Актуальные проблемы философии науки

УДК 1/14 ББК 87

А 43

Издание осуществлено при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ) проект № 05 03 16141

Актуальные проблемы философии науки / Отв. ред. А 43 Гирусов Э.В. – М.: Прогресс!Традиция, 2007. – 344 с.

ISBN № 5!89826!261!Х

В книге рассматриваются основные проблемы философии науки: предмет этой области философского знания, основные понятия филосо! фии науки, ее история, перспективы ее развития. Поскольку книга является результатом обсуждения этих проблем на «круглом столе», в ней представлены различные концепции как российских, так и зарубежных философов. В целом же книга отражает современное состояние философии науки.

ББК 87

На переплете:

Джоржо ди Кирико «Гектор и Андромаха» (фрагмент)

I. ОСНОВНЫЕ ПРОБЛЕМЫ ФИЛОСОФИИ НАУКИ

М.А. Розов

Задачи и проблемы философии науки

В философии науки можно в значительной степени условно выделить две группы задач или проблем. Первая связана с изучением функционирования науки в рамках социума, с выяснением ее места, роли и значения. Это имеет очевидный прикладной аспект, ибо в настоящее время совершенно необходима повсеместная пропаганда науки с целью, в частности, повышения ее социального статуса. Наука играет огромную роль в жизни и развитии общества, она в значительной степени определяет его лицо. Фейнман писал об электродинамике Максвелла: «В истории человечества (если посмотреть на нее, скажем, через десять тысяч лет) самым значительным событи! ем XIX столетия, несомненно, будет открытие Максвел! лом законов электродинамики. На фоне этого важного научного открытия гражданская война в Америке в том же десятилетии будет выглядеть мелким провинциаль! ным происшествием»1. Мне представляется, что десяти тысяч лет здесь не потребуется. Уже и сейчас ясно, что электричество, электроника существенно определяют и буквально «пропитывают» всю нашу жизнь, образуя фундамент современной цивилизации. И тем не менее ста! тус науки сравнительно очень низок. На первом месте стоят спортсмены, актеры, деятели шоубизнеса, полити! ки. Мы имеем здесь обычную близорукость социума, или, вспоминая известную басню, позицию свиньи под дубом. И это проблема не сегодняшнего дня, она уже всплывала

врусской классике, вспомним рассказ Чехова «Пасса! жир 1!го класса». Нам необходимо показать значимость науки, прослеживая все каналы ее влияния на общество

вцелом и на другие сферы культуры. Надо опровергать «слухи», что наука в кризисе, что она исчерпала себя, что науке пришел конец… В чем только не обвиняют науку:

вбездуховности, в экологическом кризисе, в разработке оружия массового уничтожения. Не понимают при этом, что обвинять надо не науку, а тех, кто использует ее результаты. К этой же группе проблем, связанных с выяснением места науки в составе социального целого, можно отнести и анализ обратного воздействия общества на науку, проблемы социальной экологии науки, извест! ную проблему интернализма и экстернализма и т. п.

Проблемы и задачи второй группы относятся к выясне! нию природы самой науки, к выяснению ее строения и закономерностей развития. Здесь пока сделано очень мало в абсолютных, если можно так сказать, единицах, но уже достаточно много, если учесть молодость философии науки. Нельзя начинать ее историю с Аристотеля, что довольно часто делают. В эпоху Аристотеля, строго гово! ря, не было и науки в современном ее понимании. Наука – это детище XVII века, она еще очень молода, хотя ее корни, несомненно, уходят в далекое прошлое. Что каса! ется философии науки, то ее, как я полагаю, создал Т. Кун. Я имею в виду не методологию, а именно филосо! фию науки. И Венский кружок, и К. Поппер разрабатыва! ли методологию, речь шла не о науке, а о теории, о путях ее построения и проверки. Кун построил первую модель науки, сделав при этом самого ученого объектом исследо! вания. Он не методолог, он не говорит о том, как должен работать ученый; его интересует, как он фактически рабо тает и почему именно так, а не иначе. Методология пред! писывает, философия науки объясняет. Революция состояла в том, что Кун начал изучать науку как некото! рое естественное явление, перейдя от модальности дол! женствования к модальности существования. Нечто подобное уже имело место в развитии других дисциплин:

вмеханике это сделал И. Ньютона, в химии – Р. Бойль,

всоциологии – О. Конт, в почвоведении – В.В. Докучаев.

