Этос социальных групп, локальных и профессионально-педагогических сообществ в социокультурном пространстве России ХVIII — начала ХХI вв.. Коллективная

Этос российского имперского чиновничества в репрезентации мемуарно-автобиографического дискурса служащих Переселенческого управления

представления чиновничества о крестьянине как потенциальном переселенце, независимо от политических взглядов, репрезентировались в соответствии с культуртрегерскими конвенциями эпохи: фигура крестьянина позиционировалась в обсуждении переселенческого вопроса не только в рамках категорий «отсталость» — «прогресс»89, но и в контексте бинарных оппозиций «мы — они», «свои — чужие», т. е. «иные», в отношении которых власть и общество должны осуществлять патерналистские действия.

Представление чиновников о крестьянине как объекте опеки и культуртрегерских действий проявлялось не только в переселенческой политике, но и в повседневных практиках российской бюрократии, ответственной за организацию переселенческого дела. В. Ф. Романов, отмечая отсутствие в России профильного министерства колоний, функционирующего по европейским стандартам, особо подчeркивал важность личностного фактора в деле организации переселений, значимость собственной инициативы и личной ответственности сотрудников ведомства90. Так, например, характеризуя личность начальника управления Г. В. Глинки, В. Ф. Романов писал: «Отличительной чертой Г. В., которая не изменилась в нем никогда, была его глубокая религиозность и столько же глубокий национализм, какая-то прямо болезненная любовь ко всему родному, в особенности же к нашему крестьянству. Он убежденно или просто бессознательно считал, что умнее русского крестьянина нет никогои ничегонасвете,почему«интеллигентское»вмешательство

вего жизнь может быть часто только вредно»91. А. А. Татищев, совместнос Г. В. Глинкойнаправляясьтоварно-пассажирскимпоездом

вСибирь с целью ознакомления с постановкой переселенческого дела, впоследствии описывал, как начальник Переселенческого управления на каждой станции переходил из вагона в вагон, общаясь

с переселенцами92. Культуртрегерские практики, таким образом,

89Коцонис Я. Как крестьян делали отсталыми: Сельскохозяйственные кооперативы и аграрный вопрос в России. 1861–1914. М. : Новое литературное обоз-

рение, 2006. С. 14–15.

90Романов В. Ф. Указ. соч. С. 147.

91Там же. С. 94.

92Татищев А. А. Указ. соч. С. 36.

51

Раздел I. Этос локально-профессиональных сообществ и социальных групп в исторической ретроспективе России середины ХIХ — начала ХХ вв.

выражались не только и не столько в грубом административном вмешательстве в переселенческий процесс. Исходной интенцией акторов власти в принятии тех или иных решений было развитое чувство ответственности за судьбы переселенцев, определившее постоянное стремление к установлению коммуникативных связей с главным субъектом переселенческого дела — крестьянством, а также формирование максимально демократической и деловой обстановки в самом ведомстве. Как это ни пафосно звучит, каждо­ дневные молебны, проводимые в Переселенческом управлении, с исполнением фрагментов псалмов «переселившимся и переселиться хотящим», сочинeнных лично Г. В. Глинкой, производили сильноевпечатлениенаходоковипереселенцев,понимавших,чтоза их благополучие молятся в Санкт-Петербурге93. Демократизм и атмосфера спокойной целенаправленной деятельности, по мнению В. Ф. Романова, реализовывалась через формат внутригрупповой коммуникации,которыйвыступалфономформирующейсяиподдерживаемой идентичности сообщества: «Разговоры в повышенном тонес начальствомсделалисьдляменяобычнымявлением.Кчести Глинки должен сказать, что им всегда допускался обоюдный громкий разговор — это был горячий, порою грубый, но всегда товарищеский спор, а не разнос начальником подчиненного… Бывало, на службе произойдет злобная перепалка, выслушаешь и наговоришь много колкостей, а вечером дома слушаешь пение Глинки, и все забывается»94. Чиновник уверенно констатировал, что масса работников, особенно землемеров и агрономов, работала идейно, часто была неблагонадежна политически, справедливо и несправедливо будировалапротивцентра,страдалаутопическоймечтательностью, как большинство средней провинциальной интеллигенции, но на службу не смотрела, как на средство наживы95.

