Актуальные проблемы философии науки

становятся не учитель и слушатель, а изобретатель и «тот, кто прибавляет к изобретениям нечто выдающееся». Создатель «Нового органона наук» находит в работе с материальными предметами образцы для деятельности умственной. Он утверждает, что, подобно тому как в пер! вой люди не достигли бы значительных результатов, рабо! тая голыми руками, без помощи орудий, они не смогут достичь чего!либо важного в науке, если не будут руковод! ствоваться правильным научным методом. Бэконова индукция и должна была стать таким инструментом и методом научных открытий, позволяющих производить последние систематически и даже механически, без затрат значительных умственных усилий.

«Машинный интеллект» или «машинное мышление», о статусе которых так бурно спорили в 60–70!х годах, означали, по существу, переход от «ручной» интеллекту! альной технологии к компьютерной. Ни искусственный интеллект как научное направление, ни технические реализации его результатов не были вызовом для фило! софского знания в целом, поскольку в этом знании присут! ствует достаточно мощная традиция рассмотрения умственной деятельности как рациональной манипуля! ции символами. Обстоятельный анализ этой традиции представлен в книге Дж. Хогеланда «Искусственный интеллект: основная идея», изданной в начале 80!х. Примечательно, что автор считает Томаса Гоббса «дедуш! кой Искусственного Интеллекта», а его утверждение, что рациональное мышление есть вычисление – «пророче! ским предвидением Искусственного Интеллекта в 1650 го! ду»29.

Важной чертой технологии является репродуктив! ность, т. е. воспроизводимость последовательности опера! ций, обеспечивающих получение требуемого результата. Вместе с тем технологии могут допускать отступления от заданной последовательности, замену одних операций, средств или материалов другими. В XXI век человечество вступило с багажом технологий, позволяющих не только обрабатывать металлы или кодировать и декодировать сигналы, но и воздействовать на сознание, добиваясь поступков и поведения человека, выгодных тем, кто эти

технологии использует. Технологии управленческие, политические, коммуникативные, избирательные и т. д. отличаются от технологий в обычном понимании не только природой объектов, на которые осуществляется воздействие, но и чрезвычайной вариабельностью, нена! дежностью, отсутствием гарантии результата. Не являясь технологиями в собственном смысле слова, они, скорее, представляют собой набор инструментов и методов, допу! скающих различные способы использования в зависимо! сти от меняющейся ситуации. Подобные технологии также имеют философские корни. К примеру, софисты могут в некоторых отношениях считаться предшественни! ками современных специалистов по связям с обществен! ностью и по избирательным технологиям. Недаром софист Горгий, герой одноименного диалога Платона, превознося силу и возможности своего («ораторского») искусства, утверждает, что «если бы в какой угодно город прибыли оратор и врач и если бы в народном собрании или в любом ином собрании зашел спор, кого из двоих выбрать врачом, то на врача никто бы и смотреть не стал, а выбрали бы того, кто владеет словом, – стоило бы ему только поже! лать»30.

Так или иначе, техника и технология в широком смы! сле не являются чем!то чужеродным для философии. «Техницистские» и «технологистские» устремления нередко порождали немало впечатляющих результатов работы философской мысли.

Эффективность представления знаний

Компьютерная революция принесла изменения не только в способы хранения, передачи и переработки информации, но также в формы и тенденции рефлексии над знаниями. Эти изменения были обусловлены создани! ем баз и банков знаний, возникновением инженерии зна! ний, выдвижение проблем представления и приобретения знаний на передний план в теории искусственного интел! лекта. В середине 80!х годов Д.А. Поспелов характеризо! вал искусственный интеллект как «науку о знаниях, о том, как их добывать, представлять в искусственных системах, перерабатывать внутри системы и использовать

для решения задач»31. В искусственном интеллекте термин «знания» приобрел специфический смысл. Под знаниями стали понимать такую форму представления информации в компьютерной системе, которой присущи внутренняя интерпретируемость,структурированность, связность, семантическая метрика и активность32. Именно эти черты знаний определяют их отличие от разрозненных данных, от «просто информации». Несмотря на наличие

вискусственном интеллекте тенденции к дистанцирова! нию от «знания в общем смысле», разрабатываемые в этой области модели представления знаний и способы приобре! тения знаний дали импульс к постановке проблемы пред! ставления знаний как проблемы философско!эпистемоло! гической, когда под представлением знаний понимается все многообразие форм фиксации результатов познания, их изложения, запечатления в знаках с целью хранения, передачи и использования.

