Проблема очевидности в феноменологической теории познания. Монография

чистой логики. Именно из верного представления о предмете чистой логики уясняется правильное понимание смысла интенциональных переживаний и интенционального метода как единственно возможного «средства» феноменологического опыта. И тут, поэтому, важно подчеркнуть, что в ранней феноменологии под «чистой логикой» разумеется не просто формальная дисциплина, относящаяся к формальному применению разума (Кант), имеющая дело только с «идеальными единствами», «понятиями», «априорными принципами» или «суждениями». Понятно, что при таком подходе, когда идеальная сфера чистой логики принципиально разграничивается от реальной сферы психологии, очевидность как реальное переживание логического, как реальный акт исключительной отмеченности или рефлексии, не признается, не является необходимой теоретико-познавательной компонентой и, следовательно,

не может быть психологически, лучше, дескриптивно-гносеологически оправданной в этом идеальном смысле. Напротив, по Гуссерлю, мы находимся в сфере чистой логики и тогда, когда высвобождаем идеальную сущность «значений из психологических и грамматических связей» и проясняем «коренящиеся в этой сущности априорные отношения адеквации со значимой предметностью» [38, стр.

55]. Как раз в связывании «проблемы чистой логики с проблемами теории познания», как отмечает В.И.Молчанов, содержится исходная цель «Логических исследований» [94, стр. 161]. Как раз в раскрытии источников, из которых

«проистекают» основные понятия и идеальные законы чистой логики, в придании ей теоретико-познавательной «ясности и отчетливости» заключается задача феноменологии. А это значит, что очевидность должна быть обоснована как идеальное усмотрение, как вообще возможность реализации идеального в реальном акте, т.е. гносеологически. Главное при этом – обращенность к «акту понимания» [38, стр. 56)] к сознанию, к тому единственному методологическому основанию, в осмыслении которого есть возможность «соединения» «идеальной предметности» (логики) и очевидности (проясненности). В таком случае сущность феноменологического подхода напрямую связана с проблемой обоснования идеальной очевидности. Вопросы наукоучения, гносеологического обоснования наук и онтологической природы логики как раз и явились отправным пунктом в

21

решении Гуссерлем указанной проблемы, а критика психологизма – исходной

задачей.

1.2Критика психологизма и постановка проблемы сознания

внаукоучении Э. Гуссерля

Теоретико-познавательная проблема обоснования рационального основания науки – наукоучение было одним из доминантных направлений логико-

философских исследований конца XIX начала XX вв. – заключается в правильной теоретической демонстрации способа бытия науки. Как вообще возможно и как существует понятие, эта логическая форма раскрытия знания, в том числе и научного? Как «субъективные» и «объективные» моменты понятия связаны между собой? Каким образом оправдать объективность значения (понятия) и показать возможность его субъективного осуществления? При определении самой функции понятия, пишет Эрнст Кассирер в 1910 г., наука все еще стоит здесь перед вопросами, «для которых на языке форм традиционной логики нет совсем точного коррелята» [57, стр. 5]

Гносеологическое прояснение «объективно-субъективной» сущности понятия и предполагает уже определенное понимание очевидности, на основании которого только и можно обосновать логическое, а с ним, через его законы, – «объективность» научных понятий. Проблема заключается единственно в том,

чтобы показать, что очевидность как событие сознания, как его «субъективно-

психологическая» составляющая, в принципе имеет отношение к идеальности понятий и логических принципов, к объективности. Таким образом, сознание очевидности есть та предельная теоретическая ситуация (субъект-объектного самообоснования), – ее можно обозначить логико-психологическим кругом – в

какой проясняется возможность оправдания значимого, онтологического статуса логики и, следовательно, всего понятийно-научного знания.

Психологизм, ведущий начало от эмпиризма Т. Гоббса, Д. Локка и Давида Юма, представленный такими видными учеными как Д. Милль, Спенсер Г., В.

Вундт, Т. Липпс, Ф. Бенеке, исходит из понимания индуктивного происхождения

22

логических принципов и, тем самым, видит в знании лишь результат опыта.