Таким образом, обращение к мемуарно-автобиографическому дискурсу чиновников Переселенческого управления позволяет детально охарактеризовать сферу человеческих переживаний, моти-

93Романов В. Ф. Указ. соч. С. 152.

94Там же. С. 149.

95Там же. С. 155.

52

Этос российского имперского чиновничества в репрезентации мемуарно-автобиографического дискурса служащих Переселенческого управления

вацийи действийпредставителейновойгенерациироссийскойбюрократии, вовлечeнной в решение сложных вопросов колонизации как фактора империостроительства второй половины ХIХ — начала ХХ вв. Очевидно, что идеология государственного патернализма оказалась созвучна этосу российского чиновничества, фундаментом которого являлось дворянское чувство вины и «долга» по отношению к народу, ощущение гипертрофированной ответственностизаегоблагополучие.Впредставленияхчиновничества,удовлетворение народных чаяний могло осуществиться только через активные культуртрегерские практики. Служащие переселенческого департамента, являясь носителями оригинального этоса имперской бюрократии, сформировавшегося в условиях российской модернизации, представляли собой сообщество, организованное наосновесословной,культурнойи профессиональнойидентичности, что дало им возможность сформулировать особое отношение к принципам и практикам колонизационной политики, максимально близким к стандартам европейской теории колонизации. Решая текущие государственные задачи в области организации и управления переселениями за Урал, представители бюрократического ведомства стремились к преодолению шаблонных представлений о Сибири как простом продолжении государственной территории, что способствовало разработке более эффективных проектов инкорпорации восточных окраин в общеимперское пространство.

Во второй половине ХIХ — начале ХХ вв. в сфере организации переселений сложилось локальное сообщество «мастеровых» переселенческого дела, демонстрирующих признаки социокультурной общности, выстраивающих устойчивые парадигмы коммуникации как внутри сообщества, так и с другими группами — акторами и субъектами колонизационного процесса. В условиях очередного витка российской модернизации часть дворянства сумела сохранить традиционные представления о службе государству как главной обязанности сословия, которые в новых условиях жизни и строительства личной карьеры подверглись определeнной коррекции. Характерно, что базовые нравственные ценности будущих чиновников Переселенческого управления сложились в архаичной

53

Раздел I. Этос локально-профессиональных сообществ и социальных групп в исторической ретроспективе России середины ХIХ — начала ХХ вв.

среде повседневного быта дворянской усадьбы, в условиях традиционной модели и практик воспитания, целью которых являлась подготовка верных слуг царя и Отечества. Работа с текстами мемуаров чиновников переселенческого ведомства продемонстрировала устойчивость и цельность представлений этой части дворянства о своeм предназначении, приобретeнных в детском возрасте: внешняя среда, как источник распространения леворадикальных идей и антигосударственных настроений, не оказала действенного влияния на их мировоззрение. Вместе с тем государственная служба в пореформенный период перестала быть для дворянства гарантией сословных привилегий, являясь стратегией адаптации к существующей политической, идеологической и хозяйственноэкономической реальности, что требовало от них соблюдения тех правил игры, которые устанавливались властью.

54

Раздел 2 Стратегии социокультурного поведения,

практики и механизмы саморегуляции научного сообщества в советский и постсоветский периоды

УДК 930 В. П. Корзун

Омский государственный университет им. Ф. М. Достоевского

Пантеон классиков в советской историографии: меняющийся этос науки (1920-е — начало 1930-х гг.)

