Актуальные проблемы философии науки

роль философии, другие не осознают или просто не жела! ют заниматься подобным самоанализом, считая, что есть дела поважнее.

«Мировоззрение исследователя всегда будет опреде! лять направление его работы».

М.М. Планк

Только изучение философии позволяет «…сохранить единство научной культуры против неу!

держимо прогрессирующего специализирования наук. Без этого единства вся культура была бы обречена на гибель».

М. Лауэ

Это высказывание немецкого физика особенно актуаль! но звучит в современных условиях, когда продолжающая! ся дифференциация наук, достигшая небывалых масшта! бов (ежегодно появляется около 50 новых областей научного знания), мешает пониманию весьма простых явлений, требующих комплексного подхода с позиций интегрированной науки. Только по этой причине знания о биосфере остаются слабым звеном современной науки и заметно отстают от происходящих в ней антропогенных изменений.

«Граница между философией и наукой – по объектам их исследования – исчезает, когда дело идет об общих вопросах естествознания».

В.И. Вернадский

«Философские предпосылки далеко не безразличны для выводов и для направления дальнейшей работы: они могут служить и тормозом, и стимулом развития науки».

С.И. Вавилов

Слабая изученность биосферы проявляется в том колос! сальном расхождении данных о ее состоянии, которое иногда достигает нескольких порядков (величины антро! погенной загрязненности различными химическими веществами, темпы происходящего разогрева этой

глобальной системы, динамика и причины разрушения озонового экрана, темпы утраты видового разнообразия и т. д.). Такое состояние знаний о природной системе,

вкоторой мы живем, крайне опасно и должно быть преодолено в интересах нашего сохранения на планете.

Однако для успешного изучения такой сложной и гете! рогенной системы, как биосфера, уже недостаточно даже того синтеза наук, который начался с конца позапрошлого века и происходил в рамках наук о природе и об обществе порознь. Теперь необходим сильный синтез наук, который преодолел бы разобщенность этих двух больших областей научного знания. Тогда лишь науке будет под силу изучение таких социоприродных систем, как биосфера и составляющие ее социобиогеоценозов. Роль философии

вобеспечении такого сильного синтеза наук исключитель! но велика.

Как видим, сами ученые подчеркивают значимость зна! ния философии для их исследовательской деятельности, и не случайно это видные ученые, которые всегда проявля! ли интерес к философии и в немалой степени поэтому достигли важных результатов в науке.

В чем же состоит сила философских положений в их применении к деятельности ученого?

Если сводить философию к совокупности мнений, как это пытаются иногда делать в последнее время, то отве! тить на поставленный вопрос невозможно, ибо мнения субъективны и изменчивы.

Но есть ли в философии инварианты, которые могут составлять действительную ценность для науки как некоторые общие ориентиры в исследовательской деятельности, в формировании общепринятых для науч! ного сообщества установок вплоть до парадигм?

Разумеется, есть, и прежде всего это касается методоло! гических принципов и общих ориентиров построения научных теорий. Ведь они не что иное, как философская рефлексия законов природы в их предельно общей форме. Именно поэтому прослеживается соответствие законов мира, законов науки и законов философской методологии. Взять хотя бы эвристически очень ценный метод систем! ного подхода.

Его ценность в том и заключается, что он воспроизво! дит в логической форме способ системной организованно! сти реальных объектов и процессов.

То же самое касается и методов восхождения от абстрактного к конкретному, совпадения, историческо! го и логического, а также законов сохранения в их наибо! лее общей форме вплоть до принципов соответствия научных теорий16.

Можно сказать, что философия представляет собой как бы арсенал той матрицы наработанных предыдущим опы! том познания и практики категорий, методов и принципов на уровне предельных обобщений, которые могут быть конкретизированы в любом научном материале с необхо! димой при этом долей уточнений и поправок, требуемых этим материалом. Однако матричная роль категорий остается очень важной подобно строительным лесам возводимого здания.