Ньютон, например, в предисловии к первому изданию «Математических начал натуральной философии», проти! вопоставляя свои идеи практической механике, пишет, что он рассуждает не о ремеслах, а о философии. Анало! гичное заявление есть у Р. Бойля. Философия при этом выступает как образец учения о природе безотносительно к задачам практической деятельности.

Построенная Куном модель при всех ее недостатках, которые неоднократно критиковались, крайне принципи! альна и задает дальнейшую программу исследования. Кун фактически представил науку в виде особого объекта, который относится к классу социальных куматоидов2. Речь идет о некоторой сложной социальной программе, которая постоянно воспроизводит себя на все новом и новом материале, изменяясь и перестраиваясь в ходе своего функционирования. По своему относительному безразличию к материалу, на котором они «живут», социальные куматоиды напоминают волну на воде3. Ана! лиз образований такого рода – это выделение в сложной программе ее более элементарных составляющих и их свя! зей. Применительно к модели Куна – это детализация его дисциплинарной матрицы. Полагаю, что речь идет

одостаточно сложной и принципиальной задаче, решение которой неизбежно приводит и к существенной перестрой! ке исходной куновской модели. Кун, в частности, явно смешивает различие программ по их содержанию или функциональным характеристикам и различия по способу существования. Например, способы вычисления площа! дей плоских фигур могут быть заданы на уровне образцов вычислений, а могут – на уровне формул. Но в первом слу! чае – это образцы решенных задач, а во втором – символи! ческие обобщения. Однако в обоих случаях речь идет

онекоторых вербализованных программах, о программах, которые зафиксированы на уровне устных или письмен! ных текстов. Но очевидно, особенно после работ М. Пола! ни, что социальные программы существуют и на уровне воспроизведения непосредственных образцов поведения, на уровне социальных эстафет. В свете этих представле! ний количество программ, определяющих поведение ученого, колоссально возрастает, а задача их выявления

становится очень сложной. Обнаруживается также, что одна научная дисциплина может строиться по образцу другой, теория в одной области – по образцу других теорий. Об этом фактически писал еще Максвелл: «Озна! комившись с рядом различных наук, исследователь заме! чает, что математические процессы и ход рассуждения в разных науках так похожи один на другой, что знание им одной науки может стать чрезвычайно полезным под! спорьем при изучении другой»4. Приведем еще одно высказывание знаменитого физика минувшего века Э. Ферми: «Теория излучения Дирака и последующее развитие квантовой электродинамики заложили основу современного понимания электромагнитного поля и свя! занных с ним частиц – фотонов. В частности, эта теория может объяснить процессы рождения фотонов при испу! скании света и процессы исчезновения фотонов при погло! щении света. Полевые теории других элементарных частиц построены по образцу теории фотонов. В основу их положено предположение, что каждому сорту элементар! ных частиц соответствует поле, квантами которого эти частицы являются. Таким образом, кроме электромагнит! ного поля, вводится еще электронно!позитронное поле, нуклеонное поле, несколько типов мезонных полей и т. д.»5. Примеры такого типа достаточно многочисленны.

Это как раз и приводит к разрушению модели Куна, лишая нормальную науку ее парадигмальной замкнуто! сти. Любой ученый опирается в своей работе на огромное количество образцов, являясь актуальным или потен! циальным участником огромного количества социальных эстафет. В науке, в частности, всегда есть дисциплины!ли! деры, существенно определяющие стратегические уста! новки науки в целом. Иными словами, отдельно взятая дисциплина вовсе не похожа на лейбницевскую монаду, лишенную окон. Окна открыты, и в них врывается свежий ветер с других научных вершин. Возникает, однако, прин! ципиальный вопрос: чем тогда обусловлена специфика отдельных дисциплин, чем заданы их границы? Автор полагает, что это коллекторские программы, программы отбора и систематизации знаний, которые Кун вообще не выделял. Это те программы, попытка вербализации кото!