В разделе коллективной монографии рассмотрена проблема этоса научного сообщества историков через практики классикализации в советской историографии 1920-х — начала 1930-х гг. Выделены две основные модели классикализации — разрушительная и присваивающая. Отмечено также существование гибридной модели, сочетающей черты каждой из двух обозначенных. Выявлены основные формы классикализации и деклассикализации. На примере празднования шестидесятилетнего юбилея М. Н. Покровского раскрыта роль коммеморации в пересмотре пантеона классиков отечественной историографии, в трансляции нового этоса науки. Для системы ценностей марксистско-ориентированных историков характерны такие черты, как: 1) повышенная аксиологичность (проверка взглядов историков на следование классовому анализу и соответствие/несоответствие марксистскому подходу); 2) вынесение верификации полученных знаний за пределы научных процедур и научного сообщества (апелляция к власти и обществу, концепт «науки народной»

и«пролетарской»); 3) ярко выраженный утилитаристский характер деятельности (историк — боец исторического фронта); 4) инкорпорирование «культуры партийности» в качестве нормы в академические ритуалы

истиль коммуникаций.

55

Раздел 2. Стратегии социокультурного поведения, практики и механизмы саморегуляции научного сообщества в советский и постсоветский периоды

Ключевые слова: этос науки, концепция Р. Мертона, советская историография, профессиональная самоидентификация, пантеон классиков историографии, классикализация и деклассикализация, гипертрофированный классовый подход, пролетарская историческая наука, буржуазные историки, академический юбилей, М. Н. Покровский.

V. P. Korzun

Omsk State University F. M. Dostoevsky

Pantheon of Classics in Soviet Historiography: the Changing this of Science (1920s — early 1930s)

In this section of the collective monograph the problem of the ethos of scientific community of historians in 1920s. — 1930s is considered through the practice of classicalization. Two main models of classicization in Soviet historiography are identified: destructive and appropriating. It is also noted that there is also a hybrid model which combines the features of the models mentioned above. The main forms of classicalization and declassicalization are revealed. Giving the example of the celebration of the sixtieth anniversary of M.N. Pokrovsky, the author reveals the role of commemoration in the revision of the pantheon of the classics of Russian historiography as well as in broadcasting a new ethos of science. The system of values of Marxist-oriented historians is characterized by such features as: 1) increased axiology (checking the views of historians on adherence to class analysis and compliance / noncompliance with the Marxist approach); 2) transferring the verification of the knowledge gained outside the scientific procedures and scientific community (an appeal to the authorities and society, the concept of “popular science” and “proletarian”);3)apronouncedutilitariannatureoftheactivity(thehistorianis a fighter of the historical front); 4) incorporating the “culture of partisanship” as a norm in academic rituals and communication style.

Key words: ethos of science, R. Merton’s concept, Soviet historiography, professional self-identification, pantheon of classics of historiography, classicalization and declassicalization, hypertrophied class approach, proletarian historical science, bourgeois historians, academic anniversary, M. N. Pokrovsky.

Одним из признаков сложившегося или активно складывающегося научного сообщества и одновременно его «социальным

56

Пантеон классиков в советской историографии: меняющийся этос науки (1920-е — начало 1930-х гг.)

клеем» является наличие знаковых фигур/образцов для подражания, составляющих пантеон классиков, носителей научного этоса. Классикализация в академической традиции связана с профессиональной самоидентификацией. В истории науки бывают периоды, когда эта проблема чрезвычайно актуализируется, приобретает не только эпистемологический, но экзистенциально-конфликтный характер; для одних групп ученых повышаются, для других — опровергаются ценности корпоративной памяти, пантеон классиков изменяется. Проблема классикализации приобретает особую остротуи болезненностьв эпохиперемен —масштабныхсоциальных трансформаций, особенно в тех областях науки, которые были напрямую связаны с выбором/оценкой пути исторического развития страны. Для отечественной исторической науки таким периодом являлись 1920-е — начало 1930-х гг. Составной частью этого процесса был «перебор» классиков на научном Олимпе. В данной главе мы рассмотрим конкретные практики классикализации в обозначенный период и их связь с более общим процессом — трансформацией этоса науки.

