Философия культуры. Учебное пособие

нее или, наоборот, опаснее? Согласимся, ответить на эти вопросы однозначно сегодня, пожалуй, нельзя. Интенсивность технологической революции превосходит степень осмысления и контроля этого процесса, от которого все больше и больше зависит человеческая жизнь, со стороны человека. И в этом парадоксе, как видим, нет ничего логически недопустимого.

То, что технический прогресс выходит из-под полноценного контроля общества, это проблема отнюдь не поверхностного уровня, это не случайно сложившееся обстоятельство, возникшее в результате бурного технико-технологического развития человечества последних десятилетий, опережающего его нравственное, а шире, гуманитарное, и суммарно социальное развитие. Рассматривая эту проблему, надо ответить на такого рода вопросы:

Общество состоит из взаимодействий людей и, соответственно, существует для людей? Или люди – это материал, ресурс для общества? Может быть, вообще человек – это только совокупность общественных отношений? Культура – это только инструмент (функция) социализации или она способ рождения человеческих целей, опыт осмысления человеком его устремлений, в том числе и коммуникативных мотивов, порождающих общество? Прогресс технологий – это цель, а эффективное общество – средство ее достижения? Или и технологии, и социальные взаимодействия только средства существования человека? В чем же тогда его цель?

Сегодня человек из существа, инициирующего и контролирующего развитие своих технических возможностей и выступающего субъектом социальных взаимодействий, рискует превратиться в элемент, разлагаемый и затем перерабатываемый в соответствии со структурой социально-технологической системы. Заметим, человек в соответствии с таким характером его включения в социально-технологический процесс не только теряет значение личности с присущей этому понятию характеристикой смыслообразующей самоданности, но теряет и значение индивида, поскольку надчеловеческая система апеллирует теперь уже по преимуществу к отдельным мотивам, реакциям и актам чело-

61

века, т. е. к человеческой реальности в ее частичности (и даже «массовидности»). Этот самый эффект, который Э. Тоффлер назвал «модульным человеком». Массовизация и модульность человека – это отнюдь не случайное явление. Оно является прямым следствием распространения технологического принципа в социальной среде, где человеческое начало оказывается не самодовлеющим началом субъектности, но предметом рыночного обмена и «конвейерной сборки», ведь именно в этом залог успеха гарантированного технологического воздействия на человеческое поведение. Апелляция же к человеку-индивиду в плане технологической манипуляции им всегда относительно рискованна: если индивид способен переформулировать оказываемое на него воздействие в терминах образуемой им самим системы координат, то эффект применения технологий не гарантирован.

Отметим, что отказ от этического регулирования – необходимая предпосылка технологически гарантированного управления человеком, управления через подогрев человеческих страстей, через стимулирование реакций и желаний, через апелляцию

кбессознательному вместо обращения к сознанию и в обход него. Говоря упрощенно, такое управление возможно при обращении

кчеловеку как к человеческому животному. Дело в том, что если бессознательное и не имеет доминантного положения по отношению к сознанию (этот вульгарный и неосновательный фрейдистский тезис вряд ли кто-то будет сегодня рассматривать как серьезный теоретический аргумент, имеющий силу за пределами массовой идеологии «человека-животного»), то оно, несомненно, обладает относительной автономностью по отношению к контролю сознания, в определенных аспектах человеческого поведения, автономности, которую вряд ли кто сегодня станет отрицать. Именно эту стратегию отказа от этического регулирования и усиления воздействия на бессознательные реакции и желания человека избирает социальная технология, обретающая силу, таким образом, именно в противовес культуре как принципу регулирования через обращение к сознанию людей.