Мне самому довелось убедиться в этом, когда приш! лось, помимо философской деятельности, участвовать непосредственно в формировании такой междисципли! нарной научной теории, как социальная экология.

Использование методов системного подхода помогло обосновать целесообразность введения центрального поня! тия этой теории социоприродной системы с присущими ей в таком случае социоприродными законами саморегу! ляции, которые, по сути дела, должны быть законами сохранения биосферы в их специфической реализации человеком.

Насколько мне известно, эти идеи были одобрительно приняты научным сообществом в ходе, конечно же, оживленной дискуссии, особенно на Всесоюзной конфе! ренции во Львове в 1986 году, ставшей, по сути дела, учредительной для этой области научного знания.

Дальнейшее развитие системных идей в социоэкологи! ческой теории позволило сформулировать такой предель! но общий постулат, как закон оптимального соответствия характера общественного развития и состояния природ! ной среды, а также еще целый ряд принципов взаимодей! ствия общества и природы17.

Без преувеличения можно сравнить философию с богатейшим кладезем идей, приемов и методов решения научных проблем в любой области знания. Зачастую ученые приобщаются к этому богатству, даже не осозна! вая того, что получают помощь от философии, поскольку открытие нового в науке обязательно предполагает выход за пределы общепринятого, привычного, а это, как прави! ло, означает вспомогательное использование более общих и ранее утвердившихся в научном сообществе положений, имеющих зачастую философский характер.

О таком движении мыслей ученого хорошо рассуждает известный науковед Н.Ф. Овчинников18.

Излишне говорить о том, насколько приобщение к философии развивает воображение, ассоциативность мышления и его стремление к новизне, столь необходи! мые для творческой деятельности в науке.

Подытоживая, можно сказать, что эвристический потенциал философии бесконечно богат и постоянно совершенствуется.

В.С. Швырев

Особенности современного типа рациональности

Общая тенденция развития современной неклассиче! ской рациональности состоит в том, что, продолжая

иуглубляя идущую от Канта установку на анализ и выяв! ление опосредования деятельности субъекта познания его исходными предпосылками, современная философия познания вместе с тем решительно преодолевает классиче! скую традицию кантовской гносеологии – представления о чистом трансцендентальном сознании. Это предполагает отказ от кантовского гомогенного теоретического разума

ипереход на позиции историзма в трактовке познания, признания эволюционно!исторической динамики позна! вательных структур, существования различных истори!

ческих типов когнитивности, в том числе научной и рациональной.

При переходе от идеи единого трансцендентального разума к признанию гетерогенности различных позиций научно!познавательной деятельности четко обозначается необходимость представлений о коллективных ее субъек! тах в виде различных научных сообществ, выступающих носителями многообразных парадигм и исследователь! ских программ.

Признание гетерогенности познавательной деятельно! сти означает, тем самым, отказ от позиции так назы! ваемого монологизма в интерпретации рационального познания. Следует сделать некоторые уточнения относи! тельно самого этого понятия, введенного, как известно, М.М. Бахтиным. Суть монологизма как определенной идеологии познания и/или философии познания заключа! ется в признании и утверждении существования познава! тельных позиций, которые обладали бы исключительной привилегией на Истину, на полноту освоения предмета. Следует различать нерефлексивный монологизм внераци! ональных догматических форм сознания мифологическо! го типа, для которых вообще не существует проблемы альтернативности, и рефлексивный монологизм классиче! ского рационального сознания. Последний отнюдь

не заключается в том, что, так сказать, с ходу и безальтер! нативно постулируется одна!единственная позиция, напротив, монологизм классического рационалистическо! го сознания никоим образом не исключает, а, наоборот, предполагает дискуссии и конкуренцию различных точек зрения.

Однако только некоей единственно верной позицией с точки зрения классического рационалистического моно! логизма познание может и должно выйти на твердую почву.

