Девственницы самоубийцы. Роман

выше любой из сестер — в основном благо даря длинной шее, которой в дальнейшем предстояло еще больше вытянуться в петле. У Терезы Лисбон были более крупные черты лица: трогательно коровьи глаза и щеки; она шагнула навстречу, чтобы приветствовать нас неуклюжим реверансом. Волосы Мэри Лисбон казались темнее, чем у сестер, и спу скались со лба этаким острым крылом, ука зывая суеверным людям на вероятность ее раннего вдовства; на верхней губе Мэри вид нелся темный пушок — стало быть, мать все таки нашла ее депиляционный воск. Люкс единственная из пяти вполне соответствова ла нашему представлению о сестрах Лисбон. Она излучала здоровье и озорство. Теснова тое платье обтягивало ее фигуру, и, подойдя пожать нам руки, она каждому незаметно пощекотала ладонь, в то же самое время пры ская странноватым хриплым смехом. На Се силии, как обычно, было свадебное платье с косым подолом, сшитое не позднее двадца тых годов. По пустующему пока лифу были рассыпаны блестки, а подол кто то отпорол (либо сама хозяйка, либо владелец магазина подержанной одежды), сделав это наспех, неровно, — так что теперь платье доходило Сесилии лишь до поцарапанных коленок. Она не спустилась к нам с высокого круглого та бурета и не оторвала взгляд от бокала с пун шем. Бесформенное платье мешком сидело на ней. Губы Сесилия подкрасила красным

41

химическим карандашом (что придало ей вид умственно отсталой проститутки), однако вела себя так, словно рядом никого нет.

Мы сразу сообразили, что докучать ей не стоит. Бинты исчезли с запястий, но, скрывая шрамы, Сесилия надела множество брасле тов. Больше ни у одной из девушек браслетов не было, и мы догадались, что сестры отдали Сесилии все, какие у них только были. Чтобы те не соскользнули с назначенного им места, браслеты были подклеены к запястьям липкой лентой. На свадебном платье виднелись пятна от больничной кормежки — тушеной морко ви со свеклой. Приняв предложенные бокалы с пуншем, мы выстроились по одну сторону комнаты, а сестры Лисбон — по другую, на против нас.

Прежде нам не доводилось бывать на свет ских приемах, где за соблюдением приличий

вречах и жестах наблюдал кто то из взрос лых. Мы привыкли к вечеринкам, которые наши старшие братья закатывали всякий раз, стоило родителям уехать из города. Мы при выкли к темным комнатам, пульсировавшим беспорядочно нагроможденными телами, к музыкальным звукам рвоты, к пивным бан кам, разбросанным по груде колотого льда

вванне; к перебранкам в коридорах и к по пранию украшавших гостиную предметов скульптуры. Здесь все было иначе. Пока мы наблюдали, как играют в домино Тереза и Мэ ри, миссис Лисбон орудовала черпаком, на

42

полняя все новые бокалы пуншем, а в другом конце комнаты мистер Лисбон достал свой набор инструментов. Он показал нам отверт ки с храповиками (и крутил их, демонстри руя, как те стрекочут), а также длинную за остренную штуковину, которую назвал «моя стамеска», и другую, покрытую шлифоваль ным порошком, — «мой скребок», и еще одну,

сзубчатым окончанием, — «мое долото». Рас сказывая об этих приспособлениях, мистер Лисбон говорил вполголоса и ни разу не огля нулся на нас, а смотрел только на инструмен ты, лаская их нежными прикосновениями или испытывая их остроту подушечкой большого пальца. Единственная вертикальная морщин ка углубилась на его лбу, а сухие губы на стро гом лице увлажнились.

На протяжении этих томительных минут Сесилия оставалась недвижима.

Поэтому появление Дурачка Джо нас толь ко обрадовало. Он пришел, цепляясь за руку матери, в своих мешковатых шортах и в го лубой бейсбольной кепке; по лицу Джо, черты которого в нашем представлении ничем не отличались от черт любого другого монголои да, блуждала вечная улыбка. Вокруг руки Ду рачка было завязано красной ленточкой при сланное ему приглашение, и это значило, что сестры Лисбон вывели его имя столь же безу пречно, как и наши имена. Войдя, он сразу принялся бормотать что то — Дурачок Джо,

сего чрезмерно тяжелой нижней челюстью

43

иотвислыми губами, с узенькими восточными глазками, с гладенькими щечками, которые ему брили братья. Никто в точности не знал, сколько лет Дурачку Джо, но баки были при нем все время, что мы себя помнили. Его бра тья, прихватив ведерко, выводили его брить ся на крыльцо с криком: «Сиди тихо! Если мы случайно перережем тебе глотку, это бу дет не наша вина». Джо бледнел и превращал ся в неподвижного истукана, вроде застыв шей на камне ящерки. Мы знали также, что недоумки долго не живут и стареют быстрее, чем все остальные, — это объясняло седину, выбивавшуюся из под кепки Джо. Детьми мы считали, что Дурачок успеет отбросить конь ки к тому времени, когда мы начнем взрос леть, но теперь мы уже были подростками, тогда как сам Джо так и остался ребенком.

