Литературное творчество композитора Сергея Слонимского. Монография

нения «Серапионовы братья», наставника начинающих литераторов, автора рассказов и романов о жесткой, суровой современной действительности. Сергей Слонимский обращает на это внимание во многих интервью, беседах, статьях, биографическом эссе, подчеркивая: «Я, прежде всего, сын писателя». Думается, что в смысле этой фразы заключено нечто большее, чем самоопределение. Процитируем показательные,

снашей точки зрения, фрагменты из книги Сергея Слонимского «Бурлески, элегии, дифирамбы в презренной прозе». Так, повествуя об отце, Слонимский отмечает: «Он более, чем кто-либо, повлиял на мою жизнь и натуру, передал свои навыки и привычки. И больше всех сделал для меня доброго и необходимого» [137, с. 25]. Без сомнения, велико было воздействие личности отца и при выборе Слонимским собственных эстетических принципов. Подтверждают это следующие строки из книги: «Он был воспитан на русской культуре, прекрасно владел русским литературным языком, другого не знал и преданно любил русскую литературу. Я точно так же был воспитан на русской музыке и литературе, учился наследовать их традиции» [137, с. 64] (выделено мной. – И. У.).

Однако следует указать и другие, не менее важные обстоятельства. Напомним, что журналистом в «Вестнике Европы» работал Леонид Слонимский, дед композитора. Как вспоминает Сергей Слонимский: «…все дети Леонида Зиновьевича, каждый по-своему, унаследовали творческую одаренность деда… Александр стал интересным, незаурядным литературоведом, пушкинистом… Его жена Лидия, писательница, была правнучкой Пушкина» [137, с. 21]. Родственником Осипа Мандельштама по линии матери был дядя отца Семен Афанасьевич Венгеров [137, с. 23]. Присутствует необычный факт литературных увлечений и в судьбе жены Леонида Слонимского Фаины Венгеровой, в молодости страстно почитавшей Ф. М. Достоевского и его творчество. Об этом

снекоторой долей иронии пишет в своей книге «Абсолютный слух» музыковед и лексикограф Николай Леонидович Слонимский, сын Леонида Слонимского, родной брат Михаила Леонидовича, дядя композитора [135, с. 21]. Детальная разработка личностной биографии композитора зафиксирована в эссе «Бурлески, элегии, дифирамбы»; укажем также на солидную монографию М. Рыцаревой [130], где подробно и обстоятельно излагаются многочисленные факты из истории семьи Михаила Слонимского.

61

Благотворное влияние на развитие художественного мира композитора оказал особый уклад быта литературно-писательского круга в доме отца: «Мое воспитание шло, бесспорно, под большим воздействием всей атмосферы, в которой протекала жизнь нашей семьи. У отца бывали К. Федин, Н. Тихонов, Е. Шварц, М. Зощенко, В. Рождественский, В. Каверин, Н. Чуковский. Еще мальчишкой я многое слышал, ко многому прислушивался и запоминал, хотя с некоторыми друзьями и добрыми знакомыми родителей даже и позднее стеснялся заговаривать». Этими воспоминаниями композитор делится в беседе с В. Гуревичем, опубликованной на страницах «Музыкальной жизни» [47, с. 15]. Среди друзей отца Слонимский выделяет Евгения Львовича Шварца, который «был для меня самым понятным и близким волшебником из писателей. Его мягкий юмор (скрытой колкости и глубинной горечи я еще не замечал), мелко трясущиеся пальцы (их трепет вызывал у меня музыкальные ощущения), вся его крупная и нестрашная фигура излучали физиотерапевтическое тепло» [137, с. 44].

