Этос социальных групп, локальных и профессионально-педагогических сообществ в социокультурном пространстве России ХVIII — начала ХХI вв.. Коллективная

Этос российского имперского чиновничества в репрезентации мемуарно-автобиографического дискурса служащих Переселенческого управления

тей как общего дела являлись важной составляющей долгосрочного культурного опыта, уходящего корнями в детство, природное

исемейное окружение, коммуникации в рамках образовательной среды — гимназической, университетской, лицейской.

Примечательно,чтодетскиегодыбудущихчиновниковПереселенческого управления проходили в условиях уединeнных дворянскихусадеб,в обстановкесельскогоокруженияи быта.А. А. Татищев вспоминал впоследствии: «В те годы мой отец был бежецким уездным предводителем дворянства, и мы жили почти круглый год в деревне, уезжая в город лишь на время весенней распутицы»63. В. Ф. Романов, воспоминания о раннем периоде своей жизни, проведeнномсначалав именииматериГладышево,а позднеев уездном городе Бендерах, где служил отец, сопроводил описанием детских впечатлений, навсегда отложившихся в памяти: «…на всю жизнь сохранил я пристрастие к сосне, березе, пескам, болоту, груздям

ирыжикам, дикой малине у лесных колодцев, такова скромная, но для меня родная природа Радомысльского уезда, Киевской губернии. На всю жизнь осталась у меня и любовь к степям Бессарабии, где я провел несколько счастливых лет детства»64.

Мемуаристы, описывая свои ранние, догимназические и долицейские детские годы, в равной степени склонны к идеализации атмосферы усадебной жизни, что во многом объясняется тем, что «первое воспоминание» всегда актуализируется по типу «яркого»

и«значимого»65 и имеет отчeтливый эмоциональный оттенок. Тем неменеенеобходимопонимать,чтовоспоминанияо детскомпериоде в автобиографической памяти всегда связаны не с ситуативным, а со смысловым контекстом истории жизни персонажа. Вспоминающий, обращаясь к периоду детства, ищет и находит в нeм истоки формирования «стержня» своей личности. Для В. Ф. Романова

иА. А. Татищева в центре воспоминаний о начальном периоде детстварасполагаетсяпамятьо семьеи семейныхотношениях,круге

63Татищев А. А. Указ. соч. С. 9.

64Романов В. Ф. Указ. соч. С. 68.

65Нуркова В. В. Методы исследования автобиографической памяти в психологии // Вестн. ун-та Рос. акад. обр. 1999. № 7. С. 11.

41

Раздел I. Этос локально-профессиональных сообществ и социальных групп в исторической ретроспективе России середины ХIХ — начала ХХ вв.

лиц, входящих в коммуникативное пространство семьи, детских играх и увлечениях, раннем читательском опыте. Так, В. Ф. Романов главным источником своего детского счастья называл бабушку, Надежду Ивановну Волжину, с которой почти не разлучался

ивсюжизньбылвблизкихотношениях.ПозаключениюРоманова, любовь — одно из лучших действительных средств воспитания,

иименно из этого, сугубо личного эгоистического чувства постепенноразвивалосьсознательноежеланиебытьчестным,полезным людям вообще66. Детские контакты В. Ф. Романова с бабушкой определилиегоранниеувлечения,средикоторыхвыделялсякультивируемый в семье интерес к театральным постановкам, а также круг чтения, весьма пeстрый, но с явными приоритетами в пользу русской классической литературы. По мнению В. Ф. Романова, «…от Пушкина — вся моя неискоренимая никакими событиями любовь к России вообще», а «бабушкино чтение… развивало во мне областьчувства,будилоинстинктыгероизмаи душевнойкрасоты,но не давало знаний, если не считать многих, но весьма отрывочных, исторических и отчасти географических сведений. Это и программа классической гимназии, в которую я был определен в Киеве, предопределили мою судьбу и мои качества как человека, наряду с серьезной работой любившего всегда различные приключения, личную свободу, оригинальных людей, нелегко поддававшегося внешней дисциплине и больше всего пригодного не к повседневной практической, а скорее теоретической кабинетной работе»67.