Сего появлением в комнате мы смогли про демонстрировать сестрам Лисбон все, что зна ли о Дурачке, — то, как шевелятся его уши, если почесать ему подбородок, и то, как, бро сая монетку, он мог загадать только «решку»

иникогда не называл «орла», для него это было чересчур сложно. Даже если ему совето вали: «Попробуй загадать „орла“, Джо», он всякий раз протестовал: «Нет, „решка“!», по лагая, что мы ему подыгрываем. Мы упросили его спеть песенку, которую он всегда пел, — ту, что научил его мистер Юджин. Дурачок пропел: «О о, обезьянки без хвостов в Самбо Ванго, о о, обезьянки без хвостов в Самбо

44

Ванго, о о, потому что их хвосты съели дикие киты», и мы зааплодировали, и сестры Лисбон тоже хлопали в ладоши, и Люкс хлопала, а по том обняла Дурачка Джо, но тот был слишком глуп, чтобы по настоящему оценить это.

Вечеринка только начинала набирать обо роты, когда Сесилия соскользнула с табурета и прошла прямо к матери. Поигрывая брас летами на левой руке, она попросила разре шения удалиться. То был единственный раз, когда мы услышали ее голос, поразивший нас прозвучавшей в нем неожиданно взрослой ноткой. Казалось, голос принадлежит очень старой и очень усталой женщине. Она все теребила свои браслеты, пока миссис Лисбон не ответила: «Если только ты действительно хочешь, Сесилия. Ты ведь знаешь, мы пошли на все эти муки только для того, чтобы раз влечь тебя».

Сесилия дергала браслеты, пока липкая лента не отклеилась, и тогда замерла. Миссис Лисбон сказала: «Хорошо. Поднимись к се бе, если хочешь. Повеселимся и без тебя». Получив разрешение, Сесилия направилась к лестнице. Она не отрывала взгляд от пола, двигаясь в привычном трансе: похожие на подсолнухи, глаза Сесилии следили за сопро вождавшими ее жизнь несчастьями, понять которые бедняжка была не в состоянии. Одо лев ступени, она оказалась на кухне, закрыла за собою дверь и прошла наверху по коридо ру. Мы слышали ее шаги прямо над нашими

45

головами. На полпути по лестнице на второй этаж шаги стихли, но лишь полминуты спустя мы услыхали влажный звук от падения ее тела на ограду, стоявшую рядом с домом. Сначала раздался свист рассекаемого возду ха — стремительный порыв ветра, причиной которого, как мы поняли позже, было разве вающееся в падении свадебное платье. Звук этот длился очень недолго, ведь человеческое тело падает быстро. В этом то и вся суть: то, что было человеком, мгновенно обретает свойства простого физического объекта и ле тит вниз со скоростью камня. Не было уже никакой разницы, продолжал ли работать мозг Сесилии во время падения, пожалела ли она о своем поступке и успела ли сфокуси ровать зрение на рванувшихся ей навстречу острых пиках ограды. Ее сознание уже не существовало в любом из имеющих хоть ка кое то значение смыслов. Что то просвисте ло в воздухе, лишь мгновение, и затем нас потряс мокрый шлепок, звук лопнувшего ар буза, и все мы застыли, подобравшись, слов но бы прислушиваясь к тихому звучанию оркестра, чуть склонив головы набок, чтобы лучше слышать, и еще не веря услышанному. Спустя минуту миссис Лисбон выдохнула так, словно была одна: «Боже мой».

Мистер Лисбон метнулся вверх по лестни це. Миссис Лисбон, прибежав наверх, встала там, держась за перила. В пролете нам был виден ее силуэт, мощные ляжки, гигантская

4 6

покатая спина, отяжелевшая от переполняв шего ее ужаса большая голова с отразившими свет, устремленными вдаль очками на носу. Миссис Лисбон заняла бoльшую часть лест ничной площадки, и мы не решались обойти ее, пока это не сделали сестры Лисбон. Тогда уж и мы просочились вперед. Сквозь боковое окно нам был виден стоявший в кустах мистер Лисбон. Высыпав на крыльцо, мы увидели, что он держит Сесилию: одной рукой за шею, дру гой под колени. Он пытался приподнять дочь и снять с пики, кончик которой пробил ей левую грудь, прошел сквозь ее загадочное сердце, скользнул меж двух позвонков, не раз дробив при этом обоих, и вышел со спины, разорвав платье и вновь оказавшись на сво боде. Пика так быстро прошла через тело де вочки, что на ней не осталось и следа крови. Она была абсолютно чистой, и Сесилия, ка залось, просто балансирует на шесте, подобно гимнастке. Колышущееся подвенечное платье по моде незапамятных времен усиливало этот слегка цирковой эффект. Мистер Лисбон предпринимал все новые попытки снять Се силию с пики как можно мягче и нежнее, но даже в полном своем невежестве мы уже осо знали всю их бесплодность. Несмотря на то что глаза Сесилии были широко распахнуты, а рот открывался и закрывался, словно у ры бы на крючке, то была лишь агония нервных окончаний; ей все таки удалось, со второй по пытки, вырвать себя из этого мира.