62

Но апелляция к бессознательному не достаточна для технологически гарантированного обхода сознания, нужна еще

иидея, благодаря которой сознание в качестве регулятора и центра конструктивного смыслообразования может быть расслаблено и, более того, само захочет стать лишь умным инструментом бессознательных желаний, это идея, программирующая соответствующим образом само сознание. В качестве таковой выступает сегодня идея свободы, точнее, идея абсолютной самоценности свободы, которой не знали борцы за свободу прошлых столетий, всегда отстаивавших свободу от… или свободу для…– в некотором конкретном значении. Свобода в классическом понимании – эта инструментальная ценность; это средство для осуществления той или иной деятельности, хотя и обладающее характером универсального средства. Сегодня понятие свободы выдвигается в качестве абсолютно ценностного. Свобода, выдвинутая в качестве абсолютной ценности, обретает характер свободы-спонтанности. И. Кант, противопоставлявший «царство свободы» «царству природы», очень бы удивился этому модному ныне концепту, соединившему в себе естественность

исвободу, а точнее, растворившему свободу в естественности. Этот концепт по своему вкладу в технологизацию человеческой

реальности явно превосходит и свободу-вседозволенность: в концепте спонтанности дискурс свободы выводится из подразумеваемого морально-правового поля и вводится в поле естественных мотивов, которыми, конечно, можно гарантированно управлять так же, как мы управляем многими природными явлениями. Тезис абсолютной свободы делается одновременно универсальным инструментом преодоления культуры как принципа внутренней систематизации и организации целей и средств человека. Тезис свободы выдвигается в противовес любым культурным нормам, и тезис свободы предлагается признать единственной ценностью. С такой идеологией связано современное движение «культуры отмены» (cancelculture), развивающееся сегодня в США и Европе.

63

Свобода против культуры! Новация против традиции, постгуманизм против человеческой идентичности – все это идеи одного деструктивного ряда. Представляется, что актуальная задача современной культуры – противостоять этим идеям, а не продвигать их.

2.5.1.Культура и технологии: обретение целей и создание средств

Культура не просто хранится в традициях и социальных нормативах. Она совершает свое действие в человеческом сознании. Сознание является формой существования культуры, именно в нем происходит смыслообразование, осуществляется дискурс. И даже менталитет – этот стереотипный круг постановки и решения типичных жизненных задач, который кажется неосознанным, но который является просто свернутой, действующей как бы непроизвольно, формой опыта осознания. И в этом – в существовании в виде живого осознания – как раз и состоит принципиальное отличие культуры от технологии, в частности, от социальной технологии. Технология, обеспечивая гарантированный результат посредством инструментальных процедур, должна для этого действовать в обход сознания. Ведь состояние свободы, в котором осуществляются акты осознания, ломает эту претензию гарантированного действия.

Можно уверенно сказать, что общий смысл современных процессов реорганизации управления в обществе – это замещение культуры как модуса производства управляющей человеком и обществом информации технологией как модусом действия информации на людей. Принцип технологии, построенный на целесообразном использовании освоенных сил и регулярностей природы, стремится вытеснить и заменить собой принцип культуры, апеллирующий к осмысленности и совести как основам собственных внутренних человеческих ориентаций, в форме которых осуществляется человеческое целеполагание.

Переформатирование этой логики приводит к тому, что цели оказываются производными от средств, и жизнь общества

64

превращается в бег белки в колесе: средства развиваются, опережая цели, человек оказывается средством добывания средств. Такова логическая подоплека той эмпирически очевидной проблемы, что технологии выходят в своем развитии из-под контроля общества, ставя под угрозу цивилизацию как таковую в качестве субъектно центрированной системы.

Касаясь цивилизационных координат всех указанных противоречий, обратим внимание, что речь идет о векторе направленной эволюции человечества: либо оно будет продолжать наращивание оснащенности внешними средствами господства над условиями своего жизненного мира как принципа эффективной организации жизни в ущерб значению внутреннего фактора культуры, в ущерб фактору человека как цели всего процесса, способной придать ему смысловую целостность, либо вернет себе уже оставленную в прошлом, хотя и «законсервированную» в глубинных основаниях некоторых незападных цивилизаций, стратегию совершенствования самого человека как субъекта смыслообразования и генератора жизненно важной информации в качестве главного фактора организации жизни и, соответственно, человека, берущего контроль над технологическими средствами, которыми он распоряжается.

65

3. ФИЛОСОФСКИЕ ВОПРОСЫ ТИПОЛОГИИ И ДИНАМИКИ КУЛЬТУРЫ

3.1. Рациональные и внерациональные формы культуры

Понятия «осмысление» и «смысл» в аспекте опыта культуры шире понятия рациональности (разума). Формы культурной деятельности в целом ряде спецификаций нерациональны, внерациональны, т. е. являются опытом осмысления отличного от рационального типа.