«Детский мир» А. А. Татищева, отец которого занимал пост уездного предводителя дворянства, став впоследствии екатеринославским вице-губернатором и далее — губернатором Полтавы, в коммуникативном отношении был более сложным и разнообразным. Основные воспитательные функции выполнял гувернeршвейцарец, который, по воспоминаниям Татищева, развил его физические и умственные способности68. Высокий статус отца предполагал тесное общение с сослуживцами, в том числе и не-

66Романов В. Ф. Указ. соч. С. 8.

67Там же. С. 77.

68Татищев А. А. Указ. соч. С. 13.

42

Этос российского имперского чиновничества в репрезентации мемуарно-автобиографического дискурса служащих Переселенческого управления

формальные, в которые включались все члены семьи: «Большим событием для нас бывали царские дни…, когда чиновничий мир в Полтаве, во главе с архиереем, начальником дивизии и вице-гу- бернатором…собиралсяу наснапарадныйзавтрак»69.Темнеменее самые яркие воспоминания о детстве А. А. Татищева связывались с жизнью в поместьях (Бежецкий, Полтавский уезды), куда семья регулярно возвращалась, проводя там летний и частично осенний сезоны года. К «усадебному» периоду биографии А. А. Татищева относятся его первые опыты контактов с народом и знакомство с организацией помещичьего хозяйства. А. А. Татищевым в воспоминаниях представлена галерея персонажей из народных низов, от безымянных «скотниц» (мойщиц полов в усадьбе) до камердинера Василия Евграфовича, характеризуя которых, мемуарист регулярно подчeркивал своe почтительное отношение к ним, что являлось характернымпризнакомдворянскогоэтосапореформенноговремени: «их работа далеко не из лeгких», «честности был абсолютной», «много ездил, бывал за границей, и я всегда с интересом слушал его рассказы про старину»70. Относительно хозяйственных работ в усадьбе А. А. Татищев сообщал, что всегда стремился интересоваться хозяйством, с детской непосредственностью старался «проверять», хорошо ли делается работа, не забывая по совету родителей всегда приветствовать крестьян словами «Бог в помощь»71. По истечении многих лет Татищев признавал, что особой склонности к хозяйству у него не было, так же как не было и хозяйственного чутья, на основании чего мемуарист пришeл, тем не менее, к важному выводу, ставшему своеобразным девизом в его будущей профессиональной карьере чиновника: «Для успеха хозяйства необходима постоянная мысль о нeм»72.

Знаковымэтапомформированияличности,оказавшимвлияние на мировоззрение, ценностные ориентации и профессиональный выборбудущихгосударственныхчиновников,сталигодыобучения

69Татищев А. А. Там же. С. 14.

70Там же. С. 21–22.

71Там же. С. 26.

72Там же.

43

Раздел I. Этос локально-профессиональных сообществ и социальных групп

висторической ретроспективе России середины ХIХ — начала ХХ вв.

вгимназиии университете(В. Ф. Романов)и Александровскомли-

цее (А. А. Татищев).

Период гимназического и университетского образования В. Ф. Романова (1883–1897 гг.) пришeлся на время контрреформ, ставших важным элементом имперской образовательной политики конца ХIХ в., что не могло не оказать влияния на его мировосприятие и представления о служебных перспективах. Вступление В. Ф. Романова в гимназическую пору совпало по времени с началом кризиса и постепенного разрушения системы «толстовского классицизма», со значительным преобладанием изучения латинского и греческого языков. В 1885 г. Синод поставил перед Министерством просвещения вопрос об увеличении количества урочных часов по Закону Божьему, что было возможным только при условии сокращения числа занятий по другим предметам73. Состояние переходного периода в гимназическом образовании преломлялось

ввоспоминаниях В. Ф. Романова через его личностное восприятие атмосферы, в которой происходило обучение, обнажая конфликт этоса семейного дворянского воспитания и государственной идеологии в образовательной сфере. Романов, повествуя о начальном этапе гимназического образования, отмечает абсолютное доминирование классических принципов «толстовской школы», в рамках которой изучение древних и иностранных языков считалось главным занятием учащихся: «Между тем я, усовершенствовавшись

вязыках,быстропостиг,чтоостальнымипредметамимогунезаниматься, ибо мой классицизм обеспечивал мне удовлетворительную отметку — тройку по всем предметам, как бы плохо я ни знал их»; «математик С. К. Ильяшенко, сознавая невозможность бороться с засильем классиков, объявлял, что тройка мне выводится в четверти только «за чересчур уж хорошее знание языков»74. Мемуарист, рассуждая об условиях формирования своего мировоззрения

73 Зубков И. В. Земские школы, гимназии и реальные училища (1890– 1916 годы) // Расписание перемен: Очерки истории образовательной и научной политики в Российской империи — СССР (конец 1880-х — 1930-е гг.). М. : Новое литературное обозрение, 2012. С. 185.