Монологизм в его более умеренных, более здравых фор! мах не исключает дискуссий со своими соперниками. Он способен признать относительную правоту чужих точек зрения, необходимость каких!то усовершенствую! щих модификаций своих позиций, даже их развития под влиянием критики извне. Однако с позиций монологиче! ского сознания все эти «рациональные зерна», как в свое время любили выражаться представители хорошо нам всем известной формы монологизма, в принципе всег! да могут быть ассимилированы в рамках «истинной» доктрины. Определяющая особенность монологизма заключается, таким образом, в том, что при всей возмож! ной его умеренности и даже самокритичности он исходит из убеждения, что любая проблема в принципе может быть решена на основе его собственных, пусть в чем!то конкретизируемых, уточняемых, развиваемых исходных предпосылок. Идеология «монологики» не допускает существования каких!либо взглядов на реальность, не достижимых на основе данной позиции сознания, но вполне успешно осуществляемых в рамках иных подхо! дов. Монологизм тем самым принципиально враждебен любым формам идеи «дополнительности», представлению о том, что подлинная реальность открывается в различ! ных своих ракурсах и проекциях лишь сочетанию различных, в том числе и находящихся между собой в конфликтах и противоречиях, позиций сознания.

Отказ от монологизма и признание правомерности существования различных конкурирующих подходов не означает при этом перехода на позицию некоего беспринципного «плюрализма», реализуемого по обыва!

тельскому закону «живи и дай жить другим». Напротив, подлинная диалогичность в конструктивной полемике с другими подходами предполагает высокую ответствен! ность и максимальную напряженность развертывания творческого потенциала собственной позиции. Диалог, разумеется, вовсе не означает утраты принципов, какого! то расслабления сознания. Отнюдь не разделяя чужой позиции, способное к диалогу сознание призвано в то же время исходить из уважительного к ней отношения, во!первых, понимая ее основания и, во!вторых, допуская, что здесь содержится какая!то правда, какая!то реаль! ность, которая не улавливается, во всяком случае в дол! жной мере, с ее собственных позиций19.

К сожалению, конструктивный диалогизм, предпола! гающий высокую самодисциплину, моральную ответ! ственность и толерантность, отнюдь не является един! ственной реальной альтернативой монологизму и далеко не всегда приходит ему на смену. Разочарование в моноло! гической истине способно приводить и сплошь и рядом приводит к релятивистскому плюрализму, когда эгоцен! тризм в утверждении собственной частной позиции уже не встречает противодействия в виде какого!либо высшего авторитета, вера в который оценивается как догматизм. Однако релятивистский плюрализм, вытесняющий догма! тическое «единомыслие», не менее контрпродуктивен, он никоим образом не может служить, так сказать, выхо! дом из положения, поскольку в нем отсутствует основание для конструктивного взаимодействия различных позиций. Только такое конструктивное взаимодействие призвано действительно продуктивно противостоять как догматическому монологизму, так и плюралистиче! скому релятивизму. Современное рациональное сознание, взятое на высоте своих возможностей, должно исходить из этой принципиальной позиции.

Диалогическое сознание в современном «неклассиче! ском» смысле должно быть готово к перманентному диалогу, в котором победа той или иной позиции в прин! ципе рассматривается как относительная, допускающая возможность дальнейшего спора и пересмотра.

Эта же принципиальная позиция открытости, конструктивного диалога задает адекватные предпосылки отношения современного рационального сознания к дора! циональным и внерациональным формам. Необходимо согласиться, например, с мнением, что любая форма рационализации, какой бы гибкой и утонченной она ни была, не может превратить религиозное сознание, взятое в напряженности его личностного экзистенциального опыта, в концептуальное мышление с его четкими поня! тиями, обладающими объективированным содержани! ем20. Для верующего человека эти особенности личностно! экзистенциального опыта выступают, естественно, в связи с религиозной верой, но в принципе та же самая неотчуж! денность опыта от личности характерна, не говоря уже о религии, не только для всякой эзотерики, мистики, так называемых измененных форм сознания; она характерна и для тех видов понимания, которые, скажем, Н.Л. Мус! хешвили и Ю.А. Шрейдер в отличие от обычного объекти! вирующего познания называют «постижением», понимая под последним установление некоего «моста» между Я постигающего и постигаемой реальностью, когда субъект становится нераздельным с постигаемой реальностью, хотя одновременно неслиянным с этой реальностью, не тождественным ей21.