рых приводит к обсуждению предмета той или иной науки. Известно, что обсуждения и дискуссии по этому поводу достаточно частое явление. Введя коллекторские программы, мы получаем принципиально новую модель науки6. Существует множество исследователей, получаю! щих знания в рамках реализации разных методических программ. Эти знания отбираются и систематизируются разными коллекторскими программами, что и приводит к формированию различных дисциплин. Принадлежность того или иного исследователя к конкретной дисциплине определяется его установкой на получение знаний опреде! ленного типа, но это вовсе не означает, что его побочные результаты не будут ассимилированы другой коллектор! ской программой. Броуновское движение открыл бота! ник, но оно вошло в арсенал физики. Тот факт, что вода в поршневых насосах поднимается только на определен! ную высоту, обнаружили флорентийские водопроводчики времен Галилея, но это же породило барометр, который стал необходимым прибором в метеорологии и климатоло! гии. Первая статья по поводу открытия второго закона Гей!Люссака была опубликована в соавторстве с геогра! фом А. Гумбольдтом, которого интересовали в первую очередь методы анализа состава атмосферного воздуха. Но вскрытый при этом закон лег в основу построения молекулярной теории. Модель усложняется тем, что один

итот же массив знания может систематизироваться

иизлагаться различным образом, применительно к раз! ным задачам и читателям. Существуют так называемые учебные предметы: общая физика, общая химия, физика для инженеров… Какую роль в жизни науки играет это многообразие «точек кристаллизации» знания, почти никто не исследовал.

Врамках этой новой модели, которую, несомненно, надо еще развивать и детализировать, мы уже сейчас получаем возможность представить себе принципиальный механизм возникновения научных новаций. Новации воз! никают в ходе взаимодействия разных программ. Можно привести огромное количество примеров, но мы вынужде! ны в данной статье ограничивать себя. Возьмем такую новацию, как метод изотерм, предложенный впервые

Гумбольдтом. Методы картографирования, т. е. нанесения на карту тех или иных объектов, давно уже существовали

ибыли традиционными в географии. Методы вычисления средних величин и вообще методы статистики развива! лись первоначально в рамках социальных дисциплин начиная с XVII века. Методы измерения температуры воз! духа, очевидно, существовали тоже. Что же делает Гумбольдт? Он синтезирует все эти методы в рамках одной структуры, порождая затем новую традицию: метод изотерм. Если мы будем увеличивать количество такого рода примеров, то убедимся в их большом разнообразии. У нас, однако, нет в настоящее время достаточно деталь! ной типологии или классификации новаций. Кун рассма! тривает только два их вида: смена теорий, или парадигм,

ирешение головоломок в рамках парадигмы. Вероятно, это можно обобщить и говорить о смене методических про! грамм, с одной стороны, и о новациях в рамках одной

итой же программы, с другой. В простейших случаях все это довольно тривиально: есть, например, метод изме! рения атмосферного давления, и очевидно, что, не меняя этого метода, мы можем производить огромное количество измерений, получая каждый раз новое знание. Дело, одна! ко, в том, что сами методы очень различны. Научную теорию тоже можно представить как метод или как сово! купность методов. Кроме того, методы не изолированы, а очень часто тесно связаны друг с другом, образуя опреде! ленные структуры. Эти структуры и их изменения никто не исследовал. А потом возникают, например, и такие вопросы: можно ли считать введение нового термина науч! ной новацией? Вот что писал по этому поводу известный геоморфолог Дэвис: «Я хочу подчеркнуть тот факт, что «идея пенеплена» принадлежит не мне. Я предложил только название, но, как часто бывает, введение опреде! ленного названия для явления, о котором до этого говори! ли только в общих выражениях, способствовало его приз! нанию; свидетельством тому служит история термина «антецедентные», обозначающего реки, которые сохраня! ют свое направление, прорезая поднимающиеся горные цепи. Идея антецедентных рек возникла у нескольких исследователей, которые не дали ей никакого названия,

а безыменная, она не завоевала общего признания. Эта идея стала популярной только тогда, когда Поуэлл дал ей собственное имя»7. А можно ли говорить о новациях, обусловленных перестройкой коллекторских программ? И если да, то насколько они значимы?

