Художественное осмысление проблемы абречества в осетинской литературе. Монография

и общественные связи. «Уход в абреки предполагал отказ от норм, принятых в покидаемом обществе» [36. С. 79]. По мнению Ю.М. Ботякова, приобретение статуса абрека «не всегда имело жесткую корреляцию с уходом с территории общины. Тем не менее, уход в другое общество, вплоть до советского периода, следует рассматривать, как наиболее распространенный, оперативный способ избежать грозящей опасности» [45, с. 89].

В трудах отечественных ученых исследуются социальноисторические причины абречества. По высказыванию А.А. Гассиева, абрек в кругу своих друзей, родных и соотечественников мог быть хорошим человеком и, как любая цивилизованная личность, иметь чувство чести, совесть, чувство сострадания. Следовательно, он является беглецом, а не заклятым человеком, слугой шайта-

на [66, с. 190].

По замечанию А.Т. Цаликова, «русское общество в большинстве склонно смотреть на кавказских разбойников как на зверей в образе людей. Общество принимает их такими, какими рисуют их протоколы и обвинительные акты, а между тем такое представление совершенно неверное. Таких разбойников «зверей» на Кавказе нет. В большинстве случаев кавказские разбойники – это разбойники поневоле. Это жертвы темперамента, аффекта, кровавых и еще диких народных обычаев, это жертвы общественной или административной несправедливости»[207, с. 161-162].

Ф.И. Леонтович характеризует абреков следующим образом: «Абрек – изгой, исключенный из семьи и рода, т. е. вышедший из родовой зависимости и потому лишившийся покровительства и защиты рода. Абрек по преимуществу – убийца… По черкесским обычаям, убийца в таком положении должен был уходить из своего рода в горы и другие места и скрыватьс я здесь, ведя жизнь бездомного и безродного бродяги-абрека, пока не находил для себя в чужом роде защитника-кунака, являвшегося посредником в деле примирения абрека с родом убитого». По мнению Ф.И. Леонтовича, абреков нельзя «смешивать с кровоместниками. Первые в течение

11

данного ими зарока не щадят никого и ничего – последние изливают свое мщение только против отдельных лиц» [135, с. 259].

Абречество и кровомщение очень часто взаимообуславливали друг друга. В условиях родового строя и межродовой вражды одним из источников абречества была кровная месть. Если представитель слабого рода становился кровником более сильной фамилии, ему грозило неизбежное физическое уничтожение. Единственным спасением для него, если не удавалось добиться примирения, было – или переселиться куда-нибудь подальше, или бросить все и стать абреком» [2, с. 119].

Кровная месть в осетинской среде грозила «одновременно всем родственникам убитого, чем легко объясняется абречество целых семейств, а не одних только убийц, выселение их сообща на новые места жительства с целью избавиться от угрожающей им смерти»[120, с.26].

Древние евреи в случае совершения непреднамеренного убийства спасались от кровников в городах-убежищах, построенных специально для их защиты. Убийца мог встать перед городскими воротами и рассказать о происшедшем старейшинам города. Его должны были впустить в город и дать ему место для жилья. Преступника нельзя было выдавать мстителю, потому что между ним и убитым раньше не было никакой вражды. Убийца должен был жить в этом городе до тех пор, пока не предстанет на суд общины или пока не умрет верховный жрец, при котором все это произошло. Тогда убийца мог вернуться в тот город, откуда бежал [38, с. 224].

У кавказских горцев непреднамеренный характер убийства не являлся гарантией защиты общества и редко способствовал снижению платы за кровь убитого. Спасаясь от преследователей, осетинские абреки могли скрыться в роще Черного Всадника, покровителя воров и разбойников. В территориальном отношении это было единственное относительно безопасное место укрытия. Роща Черного Всадника находилась в Алагирском ущелье Северной Осетии. Покровитель разбойников почитался только жителями этого ущелья, поэтому, оставшись в роще Черного Всадника надолго, абрек мог

12

погибнуть от руки кровника или любого преследователя, намеренно или по незнанию переступившего запрет входить в рощу.

Кровная месть обуславливалась особыми нравственнопсихологическими устоями горцев. О вековом моральном укладе осетин Б.А. Алборов писал: «Как всякий горец, осетин ревниво относится к своей чести, к своему доброму имени. Если ему удастся отомстить за оскорбление сейчас же, вслед за нанесением оскорбления, – хорошо. Не удастся, будет помнить век, пока не смоет свой позор нанесением равноценного оскорбления виновнику; потому-то и сложилась у осетин поговорка «Xudinadzy bæsty – mælæt» – лучше смерть, чем позор. Умри, но отомсти, смой свой позор, если это нужно – даже кровью, иначе ты, согласно народным представлениям, будешь окружен всеобщим презрением… Хорошо, если оскорбленный нанесет равное оскорбление и состоится после этого примирение. Но чаще всего оскорбленный переходит в пылу раздражения всякие позволенные границы, и дело кончается убийством виновника… В старину фамилия убийцы даже не оставалась в своем родном селе, а выбирала место жительства или в другом ущелье, или даже за хребтом в Южной Осетии, или же перебиралась в Ингушетию, Чечню и Кабарду, где с течением времени беженцы ассимилировались с коренным населением…» [5, с. 338-339].