Подобный взгляд делает актуальным анализ «неком! пьютерного» (и «докомпьютерного») репрезентизма, позволяя увидеть в новом ракурсе гносеологические и социально!политические учения мыслителей прошлого. При этом на первый план могут выступить идеи, занимаю! щие второстепенное место в общей картине взглядов того или иного философа. Такова обозначенная Платоном

вдиалоге «Менон» идея эффективной структурной орга! низации знания. Особую ценность знаний (по сравнению с мнениями) он видит в их связанности «суждением о при! чинах» и утверждает, что именно такая «связанность» превращает истинные мнения в знания и позволяет надол! го сохранять их в памяти («душе») человека, не давая разбежаться подобно Дедаловым статуям (по преданию, статуи, изготовленные мастером Дедалом, могли двигать! ся, как живые).

Проблеме представления знаний уделено внимание и в текстах, традиционно «проходящих по ведомству» социальной философии и истории политических учений. Например, знаменитая утопия Кампанеллы содержит своеобразную версию эффективного представления науч! ных знаний с целью обеспечить их доступность для всех жителей Города Солнца. В числе используемых для этого

средств – снабженные краткими комментариями иллю! страции на городских стенах, где изображены математи! ческие фигуры, минералы, растения, животные и т. д. Эффективное представление знаний не только служит предпосылкой научно!технических достижений утопиче! ского государства, но и превращает науку в важный фактор социальной интеграции.

Примечательно, что в середине XX века «системы, основанные на знании» приобретают популярность почти одновременно с идеей «общества, основанного на знании». Прямые аналогии между информатикой и искусственным интеллектом, с одной стороны, и общесоциологическими доктринами – с другой, не всегда возможны и уместны, однако в данном случае недостаточно лишь указания на словесное сходство. Скорее, здесь мы имеем дело с каче! ственно различными реализациями общей идеи – эффек! тивного представления и использования знаний, а сама эта идея может претендовать на статус общекультурной, во многом определяющей интеллектуальный климат эпохи. Она органично вытекает из акцентирования «осевой» роли научного знания на постиндустриальной стадии развития общества; наделения знания и информа! ции статусом «стратегического ресурса» и «решающих переменных», заменяющих такие «решающие перемен! ные индустриальной стадии», как труд и капитал (Д. Белл); из превращения «наличного знания» в лимити! рующий фактор экономики (Т. Стоуньер).

Характеризуя основное различие в подходах к знанию, характерных для искусственного интеллекта и для фило! софии, А. Ньюэлл, один из пионеров искусственного интеллекта, небезосновательно утверждал, что искус! ственный интеллект оставляет без внимания проблему достоверности, на которой традиционно был сфокусиро! ван философский интерес к знанию. Действительно, для искусственного интеллекта характерен технологический подход к знанию, выдвигающий на первый план вопросы эффективности. Но чужды ли вопросы эффективности знания для философии в принципе? Конечно же нет. Более того, сегодня в силу известных причин интеллекту! ального и институционального характера особое значение

приобретает вопрос об эффективности представления собственно философских знаний с целью решения тех или иных задач.

Информационная индустрия и перспективы философии

К концу XX века происходит конвергенция секторов экономики, занятых обработкой, производством, хране! нием и передачей информации. Формируется информа! ционная индустрия, включающая предприятия, создаю! щие содержание (к ним относятся теле! и киностудии, издательские дома, информационные агентства), компа! нии, распространяющие содержание (кабельные и теле! фонные компании, телесети), компьютерные фирмы, разрабатывающие программное обеспечение и создающие информационно!компьютерные системы. Конвергенция проявляется в размывании технических различий и регулирующих норм, характерных для, казалось бы, совершенно различных отраслей33. Подобные процессы оказывают неизбежное влияние на те или иные виды твор! ческой деятельности, обслуживаемые информационной индустрией. Когда произведение литературы или произве! дение искусства рассматривается как информационный продукт, к нему предъявляются специфические требова! ния по перспективам и технологии его реализации;

вто же время сущностные характеристики творчества могут оказаться необязательными и даже излишними.

Тенденция коммерционализации культуры дает доста! точно оснований для того, чтобы описывать ситуацию

вдраматических тонах, как это делает, например, В.И. Данилов!Даниэлян: «Рынок вырвался из хозяй! ственных границ, как джин из бутылки, но если в мате! риальной сфере, в экономике он проявлял себя больше как созидатель, чем как разрушитель, то в духовной сфере – наоборот… Быстро обнаружилось, что производить и про! давать суррогаты культуры гораздо прибыльнее, чем подлинные ее продукты»34.