4 7

2

Мы не понимали, зачем Сесилии было уби вать себя в первый раз, и поняли даже еще меньше, когда это произошло снова. Ее днев ник, который полицейские проштудировали в ходе рутинного следствия, не подтвердил предположений о безответной любви. В этом маленьком блокноте из рисовой бумаги, разу крашенном цветными фломастерами на ма нер Часослова или средневековой Библии, имя Доминика Палаццоло всплыло только однажды. Миниатюрные картинки усыпaли страницы. Ангелы с пузырями от жевательной резинки на устах устремлялись вниз с верх них полей или чистили перышки между мно гословными параграфами. Златоволосые девы роняли ярко голубые слезы в переплет. Киты цвета незрелого винограда разбрызгивали яр кую кровь вокруг газетной вырезки (вклеен ной в дневник), перечислявшей виды живот ных, недавно внесенных в списки вымираю щих. Шестеро птенчиков пищали из разбитых скорлупок по соседству с записью, сделанной на Пасху. Сесилия щедро заполняла страницы буйством красок и замысловатыми орнамен тами, лестницами на небеса и полосатыми трилистниками, но пассаж о Доминике звучал так: «Сегодня Палаццоло спрыгнул с крыши ради этой богатой сучки, Портер. Есть ли предел глупости?»

4 8

Двое прибывших санитаров оказались те ми же, что и в прошлый раз, хотя узнать их мы смогли далеко не сразу. Из страха и веж ливости мы перешли через улицу и прислони лись к капоту «олдсмобиля» мистера Ларсона. Уходя, никто из нас не промолвил ни слова,

итолько Валентин Стамаровски крикнул че рез газон: «Спасибо за вечеринку, мистер

имиссис Лисбон!» Мистер Лисбон все еще стоял в кустах, скрытый ими по пояс, и спи на его заметно содрогалась — то ли от ста раний высвободить Сесилию, то ли от плача. На крыльце миссис Лисбон развернула доче рей лицами к дому. Поливальная система, настроенная на включение в пятнадцать ми нут девятого, воспряла к жизни как раз в тот момент, когда в конце квартала появился фур гон скорой помощи с выключенными мигал кой и сиреной, — санитары особенно не торопились, словно догадываясь, что это уже бесполезно. Первым наружу выбрался худо щавый санитар с усами, а за ним и толстяк. Начали они с того, что, еще не успев осмо треть пострадавшую, вытащили носилки; как нам потом объяснили врачи профессионалы, это было грубым нарушением предписанной процедуры. Мы недоумевали, кто мог позвать на помощь и откуда санитарам было знать, что сегодня им предстояло выступить в роли служителей морга, не более? Том Фахим уве рял, будто Тереза заходила в дом и звонила, но все остальные запомнили, что четыре се

49

стры Лисбон неподвижно стояли на крыльце

ине трогались с места вплоть до прибытия неотложки. Никто на нашей улице еще не был в курсе событий. Выстроившиеся в ряд оди наковые лужайки квартала пустовали. Кто то жарил мясо, но не было видно где. Из за до ма Джо Ларсона до нас доносились неспеш ные щелчки величайших игроков в бадмин тон, непринужденно посылавших друг другу волан.

Санитары отодвинули мистера Лисбона в сторонку, чтобы подойти к Сесилии вплот ную. Пульса обнаружить им не удалось, но они все равно решили попробовать спасти ее. Толстый принялся пилить пику, тогда как худой изготовился подхватить девочку на руки: выдернуть шипастый стержень было опаснее, чем просто оставить его в теле. Ко гда пика поддалась и переломилась, худого санитара качнуло назад под освобожденным весом девочки. Он, впрочем, быстро восста новил равновесие, развернулся на пятках

иплавно опустил Сесилию на носилки. Когда санитары несли ее к машине, отпиленный кусок пики приподнимал простыню на манер шатра.

Когда фургон укатил прочь, было уже не меньше девяти. С крыши дома Чейза Бьюэл ла, куда, едва успев посрывать с себя празд ничные шмотки, мы забрались, чтобы следить за дальнейшим развитием событий, нам ясно была видна над сбившимися в кучу кронами

50