Всякий живой опыт, всякая живая человеческая дея! тельность, как бы рационализированы и технологизиро! ваны они ни были, с необходимостью предполагают этот нередуцируемый по отношению к любой объективации момент личностного духовно!душевного усилия, но в нестандартных формах мироотношения, предполагаю! щих напряженность личностного экзистенциального опыта, указанные выше черты особенно бросаются в глаза.

Это, однако, отнюдь не исключает возможности попы! ток рационального осмысления этих форм опыта. Специ! фика работы рационального сознания в этой сфере заклю! чается в том, что объективация здесь никогда не может быть полной, исчерпывающей, она всегда носит приблизи! тельный, условный характер, оставляет самостоятель! ность «загадки», «тайны», реальность которой достаточно

ощутимо фиксируется на неконтролируемом уровне пере! живания. По существу, мы имеем здесь дело с какими!то формами диалога, в том числе и внутреннего, в рамках одной ментальности, рационального сознания с иными формами опыта.

Рассмотрение отношения рационального сознания

инерационализируемого до конца личностного опыта подводит к пониманию своеобразия современной рацио! нальности по сравнению с классической. Классическая рациональность направлена в пределе на полное познание стационарного Бытия, его свойств, структур и законов, некоего законченного, сформированного «положения дел», внешнего, по отношению к субъекту, познания или действия, основанного на этом познании. Современная рациональность, которая имеет дело с необъективируе! мым до конца опытом, призвана, по возможности точно

иадекватно – здесь действует общий принцип всякой рациональности – очерчивать лишь рамочные условия этого опыта, совершенно сознательно предполагая некон! тролируемость со своих позиций движения в этих очер! ченных рамках. Рационализация – в отличие от отсут! ствия таковой – в этой ситуации заключается в четком рефлексивном осознании рамочных условий существую! щей здесь проблемной ситуации. Предметностью рацио! нальности выступает, таким образом, «открытая»,

незавершенная, становящаяся ситуация, не Бытие, а Становление. Эту проблемную ситуацию Становления человек призван завершить тем или иным способом, «проработать», как любил выражаться М.К. Мамарда! швили, своими личностными неотчуждаемыми в какой! либо объективированной схеме усилиями (ср. в истории философии понятие способности суждения у Канта). Содержанием рационализации здесь будет выступать, с одной стороны, четкое осознание различных условий проблемной ситуации, а с другой стороны – осознание необходимости именно такого личностного непрограмми! руемого усилия, включения соответствующих творческих установок личности, ее свободного и ответственного самоопределения. Реалистическая интенция рациональ! ного сознания, будучи его конституирующим признаком,

предполагает в неклассической рациональности переход от направленности на фиксацию некоего законченного, «ставшего» положения дел к фиксации путем рациональ! ного сознания неких рамок проблемной ситуации, которую предстоит «достроить». Современная рациональ! ность должна исходить из четкого и последовательного осознания необходимости диалогического дискурса как необходимого условия постижения мира в конструктив! ном взаимодействии различных точек зрения и позиций, никоим образом не теряющих своей самостоятельности, а, напротив, по возможности богаче раскрывающих свой позитивный потенциал в этом взаимодействии, предпола! гающих перманентную самокритичность и открытость в процессе диалогического общения, способность к совер! шенствованию и развитию. Подобного рода «коммуника! тивная» (Ю. Хабермас) диалогическая рациональность предполагает не просто констатацию гетерогенности познавательных позиций – она носит проектно!конструк! тивный характер, представляет собой форму определен! ным образом программируемого социального рациональ! ного действия, если мы будем руководствоваться указанным М. Вебером признаком последнего «ориента! ции на Другого».

