Философия культуры. Учебное пособие

ганично привит и гедонизм, собственно, он и является сутью этой увлекающей страстности.

Разум доминирует здесь над эстетикой, порой прямо диктуя искусству свои законы, как в конструктивных модернистских программах. Эстетика – это только средство, пособие по проявлению рационально-эгоцентрического предметного зрения. Чувство – это форма самоутверждения. Это искусство напряженно авторское, ищущее самоутверждающей оригинальности. Это искусство, присваиваемое по своему назначению: живопись для частных коллекций, книги для библиотек, в тиши которых можно ими наедине насладиться и т. д.

Что же касается мистики, несмотря на возможные возражения, надо признать, что эта сфера – смысловая периферия западной культуры. Об этом свидетельствует не только современное состояние западного общества, которое порой называют постхристианским. Уже древнеримская религия сильно отличалась от древнегреческой: греки хотя и не имели догматической религии, как, например египтяне или евреи, но все же склонны были к мистериальной экстатике, хотя и насыщенной доминирующим пафосом эстетизма, во многом же бывшей все же специфической мистикой. Римляне лишь формально откупаются от своих многочисленных богов (которые по происхождению преимущественно чужие) соблюдением строгих ритуалов. Религия римлян – это явное отражение рационального смыслообразования на мистической грани складывающегося экзистенциального события. Как и современная безрелигиозность, превращающая в «храм» супермаркет.

Можно спорить о роли и специфике религии на Западе в эпоху Средневековья. Мистико-рационалистический характер раннесредневекового латинского христианства предстает как синтез (симбиоз, «псевдоморфоз», по выражению О. Шпенглера) рационализма Рима и мистицизма, идущего с Востока и из Византии. При этом автохтонный рационализм Запада довольно быстро переосмысливает идущую с Востока христианскую мистику, переосмысливает ее в характерных политико-юридических тонах.

91

Католическая вера слитна с рациональной доктриной. Фома Аквинский обосновывает веру доводами разума, он доказывает бытие Божие. Эта ветвь средневекового развития Запада уводит от мистической онтологии в чистом и полном смысле данного понятия. Если внимательно разобраться, сама эта дилемма – вера или разум – это спор о познании (схоластика) и оправдании (реформация), она очерчивает такое смысловое поле, которое огибает стороной мистику приобщения к Богу, так волнующую православных подвижников (мистику молитвы – светоносной синергии – мистику спасительности во Христе). Это поле умственных

инормативно-правовых приложений христианства, поле, убегающее от конститутивной середины, сердцевины, открывшейся

идоступной человеку персональности Бога.

Культурно-цивилизационный Запад – это устойчивый «кристалл» смыслообразования, это смысловой космос доминирования разума над эстетикой и эстетки над мистикой, этот тезис если не доказан, то исчерпывающе аргументирован.

Судьба восточноевропейского православного смыслового типа тоже не проста. Ведь этот смысл прививается в эллинистическом мире и прививается трудно, поскольку сталкивается там

сустойчивой смыслообразующей моделью (эстетически космической и рациональной по преимуществу).

Тот тип культуры, который мы назвали православным, восточноевропейским, родился в начале в одной личности – личности Богочеловека Христа. Евангельский текст доносит до нас явственно и детально чудо этого рождения. Иисус Христос полемизирует с мистическим рационализмом иудеев. Он вместо законнического расчета предлагает откровение Божественной жизни, вместо заповеди как предостерегающего запрета – новую заповедь Любви, в которой умещается весь закон и все пророки. Он открывает связь запредельного с земным, божественного

счеловеком. Он делает небесное чудесно доступным, Небесное царство – приблизившимся. Он наделяет земное и жизненное символикой небесного и божественно-вечного. Сам этот символизм

92

не рационален, не конвенционален, а предельно реалистичен – это Бог во плоти. Трансцендентное выходит на грань имманентного. Разум перестает быть главным средством в истолковании воли Бога; сердце человека становится главным вместилищем и ключом в понимании Божией Любви. Таков пафос Евангелия, такова типологическая трансформация культуры, основанная на доминанте мистики: за мистикой теперь уже следует не разум, и не он выявляет тайну Божества, за мистикой теперь следует вдохновенное чувство-событие, превращающее тайное в явное, чувство, способное вступить в саму Жизнь Ведомого Бога.