Истины искусства или, например, веры нельзя рациональными усилиями ни верифицировать, ни опровергнуть. Однако нельзя свести это различие к различию уровней по типу: рациональное – эмоциональное, подразумевая, что разум здесь – поле смысла, а эмоция – психологический процесс или эффект. Именно смысл, сам смысл как феноменальный результат осознания, полимодален. А разум – одна из его модальностей.

Внерациональный опыт равно сосуществует в культуре наряду с опытом разума и по своим достижениям, очевидно, равновелик ему. С позиций современной философии культуры рациональность предполагает не единственно адекватный, а определенный способ образования смысла, радикально отличный, например, от эстетического постижения или от мистического откровения. Опыт мистика противоречит здравому смыслу, поскольку обращен к открывающемуся чуду (к трансцендентному, предстающему имманентным), а не проецирует обычное в качестве основания бытия. И опыт художественного вдохновения, если разобраться глубже, классически-рационалистической эстетики тоже нерационален, он по-особому, открыто-событийно- осмысляющ, фантазиен и в то же время убедителен, обращен к понимающему переживанию и в этом адекватен складывающемуся миру-событию.

Опыт включения внерациональных смысловых величин в круг равноценного соотнесения с разумом, реабилитации этих по-

66

нятий в глазах разума не так уж нов. Б.В. Раушенбах, выдающийся математик, говорил, что образное, внерациональное восприятие мира – это тоже необходимый источник нашего знания, что иногда подобное знание оказывается точнее рационально-логического в сфере самой рациональной науки. Ученый также утверждал, что научное знание рациональное, логическое, а религиозное чувство связано с иррациональным компонентом сознания.

Указывается, что истоки рациональности надо усматривать не только в моменте рождения новоевропейского рационализма, а еще в Античной Греции. И поэтому у универсально расширительного понимания этого концепта есть исторически глубокий прецедент. Однако надо заметить, что античный разум – нус (ум) – имел полное конфигуративное соответствие логосу, т. е. понятию, которое правильно интерпретировать как греческий эквивалент смысла. У нуса (ума) и логоса в античном употреблении не было значения категориальной оппозиции. Нус был созерцательной силой, т. е. в значительной степени категорией эстетической, как мы сейчас понимаем область эстетики; логос был законом, но не разума, а пантеистически обожествляемого космоса, усматривая (идея), созерцая (теория), устремляясь (философия) к которому ум приобщался к его гармонизующей целостности. Греческий ум был, если к нему приложить современную проблематику, интегрированным разумом, т. е. разумом, слитно существующим с эстезисом и даже с мифологически и мистически понимаемым мировым принципом.

Основные феномены и формы культуры можно распределить по ряду уровней. В первом, наиболее значимом из них, могут быть сгруппированы формы смыслообразования в культуре: миф как одна из первых форм организации сознания и мышления человека, предполагающая развитие схем возможного миропонимания, как правило, на основе персонификаций и метафор как оснований понимания, предмета верований и ритуализации; религия – мистическая форма переосмысления непосредственного человеческого существования на основе откровения, просветления

67

и веры в сверхъестественное начало; искусство – форма, реализующая эстетическое переживание и видение мира благодаря созданию выразительных, суггестивно увлекающих и совершенно отточенных образов; философия – форма рациональной дискурсивной рефлексии о понятиях, позволяющая обсуждать и обосновывать их и, соответственно, методологически разбираться в способах познания и типах мировоззрения. Все формы смыслообразования в культуре ставят и решают вопросы принципиального целеполагания человеческой деятельности, вырабатывают ценностные горизонты миропонимания и культурного преобразования натурального бытия.

Во втором уровне, ценностно, методологически и мировоззренчески зависимого от первого, можно сгруппировать формы познания, обмена информацией и коммуникации в культуре, такие как наука, магия, техника и технология, овладевающие связями человека с окружающим природным миром; нравственность, мораль, воспитание, воспроизводящие и передающие традиции межличностного и группового взаимодействия людей; язык, ритуал, фольклор, образующие устойчивые формы информационной коммуникации между людьми; традиция (предание) и образование, обеспечивающие передачу культурного опыта из поколения в поколение в устной, повседневной и институциализованной, «книжной» формах и др.