Итак, рациональным в современной ситуации является не просто тот субъект познавательной деятельности, который четко осознает невозможность сохранить класси! ческий монологизм с его фиксированными стандартами «единого разума», – это необходимое, но не достаточное условие. Показателем рациональности становится конструктивная работа в пространстве коммуникации различных познавательных позиций. Однако такую зада! чу гораздо легче декларировать, чем осуществлять. По существу, мы сталкиваемся с более широкой задачей развития современной рациональности в целом, включая не только познание, которая в любой области человече! ской жизнедеятельности вынуждена исходить из суще! ствования различных самостоятельных, не имеющих «с ходу» общего знаменателя, позиций. Как осуществить их конструктивное взаимодействие, не впадая в «войну всех против всех», в различные формы «семантического

тоталитаризма», догматической агрессивности или, напротив, беспринципного релятивизма?

Выдвинутая и разработанная Хабермасом концепция «коммуникативной рациональности», в основе которой лежало убеждение в объединяющей, вырабатывающей консенсус силе дискурса, в процессе которого разногласия преодолеваются в пользу рационально мотивированного согласия, подвергалась, как известно, весьма жесткой критике за неоправданный идеализм, недостаток здравого прагматизма, невнимание к механизмам силы и власти, господствующим в обществе, и т. д.22 Все эти упреки, конечно, во многом справедливы, но они и не отменяют, на мой взгляд, конструктивности идей коммуникативной рациональности в качестве необходимого ценностного ориентира современного сознания.

Таким образом, рассматривая движение от классиче! ских форм научно!познавательной рациональности к ее современным формам, можно констатировать сближение проблематики научной рациональности с проблематикой рациональности социального действия, поскольку первая, как отмечалось выше, становится одним из видов послед! ней. На этой основе следует обратиться к проблеме размы! вания, деконструкции определенности, рациональности научного познания и социального действия в их классиче! ских вариантах, проблеме распада единого пространства рациональности, объединяемого идеей гармонизации отношения человека и мира на основе общих принципов, на множество внутрипарадигмальных деятельностей.

Это единство может быть восстановлено на современ ном уровне как пространство диалоговой коммуника ционной метарациональности, ориентированной на орга низацию конструктивного социального взаимодействия различных претендующих на рациональность позиций.

Сознательные усилия по построению такого пространства диалогового взаимодействия являются единственно возможным конструктивным выходом из «войны всех против всех», способом преодоления эгоцентризма с необходимостью возникающих гетерогенных позиций и парадигм. Направленность на рефлективность по отно! шению к идеальному плану своих действий, на их сораз!

мерность поставленным задачам и целям – общая принци! пиальная особенность рационального сознания – должна быть конкретизирована усилиями по гармонизации своих позиций в контексте конструктивной коммуникабельнос! ти под углом зрения решения общих принципиальных задач и достижения общих целей. Наличие и признание таких общих задач и целей является, конечно, обязатель! ным условием организации коммуникативных усилий, хотя с неизбежностью эти общие задачи и цели видятся с различных позиций.

Введение в эпистемологию так называемого человече! ского измерения определяет принципиальную гуманита ризацию современного неклассического образа естествен! нонаучного познания. Если в рамках классического рационализма и когнитивизма к концептуально!теорети! ческим построениям наук о природе можно было отно! ситься просто как к картинкам или к моделям реальности, иными словами, не видеть в них ничего помимо предмет! ного содержания, а в кантианстве мы имеем дело

с«чистым» «трансцендентальным сознанием», то теперь мы все время вынуждены не упускать из вида, что позна! вательные установки всякой науки являются продуктом человеческой деятельности во всей полноте определяю! щих ее внешних и внутренних факторов. Анализируя же структуры научного знания, мы сталкиваемся с подле! жащим дешифровке текстом, т. е. в принципе не просто

скопией, двойником естественного объекта, а с предме! том, аналогичным предметам гуманитарного сознания. Магистральный путь к гуманитаризации естественных наук лежит, таким образом, через «распредмечивание» научно!познавательного знания посредством рефлексив! ного анализа соответствующих субъектных установок,

рассматриваемых в широком контексте их связей и опосредований в объемлющем субъектов познания социальном и природном мире.

