. О. Ключевского в советской историографии как способ самоидентификации исторического сообщества // Историческое познание и историографическая ситуация на рубеже XX–XXI вв. М. :

ИВИ РАН, 2012. С. 259.

61

Раздел 2. Стратегии социокультурного поведения, практики и механизмы саморегуляции научного сообщества в советский и постсоветский периоды

за автономность науки, за приоритет внутринаучной мотивации ее деятелей» , она сосуществует наряду с разрушительной моделью, более того, может в усеченном, препарированном виде даже быть инкорпорированной в нее. Отметим и возможность достаточно парадоксальной ситуации, когда борьба между традиционалистами

иноваторами может разворачиваться за присвоение одних и тех же классиков. И дело не только в том, что классики выступают ритуальными фигурами самоидентификации для той или иной корпорации профессионалов, придают новым идеям доказательность

иукорененность, набрасывая на них «старые одежды» (авторитет «старины» и прецедент — как устоявшиеся мыслительные коды), а корпорации — повышение ее репутации. Но и в том, как замечает современная исследовательница И. М. Савельева, что идеи классиков обладают значимым эвристическим потенциалом, отличаются фундаментальностью, являются «источником гипотез для проведения эмпирических исследований» .

Классикализация и деклассикализация в первом приближении соотносятся как плюс и минус, норма и антинорма, по звучанию, по смыслу они напоминают до боли знакомый классовый подход. В этом процессе присутствуют наборы бинарных оппозиций. Формы классикализации и деклассикализации весьма разнообразны. Первое связано с введением (и увековечением) имен в реестр профессионального преклонения, памяти корпорации и даже шире — формированием культурной памяти общества, второе — с низвер-

жением былых классиков и их вытеснением новыми кумирами, а затем забвением. К закрепляющим формам отнесем академическую традицию празднования юбилеев выдающихся историков

июбилеевинституцийс неизменнойпрактикойнаучныхдокладов, посвящeнных отцам-основателям, издание и переиздание трудов ученых,сборниковстатейв ихчесть,проведениепамятныхчтений

иконференций,созданиеличныхфондов,выставочныхэкспозиций

Корзун В. П., Колеватов Д. М. Указ. соч. С. 260–261.

Савельева И. М. Классика в историографии: формы присутствия // Классика и классики в социальном и гуманитарном знании. М. : Новое литературное обозрение, 2009. С. 327.

62

Пантеон классиков в советской историографии: меняющийся этос науки (1920-е — начало 1930-х гг.)

вмузеяхи архивах,книжныхвыставокв библиотекахи другихинституциях, составление библиографии научных трудов, написание некрологов и мемуаров, включение имен историков в учебные пособияи в спискирекомендованнойлитературы,утвержденияименных премий и медалей; в университетской традиции — открытие именных аудиторий и присуждение премий и стипендий. Важнейшим атрибутом этики создания научного текста и одновременно формой академической памяти является цитирование, корректное оформление ссылок (другая жизнь текста, независимая от автора). Стоит обратить внимание и на вписывание историков-классиков

винтеллектуальный ландшафт города, что отражается в топонимике, сооружении памятников, открытии музеев и мемориальных досок. Классикализация может принимать даже космические масштабы, когда планеты называются в честь выдающихся ученых. К примеру, в знак глубочайшего признания заслуг В. О. Ключевского «Международный центр по малым планетам (Смитсоновская астрофизическая обсерватория, США) присвоил его имя одной из планет. Отныне малая планета № 4560 Ключевский — неотъемлемая частица Солнечной системы» .

Каковы формы деклассикализации? Предельно кратко по контрасту с вышеперечисленным это означает забвение или полузабвение прежних классиков, упоминание имен предшественников, как и некоторых современников, с обязательными отрицательными коннотациями, вычеркивание нежелательных имен из научной и учебнойлитературы,как,впрочем,и сочиненийнеудобоупоминаемых авторов, запрет на цитирование, помещение их работ в спецхраны, уничтожение рукописей, задержка публикаций иногда на десятилетия и т. д. Подчеркнем еще раз, мы имеем дело с двумя сторонами единого процесса, где наличествует много переходных, непроговариваемых, недоотрефлексированных состояний, к примеру, так называемое признание по умолчанию: особо не критикуем, практически используем, но прежние отрицательные коннотации не дезавуируем (пример — отношение поздней советской

Киреева Р. А. Слово о Ключевском // Ключевский : сб. материалов. Вып. I.