Но если мы сталкиваемся с многообразием новаций, то не менее разнообразны и их механизмы. Здесь тоже стоит задача типологии или классификации. Философия науки должна построить динамическую картину развития научного знания не в форме хронологической последова! тельности событий, а на базе анализа скрытых механиз! мов взаимодействия разных программ. Такой анализ, кстати, приводит к тезису, согласно которому дисципли! нарная история науки в принципе невозможна, ибо вуали! рует закономерности развития. Целостность науки – это один из существенных факторов ее динамики. Было бы хорошо это убедительно показать на достаточно большом материале. Дело в том, что историю науки и разрабатыва! ют, и преподают почти исключительно по дисциплинарно! му принципу, т. е. как историю отдельных научных дисциплин. Параллельно, к сожалению, существует и аналогичная традиция разработки философии науки в основном на материале лидеров естествознания, т. е. фи! зики, биологии, химии. Но для выявления закономерно! стей развития необходимо включить в круг рассмотрения все многообразие дисциплин и их связей. Кроме того, есть основания полагать, что науки могут сильно отличаться друг от друга и по своим функциям, и по типам их эволю! ции. Например, формирование физики или химии совсем не похоже на формирование такой области, как экология. В первом случае с самого начала доминировали методиче! ские программы, во втором – коллекторские. Биолог не может обойтись без изучения всех форм живых организ! мов от вирусов и бактерий до приматов. Но в такой же сте! пени и философ науки должен исследовать все виды дис! циплин, не ограничивая себя, например, только физикой. Разумеется, и биолог и философ науки может и должен из всего многообразия объектов выбирать те, которые макси! мально адекватны решению тех или иных задач. Но это вовсе не означает, что развитые организмы типа приматов

всегда более адекватны, чем бактерии. Кроме того, такой выбор предполагает знание целого. У нас же, т. е. в фило! софии науки, не существует даже классификации наук, основанной не на содержании, а на строении и механизмах формирования, развития и функционирования. Есть толь! ко зачатки такой типологии: науки идеографические

иномотетические, понимающие и объясняющие, экспери! ментальные и не экспериментальные, таксономические

ифундаментальные, фундаментальные и прикладные… Очевидно, что это пока только отдельные противопоста! вления, которые необходимо эксплицировать и развивать в плане построения обоснованной типологии.

Мы далеки от мысли, что продвижение во всех указан! ных направлениях является легкой задачей. На каждом шагу мы сталкиваемся здесь с большими трудностями. В рамках каких программ работает ученый? Можно ли, например, выделить проблемную программу в качестве самостоятельной единицы? Гейзенберг в одной из своих статей акцентирует внимание на традиционности про! блем, которые занимают физика. Он пишет: «Бросая ретроспективный взгляд на историю, мы видим, что наша свобода в выборе проблем, похоже, очень невелика. Мы привязаны к движению нашей истории, наша жизнь есть частица этого движения, а наша свобода выбора огра! ничена, по!видимому, волей решать, хотим мы или не

хотим участвовать в развитии, которое совершается

внашей современности независимо от того, вносим ли мы

внего какой!то свой вклад или нет»8. Итак, казалось бы, нам надо выделить проблемную программу, которая достаточно жестко диктуется ученому современным состоянием науки. Но ведь каждое знание выступает как образец для построения новых знаний такого же типа, функционируя при этом и как вопрос или как проблема. Причем знание, разумеется, может функционировать и другим образом, оно может, например, представлять собой формулировку метода. Вернемся в этом контексте к дисциплинарной матрице Куна. Высказывание «давле! ние газа на стенку сосуда обусловлено ударами молекул» – это, согласно Куну, метафизическая парадигма. Но это же самое высказывание, взятое в качестве образца для

построения аналогичных знаний, может функциониро! вать как проблема объяснения с позиций атомистики других термодинамических параметров. Где же здесь проблемная программа как особое образование? У нас нет пока никакой методики выявления тех программ, в рам! ках которых работает ученый. А не является ли вопрос или проблема определенной формой осознания и вербали! зации указанных выше функций знания, т. е. определен! ной формой рефлексии по поводу этих функций? И не следует ли выделять в составе науки еще один тип программ, программы рефлексии, в рамках которых уче! ный осознает свое поведение?