Если в гносеологии и методологии естественных наук признание гуманитарности научно!познавательной деятельности приходит опосредованным, так сказать, кружным путем, охарактеризованным выше через «распредмечивание» ее предпосылок, выявление их

решения, т. е. переходить на позиции проектно кон!

структивного практического сознания, на которые не могут не влиять существенным образом ценностные, в частности этические, представления. Как указывает В.С. Степин, при изучении «человекоразмерных» объек! тов поиск истины оказывается «вынужден» определять стратегии и возможные направления преобразования такого объекта, что непосредственно затрагивает гумани! стические ценности27. Иными словами, надо достраивать человекоразмерную проблемную ситуацию, опираясь на ценностные представления. Очень ярко это проявляет! ся в медицинской этике, скажем, в ситуации с эвтаназией и пр., где окончательная позиция носит четко выражен! ный характер выбора определенной альтернативы, на который влияют представления о свободе и достоинстве человека, о его ответственности и т. п. Конечно, рацио! нальное поведение в подобной ситуации предполагает по возможности объективное исследование «рамочных условий» проблемной ситуации, возможных последствий различных выходов из нее и т. д., т. е. рациональность констатации, о которой говорилось выше, но все это представляет собой необходимое, но не достаточное усло! вие для выработки окончательной позиции. Иначе гово! ря, мы конструируем человекоразмерную реальность в соответствии с нашими, по существу, ценностными пред! ставлениями о человеке («каким он должен быть»), а не просто воспроизводим в познавательной модели объективно существующее положение дел.

Адекватность, рациональность научно ориентирован! ного мышления будет заключаться при этом не в «воздер! жании» от ценностных установок, которое все равно невозможно, а в открытости этих установок для критиче! ской рефлексии, в способности непредвзятого к ним подхода, их свободных обсуждений, сознательного проду! мывания и контроля их возможных последствий.

Подведем некоторые итоги. Поворотным пунктом движения от традиционной и классической к современной постклассической рациональности выступает преодоле! ние односторонней ориентации на предмет исследования и признание необходимости рефлексии над установками

и предпосылками познавательной деятельности. Хотя сама эта идея возникла в рамках монологизма кантовско! го трансцендентализма, дальнейшее ее развитие разруша! ет монологизм и ведет к признанию гетерогенности познавательной деятельности, различных коллективных ее субъектов, выступающих носителями разного рода парадигм, исследовательских программ. Здесь мы сталки! ваемся с определенной точкой бифуркации того, как мы будем относиться к характеру и направленности взаимо! действия этих субъектов – либо мы становимся на пози! цию релятивизма, на которую неизбежно скатывается философский постмодернизм и которая руководствуется

влучшем случае эстетическими критериями, либо мы все!таки стремимся ориентироваться на возможности конструктивного взаимодействия различных позиций, на перспективу гармонизации человека и объемлющей его реальности, подлинного решения возникающих здесь достаточно драматических проблем. При этом необходимо отдавать себе отчет во всей сложности реализации подоб! ных установок, которая не может протекать на основе норм классического рационализма и когнитивизма, –

вэтом современные постмодернистские критики «фунда! ментализма» несомненно правы. Еще раз подчеркнем, что охарактеризованная выше установка является опреде! ленным решением, выбором, проектом и как таковая не детерминируется однозначно преднайденной ситуаци! ей, в которой находится современное сознание. Она пред! ставляет собой попытку в этих современных условиях продолжить традицию ответственности мироотношения человека перед объемлющей его реальностью, традицию, которая находила свое выражение в принципах рацио! нально!рефлексивного сознания.