Пенза, 1995. С. 140.

63

Раздел 2. Стратегии социокультурного поведения, практики и механизмы саморегуляции научного сообщества в советский и постсоветский периоды

историографии к имени и творчеству А. С. Лаппо-Данилевского). Наконец, обратим внимание на многосоставность самого термина «классика» применительно к гуманитарным наукам. Нам близок инструменталистский подход, в рамках которого под классикой понимается «корпус работ, получивших статус классических)» — классические тексты и «свод имен» — пантеон классиков10.

С учетом этих общих размышлений обратимся к феномену классикализации в советской исторической науке в 1920-е — начале 1930-х гг. Этот период характеризуется переосмыслением модели науки и научности в мировой науке (переход от классики к неклассической модели науки). В отечественном научном пространстве наблюдается утверждение марксистско-ориентирован- ной науки и складывание сообщества историков-марксистов. Ситуация обогащается и осложняется одновременно наличием представителей «старых научных школ», ориентированных в основном напозитивистскуюилипостпозитивисткуютрадицию.Вследствие высылки 1922 г. происходит разлом в отечественном научном сообществе и по другой линии: на центр (метрополию) и периферию (эмигрантская ветвь российской науки).

Применительно к метрополии можно говорить о сложившейся

впервоепослереволюционноедесятилетиеситуации«сложногопереплетениястарыхдореволюционныхи новыхсоветскихэлементов исследовательской традиции»11. И соответственно, картина классикализации представляется достаточно напряженной. В силу новизны обозначенной нами проблемы и ограниченности объема главы за пределами повествования остались сюжеты классикализации

вкоммуникативном поле «старых историков», поддерживающих культурные практики, сложившиеся в дореволюционной традиции, и историков-эмигрантов, для которых этот процесс имел к тому же

10Савельева И., Полетаев А. Должны ли ученые общаться с призраками? // Классика и классики в социальном и гуманитарном знании. М. : Новое литературное обозрение, 2009. С. 6–7.

11Клюев А. И., Метель О. В. Этапы становления институциональной структуры советской исторической науки (конец 1910-х — 1930-е гг.) : моногр. // Груздинская В. С., Клюев А. И., Метель О. В. Очерки институциональной структуры советской исторической науки 1920–1930-х гг. Омск, 2018. С. 25.

64

Пантеон классиков в советской историографии: меняющийся этос науки (1920-е — начало 1930-х гг.)

итерапевтическое значение. Для последних болезненность восприятия новой социальности усугублялась разрывом старых социальных связей, дроблением прежде единого коммуникативного поля науки.Важнобылонетольковыжить,нои непотерятьсебяи в плане физического существования, и в плане личностной и профессиональной самоидентификации. И как результат — усиливается коммеморативный характер профессионального бытия. По мнению А. Ассман,преодолетьтравматическийопытневозможно«врамках одной лишь индивидуальной терапии, необходим общественный

иполитическийконтекст,точнеемемориальнаярамочнаяконструкция, внутри которой <...> воспоминаниям уделяется эмпатическое внимание, в результате чего они обретают свое место в социальной памяти»12. Частично сюжеты классикализации в сообществе эмигрантских историков нашли отражение в монографии «Из двух углов»:отечественныйисториографическийпроцессв оценкесоветских и эмигрантских историков (1920–1930-е годы)13 и в ряде статей В. Ю. Волошиной и В. П. Корзун14.

Понятно, что сознательно выбранное нами ограничение, сосредоточенность на утверждающей себя молодой советской историографии не позволяет в полной мере понять вариативность данного процесса, его формы, коммуникативную составляющую классикализации, соотношение персональной и групповой корпоративной памяти, проявляющееся в насыщении культурного пространства символическими фигурами. Ведь утверждалась советская историография не только в борьбе с дореволюционной наукой,

12Ассман А. Длинная тень прошлого. Мемориальная культура и историческая политика / пер. с нем. Б. Н. Хлебникова. М. : НЛО, 2014. С. 99.