Такие программы, вероятно, есть, но их наличие порождает совершенно очевидную проблему, на которую почему!то почти не обращают внимания. Изучая науку, мы сталкиваемся с объектом, который сам себя осознает и описывает. Я имею в виду постоянное описание прове! денных экспериментов, методов решения задач, формули! ровку методологических принципов, фиксацию тех или иных идеализаций… Иными словами, рассматривая науку вслед за Куном как социальный куматоид, мы ставим задачу выделить в ее составе основные более или менее элементарные программы и их связи, но эти программы постоянно выделяет, строит и вербализует сам ученый. Складывается парадоксальная ситуация, с которой никог! да не имело дело естествознание. Нужно ли нам просто заимствовать и присваивать результаты рефлексии учено! го, или у нас должна быть собственная исследовательская позиция? Как она соотносится с позицией рефлексии? Рефлексивные процессы в науке очень мало исследованы. Возникает, в частности, такой вопрос: какую роль в разви! тии науки играет перестройка программ рефлексии, как соотносится с этим инновационный процесс?

Рефлексия стихийно разрабатывает свой язык, свою терминологию. Это своеобразный «бытовой» язык научно! го общения. Именно здесь возникает множество понятий, которые затем проникают в эпистемологию и философию науки: абстракция, идеализация, обобщение, экспери! мент, мысленный эксперимент, теория… Мы постоянно используем эти понятия, хотя, строго говоря, они не явля!

природу человека, не исследуя одного из самых значи! тельных его построений?

Кстати, если говорить о значении философии науки, то нельзя не отметить, что она представляет собой очень хорошую модель для познания других социальных явле! ний. Неслучайно, например, термин «парадигма» после Куна стал широко применяться при характеристиках не только науки. Можно говорить о парадигмах в литерату! ре, искусстве, в производстве… Строго говоря, мы везде здесь имеем дело с социальными куматоидами, а наука, как мне представляется, – это максимально удобный объект для построения теории такого класса явлений. Наука очень быстро развивается и дает поэтому очень богатый материал для изучения механизмов новаций. Кроме того, эти механизмы представлены здесь в сравни! тельно простом и «прозрачном» виде и, что очень важно, многократно воспроизводятся. Наконец, деятельность ученого, его творческий процесс максимально экстериори! зированы, вербализованы и в гораздо большей степени представлены для обозрения, чем в других областях куль! туры. Лауреат Нобелевской премии А. Бутенандт отме! чал, что революция в биологии XX века состояла в отказе от равноправного изучения всей массы биологических явлений. Биологи стали изучать те явления, которые наиболее удобны для выявления тех или иных закономер! ностей. «Большие успехи, – писал он, – были достигнуты благодаря тому, что я назвал бы «искусством разумного экспериментального самоограничения»: современная биология имеет дело лишь с немногочисленными объекта! ми, но зато они систематически изучаются всеми досту! пными науке методами»11. Нам хотелось бы в заключение высказать крамольную мысль: при построении теории социальных явлений наука максимально подходит для исполнения роли дрозофилы.

Г.И. Рузавин

Предмет философии науки

Философия науки – сравнительно новая философская дисциплина, которая сформировалась только во второй половине ХХ века. Тем не менее обсуждение проблем, относящихся к научному познанию, началось уже со вре! мени античной философии и значительно расширилось после возникновения в XVII веке классической науки в форме экспериментального естествознания. Главные усилия выдающихся ученых и философов Нового времени

иэпохи Просвещения были направлены на доказательство всеобщего и необходимого характера законов природы. Эта тенденция получила дальнейшее развитие в трудах мыслителей, которых обычно причисляют к «старым позитивистам», – О. Конта, Дж.С. Милля, Г. Спенсера.