Гуссерль так резюмирует психологическую позицию: «Как бы ни определять логическое техническое учение, – как техническое учение о мышлении, о

суждении, об умозаключении, о познании, о доказательстве, о знании, о

направлении разума в искании истины или при оценке доказательств и т.д. – всюду объектами практического регулирования признается психическая деятельность или ее продукты» [36, стр. 65]. «Что логика есть психологическая дисциплина, –

подтверждает Т. Липпс, – это столь же достоверно, как и то, что познавание происходит только в психике и что мышление, завершающееся им, есть психологический процесс» [36, стр. 66]. Отсюда, все логические понятия,

значения, идеи, ценности, суждения, бытие истины – все является продуктом психики. Г. Кюнг, современный швейцарский логик, отмечает, что при этом

«субъективные чувственные восприятия и субъективные понятия, будучи элементами индивидуального сознания, отождествлялись с объективным значением, с объектом познавательного акта. Одним из следствий такого положения была попытка дать объяснение законам логики в терминах психологии» [67, стр. 64]. И хотя в Новое Время уже Д.Локк выделяет два вида идей, ideas of sensation и ideas of reflection, однако и те и другие сводятся им к

«простым», причем «простые» идеи всегда являются отвлеченными от

«конкретных», составленных из нескольких элементов. «Сознание, – пишет Р.

Ингарден, – в соответствии с таким пониманием есть особая комбинация элементов, а также особая комбинация комплексов элементов… «Сознание» – это таким образом, прежде всего элементы или, другими словами, «ощущения», «sensations», элементарные, даже не дифференцируемые единства» [49, стр. 52].

Подобная психологическая «сплошность» сознания, отсылающая к психофизическим, соответственно, физическим составляющим, причем зачастую вследствие непроясненности «следствий», и лежит в основании психологической теории познания, в обосновании ею логики и науки. Что при таком подходе может означать очевидность, на которой, в конечном счете, покоится всякое знание?

Психологизм, в какой бы форме он не существовал, вынужден понимать очевидность характеристикой реального переживания мышления, причем всегда

«предметного», актуального, где то или иное фактическое отношение

23

удостоверяется истинным или ложным, вероятным или невероятным. Психологизм остается в границах непосредственно феноменально очевидного, отрицая возможность очевидности чистого понятийного познания. Напротив, «чистота» означает как раз «чистоту от всего психофизического» [31, стр. 66].

Первый, кто выступил в защиту чистоты формальной логики против пренебрежительного отношения к ней со стороны Канта, Гегеля, и их последователей был Б. Больцано, чешский логик и философ. Опираясь на разработанный Лейбницем «аргумент формы», он критически различил представления, суждения, истины, данные сознанию, от «представлений-в-себе», «предложений-в-себе», «истин-в-себе» как идей, действительно отражающих бытийные взаимосвязи, и, независимо от возможности познания их, в себе содержащих формы объективных познаний. Таким образом, Б. Больцано задолго до Г. Фреге и Э. Гуссерля (первый самостоятельно, второй – в значительной степени, повторяя Б. Больцано), давшими критический анализ психологизма,

обнаружил в своем «Наукоучении» противоречия тех теоретико-познавательных концепций, которые субъективируют понятия, сводят рациональное знание лишь к реально осуществляющемуся познанию. Понятие логического, защищаемое им, в

себе заключает необходимые формы вывода, следования и т.п.

И все же классической в этом отношении работой являются «Логические исследования» Э. Гуссерля, опубликованные в 1900/01 г.г. Их огромная историческая заслуга «заключается в том, – отмечает Д. Фон Гильдебрандт, – что они явились бесспорным опровержением психологизма, субъективизма и всякого рода релятивизма» [28, стр. 339]. «Выступая с попыткой нового обоснования чистой логики и теории познания», исследования производят известную реформацию в области научной рациональности, содержат путеводные идеи для будущей трансцендентальной феноменологии. Уже первый том, посвященный проблемам наукоучения, а также критике психологизма, очерчивает своеобразие теории значения Гуссерля, намечает довольно определенное понимание структуры сознания, а в нем – специфику феноменологического учения об очевидности.

Основные критические аргументы «Логических исследований» можно классифицировать по трем направлениям: выяснение гносеологического статуса психологии; опровержение понимания нормативной функции логики; и критика

24

старой теории абстракции с положительным уяснением нового вида актов,

идеаций, идеальной очевидности.