Предварительно сделаем несколько отступлений, проясняющих авторский подход и намерения. Первое отступление касается тезиса о тесной связи классикализации с ценностными установками, разделяемыми большинством ученой корпорации. Наряду с другими поведенческими нормативами, общеобязательными для научного сообщества, они оказываются встроенными в этос науки. Концепцияэтосанаукибыла,какизвестно,разработанав 1940-егг. РобертомМертономи представленав егостатье«Наукаи демократическая социальная структура» . Этосом науки Р. Мертон называет«эмоциональнонасыщенныйкомплексценностейи норм,разделяемых учеными. Эти нормы выражаются в форме предписаний,

Как отмечает современная исследовательница Н. В. Демина, первоначально указанная статья была опубликована под заглавием «Science and Тechnology in a Democraticorder» в Journal of Legal and Political Sociology. 1942. Vol. 1. P. 115– 126. Позднее она вышла под названием «Наука и демократическая социальная структура» (Science and Democratic Social Structure. 1949). См.: Демина Н. В. Концепция этоса науки. Мертон и другие в поисках социальной геометрии норм // Социологический журнал. 2005. № 4. С. 4.

57

Раздел 2. Стратегии социокультурного поведения, практики и механизмы саморегуляции научного сообщества в советский и постсоветский периоды

запретов, предпочтений и разрешений. Они легитимизируются в терминах институциональных ценностей» . Основными нормативами научной деятельности, по Мертону, являются следующие: 1. Универсализм, предполагающий, что научная деятельность основывается на интерсубъективных принципах доказательности, достоверности, научной значимости. 2. «Коммунизм» или «коммунальность» — нацеленность на сотрудничество в поиске истины. Результаты открытия предназначены для всеобщего обсуждения, являются общим достоянием всего научного сообщества, а в перспективе — всего человечества. 3. Незаинтересованность. Требование бескорыстного служения истине, чистый познавательный интерес как главный источник мотивации деятельности ученого. 4. Организованный скептицизм. Ничего не признавать бездоказательно и каждую гипотезу надо исследовать критически вплоть до получения всех необходимых подтверждений.

НаучноепозиционированиеМертонаодновременнобылои по- четно-заслуженнаяпринадлежностьк «ИзбраннойРаде»основоположниковсовременнойсоциологиизнания,социальнойгеометрии. И в то же время критически уязвимая первая попытка определить нормативно-регулятивные, ценностные рамки этоса науки неизбежно должна была выявить существенный разрыв между четырьмя нормами — мертоновскими заповедями и научными реалиями (по жизни) . «Нет печальней участи первых петухов»... Указанный разрыв осознавал и сам Мертон, отсюда обращение его в конце 1950-х — 1960-е гг. к концептам «патологии науки» и «социологической амбивалентности» ученого, рассмотрение реального процесса производства научного знания как единства нормативности и отклонения от нее (анти-нормы). Концептуальные построения, нормативные принципы Мертона основывались прежде всего на опыте науки XIX в., со вступлением в эпоху «большой науки» (что стало вполне очевидно к середине XX в.) они неизбежно размыва-

Цит. по: Демина Н. В. Указ. соч. С. 4.

С критикой мертоновской концепции этоса науки выступали в разное время С. Коул, Н. Сторер, С. Уест, Р. Богуслав, И. Митроф, С. Фуллер и др. См. подробнее об этом: Демина Н. В. Указ. соч. С. 17–41.

58

Пантеон классиков в советской историографии: меняющийся этос науки (1920-е — начало 1930-х гг.)