Евангелие создается в эллинистической среде и пишется на греческом языке. Вера Христова рождается в Палестине как от- кровение-истолкование Ветхого Завета, но христианство – это и не эллинистическая прививка Востоку, и не трансляция восточного типа в греческий мир, а зарождение нового смысла на самом стыке смысловых миров, там, где человеческий смысл изумленно сбивается, смыслообразующее событие размыкается, и в этом экзистенциальном просвете может проявиться сам Бог.

Этот новый смысловой тип гаснет, не приживается в ближневосточной культурной среде, настроенной на рациональное раскрытие высшего религиозно-мистического смысла. Эта среда вовсе не исчезла с возникновением христианства. Ближневосточный тип культуры продолжал воспроизводиться, кроме того, имел оригинальное развитие в виде исламской цивилизации, чрезвычайно мистически вдохновенной и при этом рационалистически законнической, несравненно политизированной, сводящей подзаконную человеческую волю к воле Аллаха, и одновременно с этим относительно мало продуктивной в художественноэстетическом творчестве. Один только запрет на изображения лишает здесь целой степени свободы (хотя, к примеру, поэзия развивается ярко и оригинально).

Вглядимся, специфические и неповторимые свершения цивилизации этого культурного типа – в духовно религиозной сфере. Весь высокий слой и настрой культуры богооткровенно

93

мистичен и опекается церковью. Уникальные высоты духа этой культуры – это явления духовного подвижничества, такого, какое не знают другие смысловые миры. Вера в высшую правду – основа миросозерцания. Служение – основа человеческой миссии в обществе и в мире в целом. Искусство и эстетика пронизаны символизмом, т. к. эта грань смыслового «кристалла» видна по преимуществу через интуицию высшего, мистического начала, но начала открытого, выраженного, воплощенного. В этом и иконопочитание, и «обрядоверие», и истовая радость праздника, ощущаемого экзистенциально, а не феноменально-карнавально. В этом и значение искусства и литературы как нравственных органов культуры, в этом и тезис Ф.М. Достоевского о спасительности красоты – не в эстетизации спасения, а в сотериологической миссии эстетики.

Рациональность же в православном смысловом типе находится на низшей из трех возможных ступеней значения и ценности. Нам это надо признать, нам, как никому другому, виден этот недостаток рационального начала в нашей культуре: общество аполитично, воля доминирует над законом, а милость над волей, прагматизм не ценится и даже осуждается, расчет презирается, многознание не почитается, простота и даже юродство превозносятся и т. п. Аутентичные достижения в области науки, техники, философии в Византии заметно останавливаются от столетия к столетию, философские школы упраздняются (VI в.), а в России всегда чувствуется вековая отсталость от Запада, и всегда требуются заимствования в этой весьма важной для развития цивилизации области.

Можно найти много разъясняющих подтверждений данной систематизации типов культуры при анализе культурно-истори- ческого материала Индийской, Китайской, Древнегреческой, Исламской цивилизаций. Но здесь уместно обратить внимание на самую новую цивилизацию – Латинскую Америку.

Ряд авторов, в их числе С. Хантингтон, делают попытку выделить особую цивилизацию в современном мире, имея в виду Ла-

94

тинскую Америку. Является ли при этом цивилизация стран Латинской Америки особым типом культуры? Что заставляет выделять регион, пусть даже большой и лежащий отдаленно от большей части остального мира, в отдельную цивилизацию? Конечно, прежде всего, культурное отличие, поскольку оно столь существенно, что заметна дистанция и даже непонимание между носителями этой культуры и другими культурами, как правило, свидетельствующие о том, что между ними проходит смысловая типологическая граница. С другой стороны, имеет место культурная идентичность и как ее эффект – безусловное понимание носителями этой культуры друг друга, смысловое единство, присущее их жизненным мирам, в данном случае такое, которое фиксируется в характеристиках, данных смысловому миру латиноамериканской цивилизации мексиканским поэтом и эссеистом О. Пасом. Культурным же отличием вызывается непонимание, недоверие, на котором как на критерии разделения цивилизаций делает акцент С. Хантингтон, которое, прежде всего, проявляется при непосредственном соприкосновении представителей этой группы стран с другими культурами.