На рубеже XIX–XX столетий, когда произошла рево! люция в естествознании, внимание ученых было переклю! чено на пересмотр классической картины мира, который привел к постановке таких новых проблем, как принцип относительности истины, коренные изменения в концеп! туальной структуре науки, взаимосвязь динамических

истатистических законов, критика классического прин! ципа детерминизма и других.

Интерес к проблемам, выдвинутым «старыми позити! вистами» в середине XIX века, вновь возрождается в 30!е годы ХХ века. Неопозитивисты, как и их предше! ственники, поставили своей целью изгнать философию из науки, третируя ее как «метафизику». Для этого они выдвинули критерий верификации, или проверки на истинность всех утверждений науки. Поскольку «мета! физические» утверждения не соответствовали такому критерию, они объявлялись бессмысленными и вредными для науки. Продолжая тенденцию своих предшественни! ков, неопозитивисты попытались свести теоретические понятия и суждения к эмпирическим, но потерпели здесь явную неудачу. Наконец, они выдвинули амбициозную программу создания унифицированного языка для всей науки, но также не добились успеха в ее осуществлении.

Под влиянием растущей критики к началу 70!х годов ХХ века неопозитивистская концепция философии науки уступила место новым направлениям, которые более адекватно рассматривали проблемы роста и развития научного знания (методологический, исторический, соци! ологический и другие подходы). Хотя в настоящее время, когда существует множество направлений исследования проблем философии науки, дать исчерпывающее опреде! ление ее предмета очень нелегко, мы попытаемся это сделать, сознавая его предварительный, не окончатель! ный характер.

Формирование основных идей и концепций философии науки

Как уже отмечено выше, предпосылки некоторых идей современной философии науки можно обнаружить еще

вантичной философии. К ним относятся прежде всего диа! лектический метод мышления, аксиоматический способ построения знания, впервые наиболее полно осуществлен! ный Евклидом при изложении элементарной геометрии

вего знаменитых «Началах», и создание Аристотелем формальной логики. Поскольку у древних греков не суще! ствовало развитой системы эмпирического знания, науке Нового времени пришлось здесь начинать с создания новых методов, приемов и процедур исследования. В этих целях Ф. Бэконом были разработаны методы индуктивно! го исследования, которые можно было использовать

впростейших случаях эмпирического познания. Но наука создала более тонкие и сложные способы исследования, объединившие наблюдение и математический расчет.

Важнейшим среди них был экспериментальный метод, который начал весьма успешно применять Г. Галилей при изучении простейших форм механического движения тел при их свободном падении. Особенность его метода заключалась в том, что он, в отличие от натурфилософов, отказался объяснять изучаемые явления с помощью неких придуманных сил и предвзятых принципов, а стал ставить специальные эксперименты, с помощью которых начал задавать вопросы природе путем выдвижения опре! деленных гипотез. Чтобы проверить их, он обратился

к математической обработке результатов экспериментов. Таким способом ему удалось, например, опровергнуть вос! ходящее еще к Аристотелю предположение о том, что после прекращения воздействия силы на движущееся тело последнее сразу же остановится. Посредством введен! ного им принципа инерции он показал также, что совер! шенным или идеальным движением должно считаться не движение по окружности, как полагал Аристотель, а равномерное движение по прямой. Открытие И. Кепле! ром законов движения планет и наконец создание И. Нью! тоном классической механики и теории гравитации завер! шили построение механической картины мира.

Воснове новой картины мира лежало представление

отом, что окружающий нас мир управляется универсаль! ными детерминистическими законами. Термин «универ! сальный» означает, что такие законы имеют всеобщий и необходимый характер и поэтому не допускают исклю! чений. Термин «детерминистический закон» подчеркива! ет, что предсказания или следствия из таких законов имеют достоверный характер. Согласно принципу меха! нического детерминизма, который часто называют лапла! совским детерминизмом, мир выглядит как огромная механическая система, каждое последующее состояние которой точно определяется предыдущим состоянием. Поэтому в подобном мире все заранее точно определено и не существует ничего случайного. Если же некоторые явления кажутся нам случайными, то это означает, что мы не смогли пока открыть причины их возникновения или происхождения. В самом же реальном мире все связа! но непрерывной цепью причин и следствий.