Особенными являются и впечатления о Зощенко, которого «в нашей семье чтили безоговорочно» [137, с. 43]. Композитор вспоминает: «Сатирические рассказы Зощенко я обожал, но не помню, когда начал их читать – до или во время войны. <…> Весь быт, с которым наша семья столкнулась в эвакуации, в Москве, а затем и в послевоенном Ленинграде, был узнаваем по …книгам Зощенко. Это очень облегчило мне лично адаптацию к повседневному советскому аду, установило ироническую дистанцию по отношению к нему. Отец помогал мне понять связь этой анекдотической и гиньольной жизни с зощенковской литературой… Сам язык Зощенко, его короткие резкие фразы, впоследствии сильно повлиял на меня» [137, с. 43]. Дополним воспоминания словами, высказанными в 1999 г. в интервью Е. Литовченко для газеты «Вечерняя Москва»: «Книга «Перед восходом солнца» и сама личность Михаила Зощенко, его неулыбчивый и очень всегда серьезный настрой и сдержанный, если угодно, обидчивый характер оставили сильнейшее впечатление. И его потрясающее мужество. Ведь он не признал своих «ошибок». Думается, что детское восприятие столь разных писателей, их творчества и личностей косвенно оставило свой след и в композиторском творчестве Слонимского: вспомним образы Веселого и Грустного скальдов из оперы «Мария Стюарт».

62

Как известно, содружество писателей, организовавших группу «Серапионовы братья», часто собиралось для чтения и обсуждения литературных новинок. Интересно, что спустя десятилетия эти «вечерние бдения в «обезьяннике» (так называлась комнатка Михаила Слонимского) вызовут у сына-композитора ассоциации с «кучкистами»: «На этих вечерах вырабатывался и шлифовался новый литературный стиль – подобно тому, как полувеком ранее в балакиревском кружке чеканились звучные золотые монеты «Могучей кучки» [137, с. 26]. Выскажем предположение, что сравнение это не только образное. Обнаружить более глубокие параллели позволит сопоставление фрагментов из книги воспоминаний и книги очерков о русской музыке. Так, характеризуя интересы писателей, приходивших в дом отца, Слонимский называет среди них «западников», требовавших острой и новой сюжетности и формы, а также сторонников русского классического стиля, национального колорита. «Особняком стоял гениальный Зощенко… Тихонов был тогда поклонником Киплинга и Гумилева… Рано умерший Лунц создал удивительные драмы-фантасмагории… Слонимский тоже искал свое.., не удовлетворяясь ни западническими фабулами, ни орнаментом почвенников. Но ему было труднее: его материалом стала новая жизнь старой интеллигенции» [137, с. 27]. Соотнесем с фрагментом из очерка «Балакирев-педагог»: «Воспитать одновременно таких трех мирового класса гениальных композиторов-новаторов, как Мусоргский, РимскийКорсаков и Бородин, – это беспрецедентный факт. Композиторы эти вместе с Балакиревым, уже в период учения у него, образовали совершенно новую в Европе композиторскую школу, развивались при этом каждый по-своему, сразу же определив свои совершенно различные, резко индивидуальные черты творческих личностей» [170, с. 35]. В свете этого сравнения очевидной становится скрытая в подтексте мысль: каждый творец (писатель, композитор), конечно, может прислушиваться к мнению великих, но все же должен идти своим путем. Этому принципу, который оказался воспринятым еще в детстве, Слонимский следует всю жизнь.

Как показательное отметим и то, что традиция в тесном кругу друзей обсуждать проблемы искусства, говорить о лучших достижениях в музыке, литературе, живописи как авангардной зарубежной, так и отечественной классической, о русской культуре Серебряного века поддер-

63

живается Сергеем Слонимским на протяжении многих лет. В период «оттепели» вместе с молодыми Б. Тищенко, Г. Банщиковым он посещал мастерскую художника М. Шемякина, где в атмосфере живого общения велись «споры о новой музыке, живописи, поэзии, философии… молодых творцов, бесконечно преданных своему призванию» [29, с. 188]. Более того, была и своя Академия, как образно называет Слонимский встречи у Игоря Белецкого: «Мы начали собираться… и слушать зарубежную музыку двадцатого века. <…> У архитектора Юрия Цехновицера собирались талантливые новые поэты, художники, писатели: Евгений Рейн, Михаил Зеленин, Олег Григорьев, Борис Шварцман, Михаил Мейлах, позже Яков Гордин, Иосиф Бродский, Яков Виньковецкий. Создалась волнующая атмосфера содружества муз» [137, с. 121–122]. Возможно, именно в те годы в дискуссиях с друзьями и коллегами оттачивалось живое и образное устное слово маэстро. В новом столетии Слонимский выступает на Музыкальных собраниях, на собраниях Санкт-Петербургского Рахманиновского общества, общается с молодежной аудиторией не только в родном городе, но и в Москве, Самаре. Среди его хоровых произведений можно заметить приветственные канты Самарскому педагогическому университету (1997) и Всемирному клубу петербуржцев (2000), где воспевается как бы омузыкаленная идея содружества.