Оскорбление, не смытое кровью виновника, считалось позором у всех кавказских народов. Однако, помимо защиты чести, существовали и другие социально-психологические причины, толкавшие горцев к бегству в абреки. Одной из таковых являлось желание вступить в брак и отсутствие материальных средств для оплаты ка-

лыма [206, с. 163].

Описывая мотивы горского абречества, И. Бларамберг пишет: «Одни это делают, чтобы выделиться, другие – из-за бедности, третьи – вследствие какого-либо несчастья. Например, если у коголибо погибла от оспы возлюбленная» [39, с. 233]. В последнем случае абречество – это средство излечить психологический недуг, с которым тяжело справиться внутри общины. Отсутствие моральной

13

поддержки вынуждало горца расстаться с мирной жизнью и стать абреком.

Став врагом общины, абрек в то же время частично продолжал оставаться под ее защитой. «Выдача абрека властям или его кровникам рассматривалась общественным мнением как одно из грубейших нарушений нравственных законов»[187, с. 59].

По высказыванию Г.В. Вертепова, в средневековой Осетии нередко наблюдалось превращение абрека в феодального владельца. В этом случае бывшие абреки защищали уже не права народа, а свою власть [54, с. 4]. В истории народов Кавказа также известны случаи, когда абреками становились князья, т. е. представители благородных фамилий. Чаще всего подобное решение человека из княжеского рода обуславливалось внутрисемейной ссорой или неудовлетворившим его решением общины по поводу кровного дела.

Если осетинский феодал был недоволен решением, вынесенным в отношении его кровника, он покидал родину и становился абреком. Перейдя в другое общество, феодал заручался поддержкой сильных и влиятельных людей и, совершая набеги на родное общество, вынуждал его уступить своим требованиям. Так как абреками становились, как правило, наиболее волевые люди, а, следовательно, и опасные, то судьи или посредники соглашались выполнить их требования [23, с. 3].

Изгоем общества мог стать не только преступник, но и личность достаточно неординарная, резко выделяющаяся на общем фоне окружающих, нахождение которой в обществе могло стать причиной постоянного соперничества и разлада между его членами [45, с. 18]. Объектом подобной зависти со стороны общества являлся, например, осетинский национальный герой Чермен Тлатов.

Изгнанниками могли стать и лица, отличающиеся «неустойчивой психикой, специфические особенности характера которых ставили их в положение маргиналов» [45, с. 18].

Так называемые «временные» абреки, не давшие клятвы пожизненного мщения, часто оставались жить в ауле, но смыкались с

14

обществом только территориально. Об абреках этого типа И. Бларамберг пишет: «В аулах они самые опасные соседи, с ними всегда надо быть настороже и иметь руку на кинжале…» [39, с. 233].

В эпоху покорения Северного Кавказа Российской империей, как со стороны России, так и кавказских горцев, применялись бандитские методы борьбы, такие, как набеги на вражеское селение, грабеж и убийство мирных жителей. В XIX в. грабительские нападения на территорию противника совершали не только абреки, но и царские генералы. Например, командир Отдельного Кавказского корпуса генерал В.П. Головин и начальник Кавказской линии и Черномории генерал П.Х. Граббе наиболее действенной считали тактику «устрашения» горцев. Этот метод было направлен на то, чтобы в буквальном смысле стереть с лица земли все аулы. Численность почти трехмилионного адыгского народа за период с 1835 по 1858 годы уменьшилась до 211 450 человек [102, с. 51] Насилие и грабеж были основным методом порабощения и для генералаН. Евдокимова[102, с. 80].

Согласно высказыванию А.Т. Цаликова, «суровые репрессии в виде экзекуций, постоев казаков в аулах, штрафов, высылки так называемых порочных членов неоднократно обрушивались на головы туземного населения, но указанное зло не только не искоренялось, но с течением времени принимало еще более острый и значительный характер» [207, с. 177]. Жестокость завоевательных мер царской России признавалась и русскими военными предводителями. Полковник русской армии В. Козачковский писал: «Став на завоевание края, лицом к лицу с незнакомым миром азиатских народностей, мы, не изучив его, дали ему управление, которое вторглось во все фибры его жизни. Строгий шариат, по которому за воровство отрубались пальцы, как меру негуманную, мы уничтожили и дали свои законы, которые вместе с судьями сделались игрушкой в преступном обиходе… Единственная надежда на ликвидацию этого печального явления, надо полагать – в реорганизации административных учреждений в крае и способах проведения в жизнь туземных народностей облагораживающих культурных начал» [124, с. 119].