13Волошина В. Ю., Груздинская В. С., Корзун В. П., Колеватов Д. М. «Из

двух углов»: отечественный историографический процесс в оценке советских и эмигрантских историков (1920–1930-е годы). Омск : Изд-во ОмГУ, 2020. Рукопись в печати.

14 Волошина В. Ю., Корзун В. П. Е. Ф. Максимович: представитель «второго поколения» исторической науки Русского зарубежья // Диалог со временем. 2019. Вып. 68. С. 204–214; Корзун В. П., Волошина В. Ю. Советские и эмигрантские историки в оценке П. Н. Милюкова (1920–1940-е гг.): особенности корпоративной памяти // Вестн. Ом. ун-та. Сер. : Исторические науки. 2020. № 1. С. 81–89.

65

Раздел 2. Стратегии социокультурного поведения, практики и механизмы саморегуляции научного сообщества в советский и постсоветский периоды

но в борьбе с живыми носителями этоса этой «старой» науки здесь

исейчас. Комплексное исследование такого мозаичного процесса — дело будущего.

Времена масштабных социальных трансформаций — это, как правило, и времена переоценки ценностей и научных, разумеется, в томчисле.Меняютсякаксамиперсонажи,теории,институции,так

иотношениек нимв обществе.Дляисториков-марксистовпрежний пантеон классиков значительно обесценивается. Работа М. Н. Покровского «Борьба классов и русская историческая литература. Лекции,прочитанныев Коммунистическомуниверситетеим.тов.Зино- вьева3–7мая1923»(Пг. :Прибой,1923)становитсяобразцомнового подходак оценкекакпрошлого,таки текущегоисториографического процесса. Этот подход педалирует классовую обусловленность концептуальных построений историков, которые наделяются функциейпредставительстваинтересовразличныхнепролетарскихсоциальныхгрупп —помещиков,буржуазии,интеллигенциии т. д.Вкачестве единственно верной теоретической доктрины, позволяющей понять и объяснить исторический процесс, признается марксизм, сражающийся и побеждающий на историческом фронте. Соответственно, прежние классики наделялись отрицательными коннотациями в силу того, что не были марксистами и тем более, как правило, не принадлежали к нужному классу. Так, у Покровского Н. М. Карамзин отрицательный персонаж российской историографии. Его «История государства Российского» устарела уже «в момент выхода книги», поскольку автор весь смысл русского исторического процесса свел к «образованию огромного государственного тела». По Покровскому, «это была действительно официальная «историография» той России, того режима, который привел декабристов к убеждению, что, не вырезав всех Романовых, нельзя сделать шагу вперед. Это была книга, написанная по заказу Александра I и для него, — но нужно, чтобы она угодила и Аракчееву»15. Для него Карамзин даже не наука, а циничная публицистика. И в то же время

15 Покровский М. Н. Борьба классов и русская историческая литература : Лекции, прочитанные в Коммунистическом университете им. тов. Зиновьева 3– 7 мая 1923. Пг. : Прибой, 1923. С. 28.

66

Пантеон классиков в советской историографии: меняющийся этос науки (1920-е — начало 1930-х гг.)

для Покровского существует «красная линия», которую не стоит переходить с гипертрофированным классовым подходом. При оценке творчества вершинных представителей дореволюционной историографии — С. М. Соловьева и В. О. Ключевского — приоритетными, или по меньшей степени равноправными с факторами классовополитическими, становятся факторы внутринаучные. Более мягкой оценки удостаивается С. М. Соловьев. Накидывая сетку классового анализа, он называет Соловьева представителем городского населения,отражающеговзглядыбуржуазии.Сточкизренияметодологии, онгегельянецсвкраплениямиидей«экономическогоматериализма»

идаже«бессознательныймарксист»(!).Извсейпортретнойгалереи отечественных историков портрет Соловьева выписан с большей любовью —он«величайшийисторикXIX в.»с «громаднойисторической образованностью», хотя, как отмечает Покровский, и не признает значение классовой борьбы и отрицательно оценивает народные движения. По мысли Покровского, географический фактор Соловьева вписывается в его собственную концепцию роли торгового капитала. Соловьев «первый выяснил громадное влияние в русской истории речных путей. И действительно, если мы возьмем период торгового капитала, мы увидим, что в этом-то и суть дела, что группируется русская территория именно вокруг водных путей»16.