В.Н. Порус

Квопросу о междисциплинарности философии науки

Всегодняшней философии науки – затишье, особенно заметное, если вспомнить период «бури и натиска» 30–40!х годов, бурные дискуссии 70–80!х годов ушедшего века, когда энтузиасты могли заявлять, что именно

вней происходят самые заметные события в мировой философии. Те оценки были спорными, но спор теперь вряд ли актуален. Нынешняя ситуация такова, что

вфилософии, кажется, вообще не происходит волнующих событий, если не считать рецидивов ее «самоотрицания» и не придавать большого значения тому, что именно таким рецидивам кое!кто обязан своей известностью и даже славой. XXI Всемирный философский конгресс недавно призвал философию повернуться «лицом к мировым проблемам» (словно ранее она была повернута к ним как!то иначе); такой призыв, видимо, будет услышан. Философы хотят участвовать в обсуждениях и решениях политических, экономических, культурных проблем современности, и это, наверное, хорошо. Другой вопрос, какова ценность такого участия, что могут предложить философы человеческому миру, стоящему перед пробле! мами, многие из которых сегодня выглядят неразреши! мыми? И еще: станут ли их слушать? Когда!то Гегель напомнил, что сова Минервы вылетает в сумерки, но тогда еще жила вера, что сумерки не вечны, а утром человече! ство извлечет урок из состоявшегося полета. Сегодня эта вера не то чтобы умерла, но упростилась до бытовой уверенности: все, дескать, как!то образуется. Эра отвле! ченных умствований ушла в невозвратную даль, а нынче «дело надо делать, господа!», как говаривал чеховский персонаж28. Вот и философия науки сейчас, похоже, заня! та поиском своего дела.

Почему поиск? Разве предмет философии науки не определен? Разве угасли традиции, благодаря которым она и по сей день выглядит респектабельной формой фило! софствования? Откуда сомнения в том, что еще недавно считалось несомненным?

Кажется, философия науки потеряла свои цели. Вроде бы ясно, чем она должна заниматься, но неясно зачем. Кто ждет ее результатов? Кто не может без них обойтись? Является ли философия науки философией или уже чем!то иным, например неким отделом науки, отвечаю! щим за связи последней с архаичным цехом философов? Понятно, что ответить на такие вопросы можно лишь в том случае, если известны цели самой философии, а они! то, как я уже сказал, сейчас подвергаются пересмотру,

ипризывы к философам наконец то заняться делом

могут получить (и получают) довольно!таки печальную для философии перспективу.

Что было главным стимулом философии науки ХХ ве! ка? Интерес к самой науке, проделавшей ошеломляющие сальто!мортале и перевернувшей устои мировоззрения29. Да, но не только. Одновременно с этими устоями перевер! нулись и несущие конструкции культуры. Перевернулись

ине обрели новую устойчивость. Более того, в ХХ веке укрепилась идея о социально!исторической относительно! сти этих конструкций, которая затем выродилась в отно! шение к культуре как к декорациям, меняющимся вместе со вкусами публики или с причудами некоего режиссера. В конце века уже стали как о чем!то неизбежном говорить о «конце культуры», о «посткультурной действительно! сти», о том, что нужно не поднимать из!за этого панику, а вживаться в новую реальность. Эти жизнерадостные призывы звучат как отголоски знаменитой фразы «После Освенцима любая культура вместе с любой ее уничижи! тельной критикой – всего лишь мусор»30.

Свои основные импульсы философия науки ХХ века получила «до Освенцима», когда переворачивание куль! турных конструкций еще воспринималось как катастро! фа, которую хотели предотвратить. В стремительно меняющемся мире должна была сохраняться ориентация на ценностные универсалии, а их изменение – оставаться под контролем человеческой рациональности. Последняя же считалась воплощенной именно в науке. Отсюда интерес к «демаркации» между наукой и метафизикой. Метафизику заподозрили в том, что она ответственна за рост иррационализма и провоцирует усиление опасных

и разрушительных для культуры идеологий. Поэтому культурные надежды были возложены на науку, а пробле! му ее оснований пытались решить научными же методами («наука – сама себе философия»). Получившийся при этом логический круг не бросался в глаза, а философия науки взяла модный тогда псевдоним логического анализа языка науки.