15

Уничтожая древние обычаи горцев, царские чиновники стремились искоренить разбойничество. «Горцы Кавказа, привыкшие вершить судебные дела по своим древним обычаям и традициям, не хотели менять привычный уклад жизни, противились нововведениям. Судопроизводство (расследование и наказание) по российским законам не сокращало, а увеличивало число преступлений (разбои, самосуды, воровство, самоуправство и т. д.)» [102, с. 83]. Как отмечал А.Т. Цаликов, для искоренения горского абречества было необходимо не применение жестоких репрессий, а «поднятие производительных сил края, введение земских учреждений, введение суда присяжных…» [207, с. 190-191].

Бесчеловечность поработительных мер царских чиновников и генералов отмечена и Г. Цаголовым. «Выходит, – пишет Цаголов, – так, что нет абреков, нет разбойников… Есть разбойничьи племена и народности, и обвинять в воровстве, грабежах и разбоях нужно не абреков, не воров, грабителей и разбойников, а все население решительно» [Цит. по: 104, с. 133].

По высказыванию Г. Левоняна, «бесспорным является то, что широким слоям русского общества подлинный Кавказ не был известен совершенно. Кавказ, населенный народами, добывающими пропитание в условиях чудовищного малоземелья и нищеты, посредством тяжелого, неутомимого труда и упорной борьбы с суровой первобытной природой – оставался за пеленой отвратительных сплетен, сотканных легкомыслием и преступной предвзятостью этих великодержавных «кавказоведов». И вместо подлинного Кавказа с его трудолюбивыми народами, являвшимися объектом жестокой эксплуатации и форменных издевательств со стороны царских сатрапов-ассимиляторов, с народами, жаждущими выбраться на широкую дорогу прогресса и цивилизации, – в представлении людей, пользовавшихся указанным источником информации, находил место другой Кавказ, сплошь населенный народами, состоящими из разбойников, грабителей, мошенников и лентя-

ев» [132, с. 57].

16

Справедливость приведенных высказываний в то же время не исключает существования на Кавказе грабителей в собственном смысле слова, которые с древнейших времен существуют в любых, даже самых цивилизованных обществах. По мнению А. Ахлакова, «было бы ошибкой не различать среди всей массы разбойников простых грабителей – деклассированных элементов, все действия которых были подчинены только целям легкой наживы, и людей, вынужденных прибегнуть к насилию в ответ на насилие местных богачей и царских властей и, поэтому, объявленных ими вне закона» [18, с. 165].

Как известно, «судебная практика 1864 года была введена на Кавказе лишь с января 1871 года и то сначала только в Осетии. Вскоре после этого был введен новый порядок, по которому все уголовные дела передавались в военно-полевые суды. Окружной суд действовал без присяжных заседателей и по меткому выражению Коста Хетагурова был «самым каторжным». Мировой суд руководствовался не интересами трудового народа, а своими личными воззрениями» [207, с. 48]. В большинстве случаев горец предпочитал бегство в абреки обращению к мировому суду, так как здесь редко восстанавливалась справедливость.

В колониальную эпоху многие из разбойников являлись беглецами из каторги. Мало кто из них после бегства из каторги воздерживался от обычая мести. Чаще всего первой вестью о возвращении каторжника было убийство кровника» [124, с. 4-5].

Во время первой русской революции абречество стало одной из форм крестьянской войны и проходило в русле национальноосвободительной борьбы горских народов. Абреческая борьба редко сливалась с народными восстаниями. Являясь разновидностью партизанской борьбы небольших групп и одиночек, абречество «отличалось еще большей стихийностью, чем массовые выступления крестьян против социального и национального гнета, но оно расширяло фронт освободительной борьбы». На подавление крестьянского движения и абречества власти почти непрерывно направляли значительные военные силы [79, с. 158-159].

17

Современный исследователь В.О. Бобровников считает, что абречество является исторической формой терроризма. По мнению автора, в разные периоды действовали различные типы абреков. Первый период автор относит к XVI–XVIII вв., когда (по мнению автора) абреками назывались беглецы, вынужденные чаще всего изза кровной мести бежать из родных мест. Второй период В.О. Бобровников связывает с XIX в., временем Кавказской войны, когда абрек считался всякий немирный горец, но больше разбойник, нежели беглец или изгнанник.