Первый аргумент направлен на указание неточности законов психологии.

Ввиду того, что психология есть наука опытная, то ее законы «распространяются и на предметы логики». Но, пишет Гуссерль, «ни один естественный закон не познаваем a priori, т.е. с сознанием его очевидности. Единственный путь для обоснования и оправдания подобных законов есть индукция из единичных фактов опыта. Напротив, совершенно ясно, что все чисто логические законы истинны a priori. Они обосновываются и оправдываются не через индукцию, а через аподиктическую очевидность. С внутренней убедительностью оправдывается не только вероятность их значения, но само их значение или истинность» [36,

стр. 76].

Из этого, далее, следует признание разнородности логических, идеальных и психологических, реальных законов. Психологизм сводит логический закон,

аподиктический и тождественно истинный к реальному познавательному процессу. Но последний текуч, многоформенен, состоит из бесчисленных сознательных актов и «переживающих» тенденций. Однако, очевидно, – а «без очевидности нет «знания», – что понятия логических законов предполагают тождественную идеальность при любых реальных схватываниях. В психическом потоке они, во всяком случае, сущностно едины по содержанию. Отсюда получается, что логические законы являются не просто тождественными

«содержаниями», но также не содержат в себе ничего фактического, никаких сигнификативных элементов. Разумеется, «обладание, как и все познание закона,

есть нечто фактическое» [36], но «наглядное» выражение закона есть лишь следствие самой истины этого закона, а не наоборот. Здесь Гуссерль вслед за Лейбницем и Больцано, различавшими идею и ее переживание, фиксирует два

«слоя» в содержании логического закона, субъективный, реально-тождественный в проникающем им сознании, и объективный, идеально-значимый и гносеологически чистый от его возможного познания. В этом основном различии между реальным и идеальным в знании и состоит главный критический аргумент.

Теперь целью феноменологического наукоучения является дескриптивная демонстрация механизма так устроенного познания, описание тех способов, тех

25

интуиций, которые обеспечивают постижимость столь принципиально разнородного на едином рациональном основании. Вопрос сводится к следующему: возможно ли гносеологически объяснить рациональное удостоверение идеального? «Логические исследования» дают положительный ответ: кроме «фактических» восприятий структура сознания такова, что «содержит переживания очевидности, испытываемое «только в области чисто отвлеченного»

[36]. При этом идеальное не образуется «из» фактического и индивидуального, не является «продуктом абстракции», как его объясняет психологизм Локка и Милля.

Г. Ланц поясняет по этому поводу, что «материя обоих актов одинакова, оба имеют один и тот же конкретный фундамент и содержат только одно наглядное представление, которое обусловливает бытие нашего акта, направленное на определенный предмет; но вид нашего отношения к этой материи, к этому конкретному фундаменту в двух случаях различен; в одном случае мы держим перед глазами нечто индивидуальное, в другом – идею: и это различие в нашем отношении (а не в самом интенциональном предмете, который никогда не образует материю акта в обозначенном выше смысле) возникает не за счет материи, а за счет формы» [68, стр. 51]. Идеальное, «общее», чисто логическое усматривается с очевидностью особыми видами категориального созерцания, и отличается от особенного, которое «выделяется» простой абстракцией. Фактическое и идеальное переживаются неслиянно и нераздельно, одновременно.

Согласно новой критической позиции, сознание работает так, что абсолютно идеальная истина закона «имеется ввиду», постигается в акте идеации и означает саму идею логического закона. Психологическая рефлексия поэтому, без учета возможности акта, направленного на чистую идеальность, не выходит за пределы круга, а это, как говорит Гуссерль, влечет за собой ряд ошибочных следствий гносеологического характера. «Аргумент сознания» показывает, что психология,

только эмпирическим сознательным опытом обосновывающая логику, не видит и не допускает очевидности более чистого, теоретического вида.

Что касается критики позиции нормативного понимания сущности логики,

то, хотя это непосредственно и не затрагивает наши цели, все же, в намерении

«через доказательства» утвердиться в разумении необходимости идеи (в

познании), приведем и этот ряд гуссерлевских аргументов. Во-первых, исходя из

26

проведенных выше различий, любой естественный закон опирается на факты и служит их неточной символизацией, являясь всего «идеализирующей фикцией»,

напротив, законы логики – идеально точны и не обусловлены никакими фактами.