Эта эпоха завершилась, проблема «демаркации» в новом культурном контексте перешла в разряд «псевдо! проблем», и сегодня ею интересуются разве что историо! графы философии науки31; более того, ее неразрешимость была принята за обнадеживающий признак. Освободив! шись сначала от «догм эмпиризма» в их позитивистской интерпретации, философия науки затем стала освобож! даться и от «критического рационализма», который оппонентами «логического эмпиризма» (К. Поппером, И. Лакатосом и их последователями) рекламировался как оплот научной рациональности в борьбе с иррационали! стическими возмущениями. Но оплот оказался шатким, а нахлынувшая волна позднего постпозитивизма, отчасти вдохновленного «исторической школой» (Т. Куна, П. Фейерабенда, С. Тулмина и др.), но перекликавшегося

ис философским постмодернизмом, опрокинула и его. Результатом «освободительных движений» стало то,

о чем я уже сказал вначале, – в философии науки наступи! ло «затишье», перевороты закончились, началась работа без оглядки на «догмы». Под сенью наступившего плюра! лизма ужились не только разные подходы к исследованию науки (структуры и динамики развития научного знания, ее языков, методов, форм организации и т. п.), но и раз! личные, иногда даже противоположные, решения задач, имеющих общее звучание в этих подходах. Такое положе! ние никого не тревожит, наоборот, приветствуется, а ностальгия по утраченному единству выглядит как моветон.

Авторы статьи «Философия науки» в «Новой философ! ской энциклопедии» констатируют: «На этом этапе философия науки превращается в междисциплинарное исследование. Начинается взаимовлияние философии и ряда социальных и науковедческих дисциплин, в силу

чего происходит размывание предметных и методологиче! ских границ между философией науки, социальной исто! рией науки, социальной психологией и когнитивной соци! ологией науки. Ответы на вопросы, поставленные в общем виде философами, дают социологи и историки в анализе конкретных познавательных ситуаций (case studies)»32.

Есть ощущение, что за кулисами сцены, на которой пока еще остается философия науки, бродит призрак О. Конта, считавшего, что философии вообще больше нечего делать, ибо все задачи, которые она могла бы поста! вить «в общем виде», уже подверглись критической селекции, одни потеряли смысл, а другие разрешены или разрешаются наукой33. У такого разделения труда – философы придумывают проблемы, а ученые их решают – нет перспективы. Науке не нужны ни вопрошания, ни бессмысленные указания философов, она сама опреде! ляет свои пути. Философия же просто паразитирует на ее трудностях.

В этом откровенном виде мысли Конта сейчас уже редко воспроизводятся. Теперь говорят о «размывании методологических и предметных границ» между филосо! фией и «позитивными исследованиями». Хорошо. Если границы размыты, то движение идей может и должно (иначе зачем они размывались?) происходить в обе сторо! ны – от философии к наукам и от них к философии. Так ли это на самом деле?

Наука – это особая реальность. Представим, что для изучения какого!то ее конкретного фрагмента (case) соста! вляется бригада специалистов, которые проведут всесто! ронние studies. В нее войдут: социолог, психолог, логик, когнитолог, языковед, историк – кто еще? Специалист по менеджменту, политолог, экономист… Найдется ли место философу? Какое задание получит он от тех, кто эту бригаду организует, посылает и финансирует? Вряд ли оно будет состоять в «общем руководстве» или в «эксперт! ной оценке» деятельности коллег. Скорее философу придется выслушать нелестные замечания о своей профес! сиональной пригодности. Ему могут указать на архаич! ность его языка, в котором есть такие неопределенные по значению слова, как «истина», «объективность»,