Осмысливая глубинные причины литературного творчества Сергея Слонимского, необходимо вспомнить и о других талантливых и незаурядных представителях семьи Слонимских. Об этом упоминает сам композитор: «Определенное влияние на меня оказало и последовавшее позднее знакомство и общение с братьями отца – крупным американским музыкальным ученым Николаем Леонидовичем Слонимским и двоюродным братом отца, выдающимся польским поэтом Антонием Слонимским, на чьи слова я сочинил вокальный цикл «Польские строфы» [47а, с. 15]. Дядя Николай Леонидович окончил Петербургскую консерваторию, был секретарем Кусевицкого, первым начал исполнять сочинения Ч. Айвза, Г. Кауэлла. Особенно значительной была его роль в пропаганде творчества Э. Вареза. Как музыкант он поражал не только разносторонностью (пианист, дирижер, композитор), но и феноменальной памятью музыковеда, блестящим владением литературным пером: «…Его жизнь неподражаемо описана в автобиографии» [137, с. 21].

64

Обратим внимание и на эмоционально-возвышенную, но одновременно по-родственному сердечную характеристику Антония Слонимского, зафиксированную на страницах «Бурлесок, элегий и дифирамбов»: «Польский поэт Антоний Слонимский был двоюродным братом отца… Антоний – одновременно тонкий лирический поэт, соратник Юлиана Тувима из группы «Молодая Польша» и колкий, бескомпромиссно задиристый политический памфлетист, храбрый оппонент коммунистическому режиму при Беруте, Гомулке и так далее. Это был дивный, трогательно беззащитный польский интеллигент высшей пробы, человек редкой доброты и преданности по отношению к друзьям» [137, с. 23]. Важность преемственных связей очевидна в следующих строках: «…Сколько дружелюбия и отцовского, братского тепла лилось именно от них, наших польских старших коллег и родственников! Я глубоко ценю эти контакты…» [137, с. 25]. Представляется уместным некоторый итог вышесказанному подвести словами музыковеда и лексикографа, автора многочисленных музыкально-исторических и теоретических трудов и словарей Николая Леонидовича Слонимского: «Среди наших предков как по материнской, так и по отцовской линии потрясает распространенность занятий литературой и мудреными науками» [135, с. 46].

Вместе с тем необходимо напомнить еще один немаловажный факт: Сергей Слонимский принадлежит к знаменитому роду, издавна известному своими заслугами в просветительском направлении развития культуры. Об этом пишет исследователь Я. Куманецкая: «Видные представители этого рода участвовали в формировании культуры многих стран и двух континентов. <…> Ведущими деятелями еврейского просветительского движения в Варшаве были Авраам Штерн, прадед Антония Слонимского, и его зять, дед поэта Хаим (Зиновий) Зелинг Слонимский. Они стали родоначальниками целого ряда ученых, к которым поэт Антоний Слонимский всегда относился с большим уважением, с некоторой долей самоиронии задаваясь вопросом: не изменил ли он ненароком традиции своих предков?» [87, с. 29] Процитируем также строки из статьи Адама Михника, посвященные памяти Антония Слонимского: «Здесь, на польской земле сформировалась непокорная интеллигенция, по духу близкая идеям Просвещения, но в то же время романтичная и патриотически настроенная, сочетавшая «разум и глаз» братьев Снядецких с «чувством и верой» Мицкевича, мудрую иронию

65

Болеслава Пруса со страстью Жеромского». Думается, что смысл этого высказывания может быть отнесен и к творческой деятельности Сергея Слонимского, более полувека интеллектуально воздействующего на процессы развития культуры в России и за ее рубежами и определяющего духовные критерии и профессиональный уровень мирового музыкального искусства.