Сущность этих законов – логики и психологии – разнородна. Психологический взгляд, соединяющий эти два закона в «единстве сознания» таким образом, создает понятие идеального логического человека. Но, опять же, очевидный сознательный опыт убеждает в возможности мыслить противоречивое, т.е. не подчиняться предписательным, нормирующим правилам.

Во-вторых, любой нормативный закон, любая норма могут быть рассмотрены чисто теоретически, «в себе», и представлять собой положения свободные от идеи нормирования. «Именно, – пишет Гуссерль, – мы обращаем внимание на то, что логические законы, рассматриваемые сами по себе, никоим образом не являются нормативными положениями, к содержанию которых относится высказывание о том, как следует судить. Надо безусловно различать: законы, служащие для нормирования деятельности познания, и правила, содержащие мысль самого этого нормирования и высказывающие ее как общеобязательную» [36]. Различие между законом и общеобязательным правилом состоит в разности между непосредственным усмотрением идеального логического положения закона и – отличной от него идеи правильности, опирающейся на этот закон.

Различие станет еще более ощутимым, если понять, что «правильность» может принадлежать только суждениям. Однако, согласно Исследованиям,

мышление протекает не только в судящей форме, ему присуще и непосредственное интуирование, которое подразумевает такую познавательную предметность, — «как таковое» — какая принципиально не подлежит нормированию. Психологизм не выясняет гносеологическое основание самой нормы, поэтому, смешивая реальные и идеальные основания понятий, он релятивизирует логическое, а значит,

и всякую истину. Напротив, Гуссерль везде руководствуется критерием умозрительной очевидности и делает доводы в пользу идеи абсолютной логики,

т.к. «объективность» последней он обосновывает посредством указания на ее,

очевидно, идеальный характер. «Мы, − отмечается в первом Исследовании второго тома, − осуществляем поворот от реального отношения актов к идеальному

27

единству их предметов, или содержаний. Субъективное рассмотрение уступает место объективному» [39, стр. 19].

Как видно, специфика феноменологического подхода к сознанию, которое всему придает печать «очевидности» и сводится к определению его как идеальной меры этой объективности. «По мере сущности», «по мере сознания» — понятия,

отражающие то, насколько сознание реализовало некий идеальный смысл в качестве очевидно объективного, насколько оно в «повороте» удостоверило себя очевидностью идеального характера, идеально-значимым бытием и, значит,

объективным. Ясно, что последнее может быть постигнуто лишь умозрительно,

посредством идеальных созерцаний, а если может, то, следовательно, возможна очевидность не «психологическая», а чисто идеальная.

Эвристическое значение Критики состоит не только в «отрицательных» аргументах, – в ходе нее выявляется исходная феноменологическая интуиция сознания. Ведь задача Исследований заключается в понимании: как логические необходимости вплетаются в сеть представлений сознания и позволяют рассматривать его аподиктически, идеально. Важно понять: как очевидность сущностного, идеального усмотрения одновременно «сосуществует» в порядке реального познавания.

В этой связи приведем ответ Гуссерля, его рассуждения о сознании. «Как поток эмпирических содержаний цветов, – пишет он, – и несовершенство качественного отождествления не соприкасается с различием цветов как качественных видов; как один вид есть нечто идеально-тождественное по отношению к многообразию возможных единичных случаев, (которые сами суть не цвета, а именно случаи одного цвета), – так обстоит дело и с тождественными значениями или понятиями в их отношении к мыслимым представлениям, «содержанием» которых они являются. Способность идеально овладевать общим в единичном, понятием в эмпирическом представлении, и при повторном представлении убеждаться в тожественности логического идеала, есть условие возможности познания, мышления. И как в акте отвлечения мы воспринимаем понятие в качестве единого вида, – единство которого в противоположность многообразно фактических или представляемых фактическими отдельных случаев мы уразумеваем с внутренней убедительностью, так же мы можем воспринять