Легче всего исходить из того, что Латинская Америка – это огромный филиал цивилизации Запада. Язык и религия здесь европейского происхождения, да и значительная часть населения этого региона являются потомками выходцев из Европы. Во всех формах публичной деятельности латиноамериканские государства и латиноамериканские общества всегда были сориентированы на аналогичные европейские (или североамериканские) образцы. Для представителей латиноамериканской культуры характерны качества индивидуализма и личной независимости, являющиеся основными признаками культурно-смысловой матрицы Запада. И тем не менее заметна существенная оппозиция во взаимодействии латиноамериканца с другими культурами. Будучи особенно родственным культурам католических стран Европы, латиноамериканская культура представляет как бы особую модификацию традиционного католического мира. Конкиста означала во многом номинальное креще-

95

ние порабощенных племен. Можно заметить, что магизм их культуры внутренне возобладал над юридизмом исконного католицизма. Он не исчез совсем, иногда составляя причудливо синкретические верования, включающие и элементы магии, и элементы католической эстетики, тоже интерпретируемые магически, такие как ритуалы вуду у потомков ввезенных в Америку негров-рабов. Магия возобладала в этом своеобразном синтезе с эстетикой религии, именно с эстетикой, а не с самой мистикой веры Христовой, с которой никакая магия не совместима. В характеризуемом латиноамериканской культурой синкрезисе рационально-практическое начало магии уступает место чистой эстетике. Любовь к танцам, карнавалам, массовым празднествам, преданность семейным (клановым), групповым формам солидарности отчасти роднит, но и существенно отличает носителя латиноамериканской культуры от итальянца, португальца, испанца или ирландца. То, что у этих европейских народов фокусируется как фольклорный пласт культуры, у латиноамериканцев становится главным. Формируется особый, эстетико-центрированный смысловой тип, тем самым, формируются основания выделения особого культурного типа. Особая акцентуация культурного своеобразия Латинской Америки связана не только с ее удаленностью от Европы, но и с явной оппозицией Северной Америке, а в ее лице и всей западной цивилизации, постоянно и агрессивно осуществлявшей экспансию против латиноамериканских народов, неприемлемо противостоящей их культуре, и прежде всего противостоящей ей своей презренной прагматической ментальностью гринго.

Значительные неевропейские факторы способствовали формированию оригинального образа жизни и привычек народов, хотя и не могли всецело образовать или задать сам культурный тип. Впрочем, то, что вносилось при интеграции неевропейских традиций в культуру Латинской Америки, это особое поэтическое, эмоциональное начало, ощущение чувственной, телесной осмысленности мира. Если анализировать латиноамериканскую культуру как культурный тип, то именно это эстетическое начало

96

смыслообразования начинает выступать в ней на первое место. При всей политической страстности, любовь для латиноамериканца все же выше политики, эстетика выше ценности власти, а в самой этой страстной политике больше анархического порыва, чем властного закона. При этом мистика, характерная для собственно христианского источника, при всей номинальной религиозности, оказывается периферией власти. Как мы уже сказали, в большей степени это мистика нехристианская: мистика индейских поверий, африканской магии, которые уживаются

исоздают неповторимый синтез с мистикой христианской, и таинственность отчасти постмодернистских по духу созерцаний К. Кастанеды, Х. Борхеса и Г. Маркеса. Это по своему духу в значительной степени не мистика религии, а мистика магии, мистика поэтического чуда, строго говоря, незнакомого ироничному западному постмодерну.

Таким образом, анализ смыслообразующих мотивов культуры приводит, скорее всего, к следующей структурно-иерархи- ческой модели: эстетика – разум – мистика. И именно поэтому можно говорить о латиноамериканской цивилизации не как о геополитическом ареале, а как о культурном типе, занимающем особое место среди других цивилизаций в мировом поликультурном пространстве.

Здесь нельзя не сделать ряд замечаний и выводов. По мере того, как прекратила существование античная греческая культурная традиция и память о ней растворилась в разнообразных антикизирующих модернизациях (ренессансного, классицистского

ииных типов) сама по себе структурно-феноменологическая модель культуры подобного типа смогла восстановиться, вырасти на глазах последних поколений человечества. Абсолютно не имея прямой связи ни с каким историческим прототипом, культура, формируясь в основном под действием фрагментарных влияний

иопределяющих оппозиций, самостоятельно выработала утраченный некогда структурно-смысловой тип. Культура человечества тем самым обрела полноту типологических вариантов.

97

Данная структурно-феноменологическая теория культуры как «смыслового космоса» позволяет вывести и ряд следствий, приложимых при анализе культурно-типологического многообразия и выявлении специфики цивилизаций как культурных идентичностей:

1.Наличие типов культуры означает наличие системных каркасов осознания – смысловых систем мышления и деятельности, характеризующихся относительной устойчивостью. Это устойчивость не вследствие неизменности внешних обстоятельств, например, геоэкономических условий или геополитических интересов, а вследствие латентных факторов, подобных генетическому коду.