СВ. О. Ключевскимобстояловсенесколькосложнее.Ещев дореволюционный период, не прибегая к классовой инкриминации, Покровский в рецензии на «Курс русской истории» Ключевского дает ему жесткую оценку, прежде всего в плане методологических позиций, обвинив автора в эклектизме. «Ключевский, — пишет рецензент, — в разные периоды своей жизни был и позитивистом

игегельянцем, индивидуалистом и сторонником «органического» понимания общества. Но нельзя быть всем этим сразу, как он предлагает сделать своему читателю в настоящее время»17. (Любопытно, что ученики Покровского в конце 1920-х гг. в духе времени пы-

16Покровский М. Н. Указ. соч. С. 60.

17Он же. Курс русской истории проф. В. Ключевского. М. : Синодальная ти-

пография, 1904. С. 213.

67

Раздел 2. Стратегии социокультурного поведения, практики и механизмы саморегуляции научного сообщества в советский и постсоветский периоды

таются быть роялистами больше, чем сам король, и называют эту рецензию «увесистым камнем в огород буржуазной науки»)18.

Эту линию, но более жестко Покровский проводит и в своей работе «Борьба классов и русская историческая литература». В его хлесткой формулировке В. О. Ключевский есть «Чичерин, помноженныйнаСоловьева,илиСоловьев,привитыйк Чичерину»19.В рецензии на пятый том «Истории» В. О. Ключевского, опубликованной в том же 1923 г. в журнале «Печать и революция», он называет книгуархаичной20,возмущается,чтоонавыпущенаогромнымтиражом и снабжена «немарксистскими» комментариями Я. Л. Барскова. Признавая популярность текстов Ключевского, закрепленность его имени в культурной памяти российского общества, он ставит перед историками-марксистами задачу — научить студентов дешифроватьКлючевского,косвеннопризнаваятемсамымопасность завораживающего воздействия имени и творчества великого историка на студенческую аудиторию. И не только студенческую — по подсчетамМ. В. Нечкиной,соктября1917г.дополовины1930-х гг. вышло не менее 32 работ об историке21. Ключевский не до конца разгадан и «дешифрован» и самим Покровским. Как было позже отмечено М. В. Нечкиной, определение классового лица Ключевского, этого центрального пункта раннемарксистского анализа, для Покровского оказывается сложным — то он «сгусток классовой идеологии, очевидно, буржуазной», то «типичный представитель интеллигенции»22. М. В. Нечкина считает, что советский неоклас-

18Сидоров А. М. Н. Покровский и русская история // Правда. 1928. 25 октября. № 249.

19ПокровскийМ.Н.Борьбаклассовирусскаяисторическаялитература…С.60.

20Заметим,чтоподобнуюреакциюПокровскоговызвалаи «Методологияистории» А. С. Лаппо-Данилевского, вышедшая в 1923 году. См.: Покровский М. Н.

Окниге А. С. Лаппо-Данилевского «Методология истории». Пг., 1923. Вып. I.; Покровский М. Н. Историческая наука и борьба классов. М. ; Л., 1933. Вып. 2. С. 97–104. Низведению классика он отводит и несколько страниц в «Борьбе классов …». См.: Покровский М. Н. Борьба классов и русская историческая литература… С. 73–87.

21Нечкина М. В. Василий Осипович Ключевский. История жизни и творчества. М. : Наука, 1974. С. 26.

22Нечкина М. В. Указ. соч. С. 37.

68

Пантеон классиков в советской историографии: меняющийся этос науки (1920-е — начало 1930-х гг.)

сик М. Н. Покровский «будто бы боялся своей связи с Ключевским и спешил отмежеваться от него самыми резкими оценками»23. В то же время, не порывая окончательно с принципами научного анализа, Покровский не может отказать своему учителю в статусе научного классика — пусть, увы, и эклектика-немарксиста. Как мы отмечалиранее,оннемогнефиксировать«влияниеКлючевскогона развитие отечественной науки, уникальность историка в плане художественного постижения прошлого, девинации — отгадывания смысла исторических событий»24.