Обратим также внимание на ту особенность, что практически все литературные работы (будь то исследовательские статьи или отзывы на премьерные исполнения) композитора объединяют именно просветительские и популяризаторские цели. Он глубоко убежден в необходимости пропагандистской деятельности. В одном из интервью достаточно категорично прозвучало его заявление: «Заниматься пропагандой чьей-то музыки, организацией ее исполнения, говорить о ней – это композиторская деятельность. Это как раз композиторская черта, унаследованная от больших композиторов» [72]. Но не только идеи просвещения и пропаганды близки Сергею Слонимскому: «Я считаю своим долгом воскрешать из небытия труды, музыку, личность тех талантливых людей, с которыми был связан. Если каждый поступит так же – лучшее в ушедших сохранится и будет передано по живой цепи следующим поколениям» [137, с. 125]. Идеи подобного возрождения, по определению Слонимского, нового Ренессанса, русского Ренессанса, Ренессанса самого человека – определяют и композиторское, и литературное творчество автора «Славянского концерта».

Безусловно, формированию поэтического мира Слонимского с ранних лет способствовало приобщение к литературе: книги богатейшей домашней библиотеки пробудили любовь к русской классической и современной прозе и поэзии, а также постоянно расширяли круг интересов. Процитируем воспоминания композитора: «Я любил книги. <…> Мои литературные вкусы сами по себе были довольно здоровыми. Я обожал путешествия, приключения, смешные истории, сказки и легко расшифровываемую фантастику, сражения, подвиги и победы – но не в жизни, а только в книгах. <…> …Поэтические сказки Корнея Чуковского читались как приключения. <…> Любимой книгой был толстый том «Водителей фрегатов» Николая Чуковского – сочные описания морских путешествий по Тихому океану Кука, Лаперуза, Крузенштерна и других капитанов, их вынужденных столкновений с вооруженными

66

туземцами» [137, с. 42]. И далее: «…Я был маленьким книжным гомункулусом. Лишь война вышибла меня из колбы» [137, с. 45]. Думается, что спустя годы яркие впечатления от прочитанного получили свое отражение в большом числе детских пьес. Назовем лишь некоторые из них: «Мультфильм с приключениями» (1964), «Марш Бармалея» (1968), «Сюита путешествий» (1981), «Рок-ансамбль крокодилов и бегемотов» (1983), «Две пьесы по сказке Ш. Перро» (1987), а также «Хоровые игры» (1972), «Пять английских песенок» (1988), «Две сказки» для арфы (1990) и другие.

Ошеломляющий кругозор композитора, поражающая эрудиция, неиссякаемый интерес ко всему новому – закономерный итог. Увлечение путешествиями, приключениями, сказками и в музыкальном, и в литературном творчестве, думается, получило преломление в широкой географии и исторической панораме отражаемых явлений, событий, сюжетов, в вольном разнообразии стилей и жанров. Спустя десятилетия, обозревая музыкальные просторы творчества Слонимского, поражаешься отсутствию границ при выборе сюжетов и образов, объединяющих Восток и Запад, Европу и Америку, столицы и провинции в сочинениях различных жанров. Достаточно назвать вокальную сюиту на стихи японских поэтов «Весна пришла!» (1958), пять пьес с движущейся пентатоникой «Корейской сюиты» (1997), цикл для фортепиано «Воспоминания о ХIХ веке» (1993), «Песни трубадуров» (1975), «Американскую рапсодию» (1989), три песни «Москва кабацкая» (1995), песни на стихи Н. Рубцова (2001) и другие. Важно и то, что в своих произведениях Слонимский обращается и к древним, и к народным текстам, каноническим латинским и абсурдистским, старонемецким, старопровансальским и английским стихам, русским переводам с фарси, испанского, узбекского. Назовем лишь некоторые произведения: вокальная сцена «Прощание с другом» из шумерского эпоса о Гильгамеше, цикл на слова русских народных песен «Песни вольницы», монологи «Псалмы Давида», «Веселые песни» на слова Д. Хармса, четыре стасима из трагедии Софокла «Эдип в Колоне», хоровая «Песня 5-й ленинградской партизанской бригады» на стихи ее бойцов, кантата «Один день жизни» на тексты Дхаммапады, «Реквием». Обратим также внимание на имена композиторов и писателей различных эпох и национальных школ, часто упоминаемых Слонимским в статьях, очерках, заметках: Бах и Айвз, Глинка и Малер, Верди и Булез, Ахматова