2.При всем многообразии культур выделяемые культурные типы дискретно определены. Именно эта структурно-логическая определенность культурных типов как систем смыслообразования, отображенная, в частности, в языке как смысловой системе,

ашире – в структурах ментальности, не позволяет культурному типу трансформироваться в другой тип, каковыми бы ни были исторические толчки и влияния. Все эти толчки и влияния проходят

смысловое согласование в рамках уже существующего типа

итам, как правило, переосмысляются в соответствии с основополагающей моделью смыслообразования.

3.Такая структурно-логическая определенность не предполагает бесконечно большого многообразия культурных типов. Их количество ограничено. Несмотря на то, что этнических центров культуры и локусов их цивилизационного распространения достаточно много, радикально отличающихся культурных типов можно насчитать ограниченное число, и это уже не столько проблема истории или географии (не проблема пресловутых Востока

иЗапада), сколько проблема логики культуры как многообразия смыслообразующих систем.

4.Типология устойчивых культурно-смысловых образований указывает на взаимодействие и структурно-иерархическую связь основных способов смыслообразования. Согласно данной

98

логике, один из типов деятельности в каждой из выделенных таким образом цивилизаций обретает ключевую значимость, что, естественно, отражается в основных достижениях, наиболее ярко характеризующих именно данный культурный тип. Этот фактор позволяет истории культуры становиться типологически плюральной, что побуждает культуры к восполняющим заимствованиям достижений друг друга.

3.4. Проблема своеобразия русской культуры. Русская цивилизация как культурно-исторический тип

Благодаря представленной в предыдущем разделе модели типологии культур удается ясно увидеть особое место в этой типологической системе русской культуры. Тайна идентичности русской культуры состоит не столько в том, что она является продуктом исторически складывающегося общежития, сколько в том, что она представляет собой опыт и программу духовных решений. Отсюда и прерывность российской истории, связанная с пересмотром высших вопросов бытия, с новыми духовными синтезами.

Культурному типу России свойственна такая структура смыслообразования, где ведущее значение играет мистика, а эстетика – вторичное, подчиненное, и обе эти сферы внерациональны. Разум с его особыми адаптационно-технологическими возможностями, после трех веков рационалистического просвещения в русской культуре находится на заднем плане. Основной смысл этой программы преодоления натуральности человеческого существования сконцентрирован на выходе сознания за рамки реального, распадающегося и зыбкого, мира, вплоть до пренебрежения земными заботами и земным счастьем. Эта неотмирность наименее метафизична, наиболее духовна.

Недостаточность рационального начала в той смысловой структуре, которую образует целостно-организованная система

99

отечественной (русской) культуры, отнюдь не позитивное свойство культурного типа, а проблема, постоянно встающая перед обществом, периодически обостряющаяся и требующая преодоления. Однако это, как видим, не та проблема, которую можно вдруг разрешить, преодолеть раз и навсегда. Это систематическая проблема, связанная с иерархией ценностей и смысловых величин, характерных для устойчиво воспроизводимого типа культуры.

Приоритет же эстетического начала осмысления над рациональным может красноречиво подтвердить и следующее замечание: «В России наиболее глубокие и значительные мысли и идеи, – писал С.Л. Франк, – были высказаны не в систематических научных работах, а в литературной форме»6. В свою очередь, в серьезно размышляющей русской литературе буквально доминирует религиозная проблемная нагруженность, явно превалирует ценность мистического – святость, Царство Христово. Не говоря уже о большой традиции религиозной философии. Пафос пророчества, мистики, символизма и мистического интуитивизма – доминирующая черта оригинальной русской философии. Именно здесь –

всмысловой сфере мистической другодоминантности – сердце и ценность русского миросозерцания, а эстетика – только благодатная аура для постижения и выражения этого мистического смысла, явно выигрывающая в таковом качестве у эгоцентрически настроенного разума.

Россия предстает не просто оригинальной культурой, своеобразие и идентичность которой можно обсуждать, но компонентном всемирно исчерпывающей системы культурно-смысловых типов, имеющим среди них важное и незаменимое значение. Именно

вэтом смысле русский народ, по меткому, хотя и несколько конфронтационному высказыванию А.С. Панарина, «в качестве типа не этнического, а всемирно-исторического, по-своему ставящего все великие мировые вопросы, он посягает на западную монопо-

6 Франк С.Л. Сущность и ведущие мотивы русской философии // Философские науки.

1990. № 5. C. 84.

100