Идея закономерной связи явлений, возможность точных научных предсказаний, которая господствовала в астрономии, механике и физике, оказала огромное влия! ние на родоначальника социологии и основоположника классического позитивизма Огюста Конта. Сравнивая многочисленные утопические проекты создания идеаль! ного общества с точными предсказаниями физики, он при! шел к заключению, что необходимо и в общественных науках отказаться от утопий и начать изучение конкрет! ных фактов социальной жизни, тщательно их описывать,

систематизировать и обобщать. Таким путем он надеялся создать социологию, подобную физике, которую впослед! ствии стали именовать как своеобразную социальную физику.

Что касается философии науки, то Конт утверждал, что наука не нуждается в какой!либо метафизике, стоящей над конкретными науками и навязывающей им свои пред! взятые принципы. Он считал, что традиционные пробле! мы метафизики являются принципиально неразрешимы! ми и не приносят никакой пользы науке. Поэтому задачей научной философии он полагал анализ, систематизацию и классификацию результатов и достижений позитивных наук, и прежде всего естествознания. Для обоснования своего нового, позитивного подхода к науке и философии Конт выдвинул закон трехстадийного интеллектуального развития. Каждая отрасль науки, по его мнению, последо! вательно проходит три стадии развития: теологическую, метафизическую и позитивную, или научную. На первой стадии стремятся объяснить все явления с помощью свер! хъестественных сил и Бога. На метафизической стадии преобладают объяснения с помощью разного рода скры! тых сущностей и конечных причин. Только на третьей, позитивной, стадии развития происходит переход к рациональному объяснению мира с помощью наблюде! ний и законов. На этой стадии, в частности, появляется возможность позитивного объяснения общественных явлений и возникает социология как наука.

Однако такое объяснение ограничивается лишь описа! нием и систематизацией наблюдаемых явлений, ибо сущ! ности как метафизические объекты изгоняются Контом из науки. По его мнению, наука не обязана задавать вопрос, почему возникает то или иное явление, а должна ограничиваться только описанием того, как оно происхо! дит. Такой отказ от исследования конечных причин и сущностей явлений в дальнейшем стал одним из важ! нейших постулатов позитивизма.

Известный английский экономист и философ Джон Стюарт Милль в своей двухтомной книге «Система логи! ки» продолжил традицию эмпирического обоснования науки с помощью индуктивной логики. Для этого

он систематизировал и усовершенствовал каноны индук! ции, разработанные еще Ф. Бэконом. Известные из элементарной логики методы сходства, различия, сопут! ствующих изменений и остатков, по его мнению, должны стать основой любого опытного исследования в науке. В действительности же с их помощью можно было устана! вливать лишь простейшие эмпирические обобщения или законы, выражающие взаимосвязи между непосредствен! но наблюдаемыми свойствами явлений. Тем не менее Милль считал, что все наши знания возникают из опыта, а законы природы представляют собой индуктивное обоб! щение этого опыта. Однако он понимал, что сама индук! ция не может быть обоснована путем обращения к опыту, потому что потребует привлечения более общего принципа индукции. Поэтому Милль выдвинул принцип единообра! зия природы, который имеет характер синтетического априорного утверждения и должен стать оправданием всех конкретных индуктивных обобщений и законов. Хотя принцип индукции был подвергнут Д. Юмом крити! ке, этот принцип, наряду с принципом эмпиризма, стал другим важнейшим постулатом позитивизма.

Другой английский философ Герберт Спенсер ввел в позитивистскую философию идею эволюционного прогресса, согласно которому в ходе развития научного знания происходит постепенная интеграция конкретных, частных знаний в рамках философии. Такие исходные или первичные философские положения, как неуничто! жимость материи, непрерывность движения и особенно закон постоянства силы, по мнению Спенсера, должны стать важнейшими принципами при систематизации и объяснении эмпирических фактов. Хотя позитивисты середины XIX века в целом способствовали постановке целого ряда новых важных проблем философии науки, таких, как способы описания и объяснения явлений, роль индукции и эмпирических законов в научном познании, роль систематизации и классификации опытной информа! ции, но их представления оказались во многом ошибочны! ми, спорными и малоубедительными.