67

и Гораций, Данте и Джами, Окуджава и Шекспир и многие-многие другие (подробнее об этом см. 199, разделы 3.3. и 3.4.).

Невольно напрашивается ассоциация: Сергей Слонимский, подобно водителю фрегата, смело направляет рожденные своей вольной фантазией композиторские и писательские интересы в море глубокой музыки. В контексте вышеизложенного процитируем слова С. Губайдулиной, адресованные Слонимскому: «Только если в жизни человека постоянно присутствует это открытое море и все корабли его в опасном пути – только тогда можно сказать: это – настоящая композиторская жизнь. И это – композитор в полном смысле слова» [29, с. 86].

Чтение исторических, приключенческих книг вдохновило Слонимского и на ведение детских, юношеских дневниковых записей, первые литературные «опусы»: «Еще в Перми я начал писать о своих “странствиях и приключениях во время войны”. Форма имитировала те же романы Яна и “Водителей фрегатов”. Мне нравилось делить роман на части, главы и маленькие новеллы, придумывать к ним заглавия и выводить их на бумаге, подчеркивая цветными карандашами заголовки разного уровня, рисуя картинки-иллюстрации. Повествование о начале войны, лагере

в Гавриловом Яре и пароходе было похоже по стилю на детские книги,

ав описании быта деревни Черной заметно влияние чеховских деревенских рассказов. К счастью, я прервал свою эпопею, занявшись музыкой. В Москве я зачем-то вздумал писать дневник…, делая записи то еже-

дневно, то раз в несколько дней. <…> Дневник лишь возобновил и усилил во мне рассосавшиеся было черты литературного мальчика, страдающего ранней рефлексией, преждевременным самоанализом» [137, с. 67]. Очевидно, как считает Слонимский, «в дневнике проявилось интуитивное стремление к авторству, самовыражению и осмыслению жизненных впечатлений и своей личности. В музыке этого еще не получалось, а литература была привычной с детства» [137, с. 68]. Не без юмора композитор вспоминает, что на вопрос «Кем хочешь быть?» в пятилетнем возрасте отвечал, потупясь: «Пишателем» [137, с. 68]. Однако детское подражание писательскому творчеству оказалось неудачным: «…Словесного самовыражения не получалось. О чем я думал, что чувствовал – об этом я писать не умел, даже не считал нужным… Впрочем, некоторые сценки описаны занятно, не без юмора» [137, с. 68].

Позже утвердится несколько иной способ фиксации его мыслей о жизни. Так, на страницах эссе композитор упоминает о двух тетрадях,

68

содержание которых «все о том же, что мучило с детства в периоды депрессий, неудач, притеснений и душевных кризисов» [137, с. 68]. Примечательно, что их содержание созвучно образам Зощенко: «Самое сильное впечатление – не только литературное, но, прежде всего философское – «Перед заходом солнца» Зощенко. В этой повести я нашел все, что меня давно томило и продолжало волновать: необъяснимую хандру, смерть, роковую меланхолию и обреченность человека. …Мне.., подростку, почему-то были страшно важны и необходимы именно философские мысли и выводы автора» [137, с. 66]. Возможно, отзвуки зощенковской философской элегии [137, с. 67] прозвучат в финале Первой симфонии и второй части Девятой, в Симфоническом мотете и Симфониетте.