74 Романов В. Ф. Указ. соч. С. 17.

44

Этос российского имперского чиновничества в репрезентации мемуарно-автобиографического дискурса служащих Переселенческого управления

вгоды учeбы в гимназии, зафиксировал и негативные последствия классического образования, такие, как подрыв в глазах учащихся авторитета власти, а также упадок религиозности, склонность к атеизму, «…на излечение от которого потребовался ряд долгих лет чтения и работы над собою»75, попутно замечая, что в старших классах наметившиеся духовные «пустоты» стали быстро заполняться идеями анархического и социалистического содержания76. В ситуации, когда объeм учебных дисциплин начал смещаться

всторону преподавания Закона Божьего, В. Ф. Романов вновь констатирует возникновение ситуации конфликта этоса семейного воспитания с государственническим подходом к нему, поскольку «красивый духовный мир», сложившийся в ранние детские годы, приходил в полное противоречие с гимназическим религиозным режимом: «Сухие схоластические рассуждения, выговоры за непосещение гимназической церкви, а главное, если не лицемерие, то, вовсякомслучае,неумениенайтиискренниеноты,начтоособенно чутко реагирует подрастающее поколение»77.

Подводя черту под воспоминаниями о гимназическом периоде своейжизни,В. Ф. Романовзаключал:«Постепенно,померенашего возрастания, мы проникались мыслью, что окончание гимназии необходимо только как неизбежное зло, для получения права попасть в университет, а главное — что вся гимназическая система придумана каким-то высшим начальством, нам враждебным»78.

Университетские годы, в логике рассуждений В. Ф. Романова, стали, как это ни парадоксально, временем торжества этических ценностей, начавших формироваться ещe в детские годы, в обстановке семейного коммуникативного пространства дворянской усадьбы. Примечательно, что такие элементы системы нравственных ценностей В. Ф. Романова и людей его круга, включившихся впоследствии в поле государственной деятельности, как любовь к Отечеству, уважение к народу и преданность делу, именно

75Романов В. Ф. Указ. соч. С. 22–23.

76Там же. С. 57.

77Там же. С. 24.

78Там же. С. 21.

45

Раздел I. Этос локально-профессиональных сообществ и социальных групп

висторической ретроспективе России середины ХIХ — начала ХХ вв.

в1880–1890-е гг., в условиях университетской контрреформы,

были подвергнуты серьeзным испытаниям. Университетская политика МНП в этот период была ориентирована на ограничение корпоративного взаимодействия студентов и профессоров. По свидетельству академика М. А. Павлова, в годы его студенчества «профессора как будто боялись какого-либо общения со студентами…, приходили в аудитории, читали лекции и немедленно исчезали»79. Реакцией студенческого сообщества на ограничение контактов, установившийся охранительный режим стал рост протестного движения, достигший своего пика в 1899 г.: «…И хочется сказать, что в наши времена тот — честный человек, кто родину не любит»80. Тем не менее, по утверждению В. Ф. Романова, протестная модель поведения,свойственнаязначительнойчастистуденчества,неявляласьуниверсальной,былиисключения,чтонашлоотражениев пространном фрагменте его воспоминаний, который считаем нужным привестис незначительнымикупюрами:«Чтокасается,таксказать, внеучебнойчастиуниверситетскойжизни,точастобывшиестуденты вспоминают об этом с большой любовью, вроде того, как институтки о своих подругах, увлечениях. Я же лично мои впечатления от этой стороны студенческой жизни могу определить только как самые отрицательное: сходки, манифестации, кружки — все это возбуждало во мне неизменно отвращение, очевидно, как просто органически мне чуждое. Не останавливаясь на дальнейших подробностях, могу сказать одно, что студенческие организации сыграли для меня такую же роль, как гимназический формализм и лицемерие; гимназии я обязан был отвращением от религии и власти, студенчеству — от какого бы то ни было политиканствующего, в особенности утопического, либерализма, от партийной предвзятости. К концу четвертого курса я был уже консервативных политических убеждений и предполагал выбрать себе военную карьеру, либо служить по Министерству Внутренних Дел»81.