К концу XIX – началу XX веков внимание ученых было приковано к тем великим открытиям в физике и химии,

которые вызвали революцию в естествознании на рубеже веков. Обнаружение естественной радиоактивности, дискретного характера излучения и поглощения энергии, открытие сложного строения атомов, которые до этого считались последними и неделимыми частицами мате! рии, – все это в корне изменило представления ученых о научной картине мира, созданного классической физи! кой. На смену ей пришла новая картина мира, опиравшая! ся на квантовую механику и теорию относительности. Радикальное изменение прежних представлений о мате! рии, энергии, пространстве и времени породило среди некоторой части ученых сомнение в объективном содер! жании понятий и законов науки. Раз наши понятия, законы и принципы меняются, значит, в них не содержит! ся ничего объективно истинного и достоверного, заявляли сторонники релятивизма.

В этих условиях на первый план выдвигается проблема относительности научных знаний, взаимоотношения между относительной и абсолютной истиной, которая стала особенно актуальной при оценке специальной

иобщей теории относительности А. Эйнштейна. Вероят! ностно!статистический характер законов квантовой механики и принцип неопределенности В. Гейзенберга поставили перед философией науки проблему взаимосвя! зи между детерминистическими законами классической механики и статистическими законами квантовой физики.

Широкие дискуссии, развернувшиеся вокруг обсужде! ния этих вопросов, не только способствовали пересмотру

иуточнению научных представлений о картине мира новой физики, но и дополнили, расширили и в ряде случа! ев изменили прежние философские взгляды по принципи! альным теоретико!познавательным и методологическим проблемам науки.

В 30!е годы ХХ века вновь возродился интерес к тем вопросам, которые были поставлены еще позитиви! стами XIX века. Однако для их решения стали привлека! ться уже новые методы и средства, заимствованные из созданной к тому времени символической (математиче! ской) логики. Представители Венского кружка логиче!

ских позитивистов и Берлинской группы эмпирической философии, которых впоследствии стали называть неопо! зитивистами, главной целью научной философии провоз! гласили логический анализ языка науки и создание унифицированного научного языка.

Неопозитивисты, считавшие подлинным знанием толь! ко эмпирическое знание, предприняли также попытку свести теоретические понятия и суждения к утвержде! ниям наблюдения. С аналогичной целью они стремились построить чистый, нейтральный язык наблюдения, хотя любое утверждение о наблюдаемых фактах и явлениях нагружено теоретическим смыслом. Разработав сложный концептуальный аппарат в виде правил соответствия теоретических терминов эмпирическим, неопозитивисты не смогли тем не менее исключить теоретические термины из языка науки.

С помощью критерия верификации, или проверки истинности суждений и теорий науки, лидеры неопози! тивистов Рудольф Карнап, Ганс Рейхенбах, Карл Гемпель попытались, как и их предшественники, освободить нау! ку от разного рода метафизических принципов и сужде! ний, которые они объявили бессмысленными. Однако с помощью эмпирического критерия верификации нельзя проверить не только философские утверждения, но и тео! ремы чистой математики и даже исходные принципы естественнонаучных теорий. В самом деле, как можно, например, проверить с помощью наблюдения или какого! нибудь опыта принцип инерции, выражающий первый закон механики Ньютона? Ведь в реальном мире мы не можем найти тел, на которые не оказывали бы влияния никакие внешние силы и которые бы бесконечно двига! лись равномерно и прямолинейно. Такого рода идеализа! ции и абстрактные утверждения нельзя проверить эмпи! рическим путем. Точно так же нельзя подобным образом верифицировать философские принципы и суждения. Поэтому их следует рассматривать как эмпирически непроверяемые, но отнюдь не как бессмысленные утвер! ждения.

В связи с использованием критерия верификации неопозитивисты продолжили разработку проблем индук!