Третий уровень, зависимый по смыслу от первых двух, можно назвать сферой форм воспроизведения культурных образцов. Сюда войдут многообразные модели обыденного поведения, способы материального производства, устойчивые и меняющиеся стереотипы повседневного быта и потребления. В этих областях человек (как субъект культуры) как бы непосредственно взаимодействует с миром естественности (природой), но все эти сферы пронизаны заданными культурой рецептами и способами, строящимися не только на технологических обоснованиях эффективности, но и обусловленные магическими предрассудками, ритуальными схемами, зачастую выходящими за рамки рациональ-

68

ной отчетливости, но связанными с основами менталитета культурных человеческих сообществ.

Магия – древняя форма культуры, основанная на способах непосредственного сопереживания человеком процессам природы и на усматриваемой возможности волевым усилием воздействовать на их ход посредством заклинаний, контакта, подражательных действий (повелевать естественными событиями). В основе специфического магического сознания лежит представление о проницаемости границы между субъективным переживанием и объективными процессами, мотивы непосредственной эмпатии. Фактор эмпатии предполагает усмотрение духов, душ (анимизм) или энергий в глубине вещей, незримо управляющих ими, с которыми и входит в контакт субъект магического действа (колдун, ведьма, шаман, факир, экстрасенс). Входя в контакт такого рода, он способен впадать в транс, получать экстраординарные впечатления. Важным фактором магического действа выступает, как правило, массовое вовлечение соучастников и зрителей ритуала.

Миф (от греч. мифос – предание, сказание) – одна из наиболее древних форм понимания и рефлексивного освоения человеком мира через выделение его субстанциальной структуры, сконцентрированной в именах (средствах персонального вызывания мировых существ и одновременно мыслимых как их собственная персональная энергия или сущность), и в разветвляющей в метафорической связи имен, выражающей родство и деятельность мифологических существ (духов, богов, героев). Миф, таким образом, выражает в архаичной устно-словесной форме первичную логическую возможность осмысления человеком мира и жизни

внем. Миф – это то, как бытие можно назвать, вызвать и понимающе пережить. При этом первичная, наиболее близкая и есте- ственно-несомненная возможность понимания, актуализируемая

вмифологическом сознании, представляется здесь как единственная возможность. В рамках мифологического сознания мыслится и воспроизводится только одна возможность понимания всей сложности мирового порядка и рискованных переходов

69

внем. Поэтому миф как образ мира не подлежит обсуждению (не дискурсивен, исключительно нарративен, непреложен и абсолютно суггестивен, как устный рассказ в темноте у первобытного костра). Он равнозначен аксиоматическому верованию; мифология равна сумме всех аксиом сознания (которых, заметим, в каждую эпоху немало). При чем сам опыт мира всегда подтверждает тотализованные схемы мифа, ведь для такого подтверждения не требуется сомнений и требования достаточности основания, необходимо только внимательное угадывание аналогий, узнавание первично понятного.

Возникновение мифа синхронно и параллельно с генезисом языка словесного общения. Ряд ученых относят эти процессы к изначальным стадиям антропо- и культурогенеза, другие связывают его с важным переходом в сознании первобытного человечества, приходящимся на период известной археологам «неолитической революции» (13–10 тыс. лет до н. э.). Дело в том, что мифологическое сознание, как и язык слов, уже предполагает высокую степень абстрактности мышления, сложную схему улавливания смысла, его выражения, передачи и интерпретации. Логично предположить, что возникновению мифа и языка слов предшествовал длительный период доминирования магическисопереживающего сознания, рефлексия, суггестия и экспрессия

вкотором сливались в одном труднорасчленимом процессе. Между тем, магически-эмпатийное мышление могло быть основой сложной культурной деятельности человечества, долго воспроизводимой в качестве функционально достаточной. Логично предположить, что имя мифа (и архаическое слово языка) как форма абстракции зародилось на основе магического зова (возгласа) в результате усмотрения за ним феномена другого сознания в качестве подлинного носителя имени, т. е. формирование мифологического сознания тесно связано и с зарождением сознания религиозного.

Связь мифа со стихией устного словесного языка не оспаривается никем. Выражается даже мысль о том, что миф – еще

70