Еще одна немаловажная деталь для понимания своеобычной писательской эволюции композитора связана с фольклорными экспедициями под руководством Натальи Львовны Котиковой. Слонимский пишет: «Она научила меня записывать тексты, расспрашивать певцов, успокаивать и настраивать их. <…> Я ездил не за «музыкальными грибами» (напевами), а узнать, каково людям живется, что происходит в глубинке. Конечно, впитывал… живую и непредсказуемую музыкальную речь. Эти тетради – и ноты, и запись нравов, словечек, текстов, правдивых случаев из жизни – на моем письменном столе» [137, с. 140]. Думается, Слонимский не только запомнил и усвоил терпкие натуральные лады

иприхотливые ритмы, но и приобрел писательский навык фиксировать

иреалистично описывать мир живущих непростой жизнью людей. Опыт возмужавшего в годы военного детства литературного мальчика, практика записи философских размышлений сформировали художественную позицию композитора: создавать живые, подвижные характеры героев музыкальных произведений, раскрывая их психологию, представляя личные качества. Это не только персонажи опер и балетов, оркестровых, ансамблевых и инструментально-сольных пьес (например, в непрограммных Первой-Четвертой симфониях, в программных симфониях «Аполлон и Марсий» и «Круги Ада», в квартете «Антифоны» и «Симфониетте», других). В дальнейшем использованный уже в музыкальном творчестве художественный метод, который кратко можно было бы сформулировать как «человек в обстоятельствах», ощутим и в литера- турно-критическом творчестве Слонимского.

69

Представляется интересным сопоставить процитированные воспоминания Слонимского с его мыслями, ранее высказанными в интервью накануне премьеры оперы «Гамлет» в 1993 г.: «Для меня сочинение музыки – всегда создание новой реальности, существование в ней… Вместе с героями своих сочинений я существую то в Древней Руси, то в Вавилоне, то в булгаковском Ершалаиме, то в Иерусалиме царя Соломона. <…> Все мои герои – живые люди. Их поведение я могу предсказать с гораздо большей точностью, чем коллег по консерватории или Союзу композиторов, которых знаю десятки лет. <…> Меня всегда интересовал человек (отсюда монодия – как средство музыкального выражения), судьбы личности на острие конфликтов» [43]. Очевидно, создание новой реальности происходит и при написании музыкальнолитературных статей. Не случайно в книге Слонимского «Свободный диссонанс» герои очерков предстают «русским чудом» (М. Глинка), «творцом музыкальных чудес» (Н. Римский-Корсаков), «последним романтиком» (С. Рахманинов), «властителем дум» (И. Стравинский), «солнечным музыкантом» (С. Прокофьев).

Показательной видится другая сторона общения с книгами. Так, известны следующие детские воспоминания С. Слонимского: «Стихи я не читал, а пропевал, превращая в песенки. При этом каждая музыкальная фраза воспринималась как живое существо. С годами подобное отношение к мелодиям-темам окрепло» [73, с. 3]. В беседе с журналисткой Е. Ефремовой композитор иронизирует по поводу такой формы музицирования: «Если мне нравились стихи, <…> я как акын их распевал, импровизировал. Вначале это было в наивной форме подражания той музыке, которую я слышал вокруг, – бытовым песням и классике. Только значительно позже я нашел свою музыкальную речь» [82, с. 1]. Действительно, многие музыканты-исполнители и дирижеры речь Слонимского-композитора всегда определяли как самобытную и многогранную. Процитируем высказывание выдающегося дирижера, художественного руководителя Санкт-Петербургской капеллы Владислава Чернушенко: «Сергей Михайлович – наследник самой лучшей традиции русского композиторского творчества: он мелодист. Его мело-

дии хочется произнести, спеть» (выделено мной. – И. У.) [29, с. 102].

Однако не менее выразительна, поэтична и своеобразна устная и письменная речь Слонимского, всегда точно соответствующая избран-

70