лись, дефункционировались. И тем не менее роль Мертона в истории науки весьма значительна — он основатель поведенческого подхода, в рамках которого процесс познания рассматривается как деятельность по правилам. «Главная заслуга Мертона, — указывает Е. З. Мирская, — это четкая экспликация основополагающих ценностей науки и соответствующих им идеальных принципов научной деятельности, <…> а также непоколебимая уверенность в их действенности. Эта уверенность постепенно вошла в коллективное сознание научного сообщества и до сих пор составляет важную часть менталитета людей, «искренне преданных науке» . Общепризнанным является то, что мертоновская концепция «этоса науки» представляет синтез познавательных принципов и этических норм.

Вопрос о возможности существования единых этических принципов и подходов к научной деятельности актуален и в современной историографической ситуации методологического плюрализма, трансформации/слома привычных познавательных и этических принципов, яростного переписывания истории, перестраивания пантеона национальных героев, в том числе историков. Несколько наивно, хотя по-человечески понятно, выглядят попытки преодоления обозначившегося нормативно-ценностного вакуума путем принятия «Хартии историков». Результатом этой исторической инициативы должно стать торжественное обещание историков («честное пионерское!») «не… следовать соображениям политической, этнокультурной, религиозной или идеологической конъюнктуры» .

Классикализация в этом плане и отражает, и проясняет подвижностьценностныхустановоки естественныйдисбалансмежду возвышенным и земным. Понятно, что этот процесс связан с репрезентацией образа ученого как внутри научного сообщества, так и в публичном пространстве.

Мирская Е. З. Р. К. Мертон и этос классической науки // Философия науки. Вып. 11: Этос науки на рубеже веков. М. : ИФ РАН, 2005. С. 26–27.

Соколов Б. Нравы современных российских историков: предпосылки к падению и надежды на возрождение // Научное сообщество историков России: 20 лет перемен / под ред. Г. Бордюгова. М. : АИРО-XXI, 2011. С. 339.

59

Раздел 2. Стратегии социокультурного поведения, практики и механизмы саморегуляции научного сообщества в советский и постсоветский периоды

Второе отступление касается общего процесса классикализации в отечественной исторической науке, который имеет свои реперные точки, связанные с историографическими революциями, сменой образов науки в самом широком понимании этого термина, с социальными потрясениями и степенью встраивания науки в жизнь большого социума, властным давлением на нее, со сложной стратификацией самого научного сообщества и т. д. Многие из перечисленных нами факторов могут совпадать во времени

ипровоцировать различные практики конструирования пантеона классиков, в том числе иногда явно миксированные. Классикализация, как проявление академической культуры, как бы оттеняет такие мертоновские признаки «этоса науки», как «универсализм»

и«коммунальность»,инаполняетих«эмоциональнойнасыщенностью», дополнительными ценностными установками — равнение на образцы, но, с другой стороны, демонстрирует и контрнорму — партикуляризм, частный интерес, состязательность, конкурентную борьбу,стремлениек болеевысокомустатусунакарьернойлестнице.Речьидето субъектностинаукии ученого.Даи классики —это те, которых считают классиками.

Вотечественной традиции выделяются такие вехи/периоды классикализации,связанныес изменениямисоциокультурногоконтекста развития науки, как: «конец XVIII — начало XIX вв. (когда историописание приобретает статус науки в современном ее понимании); вторая половина XIX в. (пореформенный период активи- зацииобщественно-политическойи научнойжизни,институализациинауки,еедифференциации);конецXIX —первыедесятилетия XX вв. (прогрессирующее самопознание науки, ее внутренняя легитимация в условиях социально-политического кризиса); социальные и парадигмальные сдвиги конца XX — начала XXI вв. Эти своеобразные реперные точки отмечены интересом к истории науки и ее деятелям и в жизни научного сообщества сопровождались всплеском мемориальных публикаций и иных коммеморативных событий. Историческая память, общее прошлое скрепляют единство профессиональной «мы-группы», задают идеологию профес-

60