Третий период автор соотносит с началом ХХ в., когда абреками назывались «благородные» разбойники из числа кавказских горцев. Четвертый период исследователь связывает со временем советской пропаганды, когда под абреком понимается участник антигосударственного движения против России [41, с. 24-25]. По высказыванию В.О. Бобровникова, на современном этапе абречество «стало внушительной политической силой со своей казной, армией, судом, политическими организациями и средствами массовой информации (газета «Кавказский дом», электронная газета «Кавказ-Центр»). С ним вынуждены считаться как российские власти, так и политические противники на Северном Кавказе» [41, с. 94]. О так называемой политической трансформации абречества Б.О. Бобровников пишет: «Лидеры современного абречества все чаще обращаются к исламу, рассматривая его как основу легитимного движения. Среди полевых командиров мало глубоко верующих, они скрывают свое равнодушие к религии под маской воинственного ислама, призывая к джихаду неверных, захвативших исламские земли. В последние годы особенно популярны у них лозунги создания исламского государства (эмирата), возрождения шариатских судов, существовавших на Кавказе в первые годы Советской власти… Еще важнее отметить происходящее у нас на глазах огосударствление абречества, или криминализацию власти. Идет сращивание государственного аппарата с абречеством, выдающим себя за исламскую и национальную оппозицию федеральному центру с его «имперскими амбициями» [41, с. 96].

18

Вопреки мнению В.О. Бобровникова, Ю.М. Ботяков считает, что различные типы абреков (изгой, разбойник и т.д.) не были жестко связаны с конкретными историческими периодами [45, с. 201]. На наш взгляд, в типологическом отношении абреки действительно не зависели от конкретных исторических периодов. Отношение к тому или другому типу абрека типу зависело от личностных особенностей абрека и обстоятельств, которым горец невольно подчинялся. Также является неправомерным отождествление на основе лишь внешних аналогий (насилие и разбой) абречества и современного терроризма. Ярко выраженный политически организованный характер нынешнего террора, прикрытого религиозными лозунгами, позволяет не отождествлять, а кардинально разграничить эти явления. Действия абреков были обращены против государственного режима, произвола князей и административных чиновников. Подтверждения этому мы находим в историко-этнографических материалах, а также в историческом фольклоре кавказских горцев. В настоящем исследовании абречество предлагается рассматривать как антиобщественную, разбойничью форму борьбы за социальное и человеческое равноправие, а также как средство мести и материального обогащения.

1.2 Образ абрекав осетинскомисторическом фольклоре

Народные предания и песни о разбойниках являются значительной частью мирового фольклора. Воровство и грабеж в фольклоре изображаются не только как отрицательные явления, особенно, в сказках, где похищение волшебных или сакральных предметов помогает героям совершать подвиги. В легендах, персонажами которых являются исторические герои, разбойники часто являются положительными персонажами, защитниками трудового народа. Легенды о Робин Гуде и Зорро известны в культуре многих народов. Множество песен сложено о прославленном разбойнике Словакии Юрае Яношике. В словацком фольклоре разбойничьи песни напол-

19

нены большой симпатией к разбойникам и злобой к их врагам. Чаще всего это наблюдается в песнях, описывающих обстоятельства смерти героя:

Ой, не бук срубили, – Яника убили, В беленькой рубашке,

У его милашки…

Налетели разом, Повалили наземь, Голову пробили,

Платочком прикрыли [42, с. 15]

Вбашкирском фольклоре большой популярностью пользовался абрек Салават. Предания о Салавате из башкирского фольклора перешли в фольклор других народов Урала и Поволжья – русский, татарский, чувашский, удмуртский, мордовский. В фольклоре этих народов предания о Салавате варьировались, поэтически воссоздавалась его героическая биография. Лучшие черты благородных разбойников Башкирии сконцентрированы в образе Биша [21, с. 26]. Также как Салават, Ишмурза и Юрке-Юлыс, Биш изображен мстителем за социальную справедливость.

Вфольклоре кавказских горцев тема абречества представлена в исторических преданиях и героических песнях. «С точки зрения становления исторического знания фольклорные жанры являются начальными способами отражения исторической действительности

ипервыми формами исторического повествования» [36, с. 3].

Песни и предания с разбойничьей темой имеют многовековую традицию и восходят к эпохе разложения первобытнообщинного строя. С этим периодом связано появление частной собственности и вызванная этим тяга к обогащению за счет чужого добра [79, с. 42].

В исторических преданиях и песнях о разбойниках вымысел доведен до минимума, хотя творцы песен часто прибегают к гиперболизации [157, с. 6]. Согласно высказыванию К.Л. Хетагурова,

20