79Павлов М. А. Воспоминания металлурга. М. : Наука, 1984. С. 52.

80Жемчужников А. Памятник Пушкину. URL: http://www.world-art.ru/lyric/ lyric.php?id=12920.

81Романов В. Ф. Указ. соч. С. 61.

46

Этос российского имперского чиновничества в репрезентации мемуарно-автобиографического дискурса служащих Переселенческого управления

А. А. Татищев, выпускник Императорского Александровского лицея 1906 г., оставил отрывочные свидетельства о годах учeбы, уделив этому периоду в своих воспоминаниях лишь трeхстраничный фрагмент описания выпускных экзаменов и торжественных мероприятий, посвящeнных окончанию заведения. В то же время сам факт принадлежности Татищева к лицейскому сообществу говорит о многом. Лицей являлся привилегированным дворянским учебным заведением и, как вспоминал сам А. А. Татищев, «по установившемуся порядку, все окончившие лицей воспитанники зачислялись на государственную службу, о чeм издавался особый высочайший приказ. Специфика лицейской образовательной системы, помимо жeсткой ориентации на подготовку кадров для государственной службы, заключалась в цельности программ обучения, охватывавших периоды средней и высшей школы, их гума- нитарно-юридическойнаправленности,а такжеобеспеченииобразовательного процесса высококвалифицированными преподавателями. Немаловажное значение в формировании особой атмосферы Александровского лицея имело стремление администрации к сохранениютрадиций,заложенныхв первойполовинеХIХстолетия, красноречиво отражeнных в девизе заведения: «Для общей пользы»82. А. А. Татищев в воспоминаниях косвенно отметил ещe одно качество, воспитываемое в лицейской среде, — негативное отношение к любым видам радикализма и революционной деятельности. Так, он детально описал заключительный эпизод торжеств по поводу окончания лицея, ознаменованный представлением выпускников государю, что являлось новшеством, но рассматривалось как необходимое действие с целью публично продемонстрировать выпускников высшего учебного заведения, прошедших через смуту первой русской революции без перерыва в занятиях83.

Опираясьнавоспоминаниябудущихгосударственныхчиновников о периоде их личностного становления, происходившего в условиях экономической, политической, культурной модернизации второй половины ХIХ в., можно с достаточной долей уверенности

82Павлова С. Еще одно лицейское имя // Наше наследие. 2008. № 85. С.70.

83Татищев А. А. Указ. соч. С. 32.

47

Раздел I. Этос локально-профессиональных сообществ и социальных групп в исторической ретроспективе России середины ХIХ — начала ХХ вв.

говорить о справедливости выводов исследователей, считающих, что российское дворянство в новых обстоятельствах жизни имело широкий выбор для устройства своей профессиональной карьеры. Действительно, разрыв с традиционным дворянско-землевладель- ческим укладом и образом жизни выталкивал представителей первогосословияв города,втягивалв сферусвободныхпрофессий,вовлекал в общественно-политическую деятельность, в том числе леворадикального толка. Вместе с тем, по заключению С. Беккера, за четыре десятилетия с начала эпохи Великих реформ примерно 50 % дворян-землевладельцев связывали себя с государственной службой, и, несмотря на падение удельного веса дворян среди государственных чиновников по сравнению с началом 1860-х гг., дворяне не отказались от своей исторической роли — служения государству84.

Следует также отметить, что в исследуемый период в Российской империи происходило становление новых хозяйственных отраслей, бурно развивались рыночные отношения, соответственно, задачи государственного управления усложнялись и возрастала потребность в высокопрофессиональных чиновничьих кадрах. С точкизренияимперскихвластей,дворянствоявлялосьосновным источником мобилизации высшей и средней бюрократии не только в качестве сервильных носителей идеи беззаветного государственного служения, но и как категория лиц, обладающих высоким образовательным уровнем, позволявшим принимать нестандартные и эффективные меры при решении важнейших хозяйственно-эко- номических и политических задач.

Одной из таких сфер во второй половине XIX столетия становится «переселенческое дело», ставшее важным сегментом урегулирования аграрного вопроса в России. В. Ф. Романов, подчeркивая особую значимость «переселенческого дела» и прослуживший в ведомстве землеустройства с 1906 по 1914 гг., называл его «наиболее интересным и живым в ряду правительственных работ того времени»85.А. А. Татищевоценилмасштабыпереселенческоговопросаво время своей первой командировки в Сибирь и Степной край: «Тут

84Беккер С. Указ. соч. С. 188.