28

очевидность логических законов, которые относятся к этим, так или иначе оформленным понятиям. К «понятиям» в смысле идеальных единств относятся также и «суждения», о которых говорит Principium Contradictionis, а также и вообще, значения буквенных знаков, употребляемых в формулах логических положений. Всюду, где мы совершаем акты представления понятий, мы тем самым имеем уже понятия; представления имеют свои «содержания», свои идеальные значения, которыми мы можем овладеть путем отвлечения в идеирующей абстракции; этим самым нам всюду дана возможность применения логических законов. Но обязательность этих законов, безусловно, не ограничена. Она не зависит от того, можем ли мы или кто бы то ни было фактически осуществлять представления как символы понятий и удерживать или воспроизводить их с сознанием тождественности их смысла» [36, стр. 119]. Гуссерль показывает здесь,

что мышление чистых «единств значений» или «видов», к которым относятся

«понятия» как «идеальные единства» и «суждения» есть такая же возможность сознания, как и индивидуальное восприятие, но эти два способа имеют различный онтологический характер: идеальное независимо от его возможности фактического осуществления. И, тем не менее, и то, и другое – факты сознания, и, как такие,

могут постигаться с очевидностью. В уразумении этой именно структуры опыта сознания лежит путь к исходной интуиции Критики и всего смысла феноменологических исследований.

Если очевидность многообразия индивидуальных восприятий и представлений бесспорна; она есть опыт самоданный, интуиция как бы насильно навязываемого факта, опровергать наличие которого просто противосмысленно,

то, как интуитивно подтвердить «внутреннюю убедительность» (очевидность)

некоего «идеального единства»? Ведь весь вопрос заключен в том, как понимать логическую предметность, как понимать «общее», то, с чем «логика имеет дело».

Психологизм отвечает: общее «извлекается», «выделяется», «абстрагируется» от индивидуального, оно получается путем сравнения предметных признаков и представляет характеристику класса этих признаков (или предметов). Его происхождение связано с деятельностью сознания, последнее «производит» общее.

Отсюда выходит, что все логическое, всякое содержание мышления, то, что мыслится, что имеется в виду, любое понятие науки является продуктом,

29

«следствием» субъективного продуцирования сознания. И если вслед за психологией признать сознание реальным опытным образованием со всей своей экзистенциальной направленностью и полаганиями экзистенциального рода, то

«общее» тоже должно мыслиться экзистенциально, как существующее. Со

стороны же феноменологического подхода к психическому это приводит к

«натурализированию сознания» и, следовательно, к «натурализированию идей, а с ними вместе и всех абсолютных идеалов и норм» [41, стр. 676]. Нужно сказать, что

«Гуссерль отождествляет идеальное и общее» [96, стр. 320], применяя для

обозначения «логической» сферы сознания целый ряд понятий: «смысл», «значение», «вид», «сущность», «идея» и др. Он говорит о возможности его

очевидного «созерцания». Но каким образом можно оправдать очевидность

идеальности, не превращается ли через это феноменология в некую

«психологистичную установку», «переполненную апориями и антиномиями», не является ли она разновидностью психологизма переживания, основывающейся «на двояком принципиальном самообмане», говоря словами Б.Яковенко [149, стр. 344−348]. Действительно, по точному замечанию К.С. Бакрадзе, «вопрос о способе, виде существования общего — это вопрос принципиально философского онтологического характера» [8, стр. 373] .

Сознание идеальных тождественных единств значений Гуссерль именует

«идеирующей абстракцией» или «идеацией». Это – «акт, в котором постигается вид» [49, стр. 38]. Способ ее «функционирования» описывается только во втором

томе «Логических исследований». «Абстракция, – говорится во втором

исследовании, – действует на основе первичного созерцания: на этой основе возникает новый категориальный характер акта, в котором выявляется новый вид объективности. Конечно, я имею в виду тут… идеирующую абстракцию, в которой вместо несамостоятельной части чувственного объекта осознается его идея, его общее как актуально данное». В этом акте тождественное «стоит перед глазами»

[8, стр. 356]. Своеобразие идеации состоит в видении не просто выделенного посредством абстракции и сигнификативно мыслимого объекта: напротив,

несмотря на чувственную опору, она усматривает идею, категориально определенное чистое значение, которое только и является возможностью какого-

либо «выделения» или «абстрагирования». Акт «генерализирующей»

30