В подготовленных учениками Покровского, участниками его историографического семинара сборниках «Русская историческая наукав классовомосвещении»25 наблюдаетсяпиршествогипертрофированного классового подхода и политико-идеологической инкриминации. Современный исследователь В. В. Тихонов отмечает вписываемость этого двухтомника в политический мейнстрим: «С конца 1920-х гг. в стране начался так называемый «Великий перелом», частью которого стала борьба против «старых специалистов», в том числе и на «историческом фронте». В этой связи разоблачение классовой сущности немарксистской историографии приобрело сверхактуальное значение»26. Целью издания, как справедливо полагает автор, было развенчание «классовой сущности досоветской исторической мысли»27. Двухтомник демонстрирует агрессивные методы самоутверждения советской наррации — в рамках ее адекватное восприятие корифеев дореволюционной историографии невозможно, главным критерием их оценки ста-

23Там же. С. 36.

24Корзун В. П., Колеватов Д. М. Указ. соч. С. 262.

25Русская историческая литература в классовом освещении : сб. ст. / ред.

ипредисл. М. Н. Покровского. Т. I. Труды Института красной профессуры. М. : Изд-во Комакадемии, 1927; Русская историческая литература в классовом освещении : сб. ст. Т. II. Труды Института красной профессуры. М. : Изд-во Комака-

демии, 1930.

26Тихонов В.В. Историографические исследования М.В.Нечкиной 1920-хгг.: освоение традиции и экспериментальные поиски // Советская гуманитаристика. Мечты и прагматика в 1920–1950-е гг. : сб. статей. М. : РГГУ, 2020. С. 105.

27Там же.

69

Раздел 2. Стратегии социокультурного поведения, практики и механизмы саморегуляции научного сообщества в советский и постсоветский периоды

новится весьма субъективно осуществляемая «проверка» на марксистскость — насколько они «не дотягивали до марксизма» или противостояли ему. Авторы стремятся в каждом историографическом тексте обнаружить корыстно классовый подтекст, наклеить классовый ярлык, обозначить врага. Новые задачи требуют и нового языка, грубости обличительных определений. Так, к примеру, Чичерин предстает как «выразитель лжи и лицемерия буржуазной науки», Милюков — «как лжец и грязный клеветник».

Коренноеизменениеязыканаукиотметилизсвоего«эмигрантского далека» еще А. А. Кизеветтер, зафиксировавший «митинговый жаргон» молодых авторов, чьи выпады были, с его точки зрения, «не столько наивны, сколько нахальны»28. Следует отметить, что даже в этом сборнике молодые исследователи, когда речь идет о С. М. Соловьеве (статья З. Лозинского) и В. О. Ключевском (статья М. Нечкиной), стараются не покидать почву научности, добросовестно излагать взгляды и признавать научный вклад историков в познание России — классовое вынуждено несколько посторониться,даваяместоклассическому.Наблюдаетсясложныйпроцесс отторжения/ присвоения классиков. В статье З. Лозинского читаем: «С. М. Соловьев — одна из самых замечательных фигур в ряду русских историков XIX в. Нельзя соглашаться с его концепцией, необходимо решительно возражать против ряда важнейших его взглядов, можно и должно признавать ошибочной всю его схему русского исторического процесса, но было бы верхом близорукости не видеть того вклада, которым обогатил Соловьев русскую историческую науку того времени»29. Историографический портрет В. О. Ключевского, нарисованный М. В. Нечкиной, более научно аналитичен.Соднойстороны,она,каки Покровский,отмечаетметодологический эклектизм Ключевского. Так, еще в своей ранней работе,посвященнойтворчествувеликогоисторика,Нечкинаписала, что «в сложной и тонкой ткани его исторических исследований

28Кизеветтер А. А. Русская историография в оценке советских историков // Современные записки. Париж, 1931. № 46. С. 517–518.

29Лозинский З. Историк великодержавной России С. М. Соловьев // Русская историческая литература в классовом освещении… Т. I. C. 207.

70