85Романов В. Ф. Указ. соч. С. 143.

48

Этос российского имперского чиновничества в репрезентации мемуарно-автобиографического дискурса служащих Переселенческого управления

толькояпонял,насколькомалыбылиприобретeнныев лицеепознанияв областипереселенческогоделаи насколькоширокаи разнообразна была деятельность Переселенческого управления»86.

Следует также подчеркнуть, что исполнение дворянством чиновничьих функций, в частности в рамках деятельности Переселенческого управления МВД, соотносилось с системой их этических ценностей, переживших в пореформенный период определeнные видоизменения.

В. Ф. Романов весьма обстоятельно характеризовал стартовые образовательныеи нравственныеоснованиясвоейпрофессиональной карьеры: «Юридический факультет дал мне удовлетворительное специальное образование, но без всяких национальных основ; о том деле, которому я намеревался посвятить себя, — о правовом и бытовом положении сельского населения России я имел самое смутноепредставление;Россию,русскуюдеревню,еслинесчитать моих детских впечатлений, я знал очень мало; я страстно любил все русское благодаря незаурядному знанию русской литературы, музыки и отчасти живописи… За идеал бюрократа, за свой идеал я взял себе толстовского Каренина и старался выработать в себе хотя бы внешне, хотя бы на словах, корректную благородную сухость, что приходило в постоянное столкновение с наклонностью моей к живым приключениям и своеволию, находившемуся в полном противоречии в то время с требованиями служебной дисциплины. На службу, ее цели я смотрел весьма просто: надо добиться известного положения, что называется, сделать карьеру…»87.

Не ускользнули от внимания мемуариста и мировоззренческие сдвиги, произошедшие в научном знании и общественно-полити- ческой атмосфере. Рефлексируя переходную фазу в своей биографии, В. Ф. Романов оценивал эволюцию своей личности как постепенный дрейф от анархических и социалистических начал, усвоенных в гимназии, к эволюционным взглядам, покоившимся на основе положительной науки88.

86Татищев А. А. Указ. соч. С. 37.

87Романов В. Ф. Указ. соч. С. 69.

88Там же. С. 57.

49

Раздел I. Этос локально-профессиональных сообществ и социальных групп в исторической ретроспективе России середины ХIХ — начала ХХ вв.

Данный штрих в самоидентификации чиновничества представляется крайне значимым, поскольку питательной средой дискурса «переселенческого дела» стали социал-дарвинистские идеи ХIХ столетия, вера в торжество прогресса, преимущества структур «модерна» над структурами «архаики». Имперские программы крестьянских переселений, реализуемые в контексте задач по решению аграрного вопроса в России, конструировались в поле эволюционистских и ориенталистских теорий, во многом являясь продуктом общественно-политической атмосферы второй половины ХIХ в., когда в фазу зрелости и интеллектуальной активности вступило поколение пореформенного времени. В этот период значимо изменились ценностные ориентации образованной части российского социума, центральное место в которых занимали представления о власти и народе. Если в начале ХIХ в. именно власть позиционировала себя в качестве главного «европейца», выступавшего паттерном по отношению ко всем общественным группам, то во второй половине столетия эти функции присвоила себе интеллигенция, видевшая свою основную задачу в осуществлении самовластного культуртрегерства. В 1880-х гг. на смену неудавшемуся опыту «хождения» в народ пришла «теория малых дел», ставшая деполитизированным вариантом культуртрегерской деятельности, направленной на поддержку народных низов в новых экономических условиях пореформенной России. В 1890-х гг. мессианское подвижничество интеллигенции, как эманация чувства вины и «неоплатного долга» перед народом, являлось неотъемлемым социокультурным фоном при решении текущих общегосударственных задач, к числу которых относился широкий спектр вопросов переселенческого движения, в обсуждение и решение которых было включено российское чиновничество.

Отметим, что сообщество переселенческих чиновников не являлось однородным в идейно-политическом отношении, представляя различные общественно-политические позиции и партийные спектры. Однако объединяющим являлось одно: в поле их зрения регулярно оказывался крестьянин как субъект переселенческого движения и объект государственной колонизации. Характерно, что

50