Востребована ли философия в обществе, где господству! ют материальные интересы? Где, как утверждает В.М. Межуев, философию заменяют технологии – полити! ческие, информационные и прочие, где «на смену методо!

логам, озабоченным поиском истины, приходят техноло! ги, ищущие средства для реализации любой поставленной перед ними цели»?35

В контексте дискуссии на тему «Нужна ли философия сегодня», состоявшейся в интеллектуальном клубе «Сво! бодное слово» (материалы именно этой дискуссии цитиру! ются выше) противопоставление философии и информа! ционной технологии выглядит вполне оправданным. Однако, целенаправленно рассматривая технологию как «другое» философии, уместно вспомнить, что более двух тысячелетий назад стремление Платона и Аристотеля про! тивостоять софистам – весьма предприимчивым коммуни! кативным технологам, похвалявшимся способностью убеждать людей в чем угодно, привело к созданию логики, «органона». Сегодня логика – единственный технологиче! ски ориентированный раздел философского знания. Чем же может ответить современная философия современным интеллектуальным вызовам? Что, если ответ будет состоять не в отказе от технологии, а в разработке средств

иметодов, пригодных для другой технологии, позволяю! щей при выборе решений ориентироваться на истинность

ивключать в рассмотрение последствия?

Возможно, взгляд на философский текст как на инфор! мационный продукт (насыщенный концептуальной информацией) кому!то покажется кощунственным, но как раз такой взгляд позволяет перевести вопрос о судьбах философии в плоскость рационального анализа. Чем опре! деляется конкурентоспособность философских текстов, выраженных в них идей и концепций? Конкурентоспособ! ность далеко не всегда бывает рыночной, не всегда опреде! ляется прибылью, соотношением затрат и доходов. На ка! кую аудиторию может рассчитывать философия? Каковы особенности групп, эту аудиторию составляющих? Есть ли конкуренция внутри российской философии сегодня? Чем отличается конкуренция текстов от конкуренции идей? Есть ли в философии аналоги элитарности и массовости? Каково качество текстов, доходящих до «массового» чита! теля (прежде всего студентов вузов)? Подобные вопросы ориентируют не столько на критику культурной среды, в которой обитает философия сегодня, сколько на поиск

возможностей выживания и развития философии в этой среде, на поиск возможностей влияния на среду в целях ее изменения.

Возможно, перспективы философии заключаются

вболее чутком улавливании изменений, происходящих

вкатегориальных структурах мышления, в мире тех сущ! ностей, которые В.С. Степин называет универсалиями культуры. «Философия превращает универсалии культу! ры в идеальные объекты, – утверждает Степин, – с кото! рыми начинает оперировать так же, как математики оперируют с числами, фигурами, функциями»36. Такая работа позволяет открывать их новые свойства, непосред! ственно не обращаясь к реальности, конструировать новые смыслы категорий37. Философия, обремененная багажом более чем двухтысячелетней истории, склонна проявлять определенный консерватизм в отношении глубинных категориальных основ мышления. И этот кон! серватизм имеет свои резоны. Вместе с тем неразумно не замечать изменений, происходящих в «средних» и «по! верхностных» слоях универсалий культуры, во многом определяющих характер мышления и поведения сов! ременного человека. Новый смысл приобретают такие понятия, как «рациональность», «власть», «свобода»; на статус универсалий культуры претендуют «успех», «эф! фективность», «безопасность». Конкурентоспособность философии зависит не в последнюю очередь от того, каким образом философы будут реагировать на эти изменения.

Н.К. Вахтомин

Роль интуиции в познании

Если вы спросите представителей конкретных наук, да и философии тоже, что же такое интуиция, то получите самые различные ответы. И это понятно, так как все мы вышли из советского прошлого, где обычно утверждалось, что познание есть отражение действительности. А из тако! го понимания познания (как отражения) нельзя получить действительного понимания интуиции. Эта проблема, по сути дела, была за бортом философской науки.

А между прочим, в классической философии она была поставлена. И ей давалось довольно обстоятельное реше! ние. Наиболее ярко эта проблема была обозначена у Декарта, как интеллектуальная интуиция. Затем она получила системное выражение в философии Канта, в его учении о трансцендентальном синтезе. На этом, пожалуй,

икончается классическое ее понимание. Далее идут уже отдельные высказывания, в которых интуиция вырывает! ся из живого познавательного процесса и представляется самостоятельным, часто довольно непонятным, а то

имистическим явлением.

Так что же такое интуиция? Какова ее роль в жизнен! ном процессе и познании в частности? Можно ответить так – решающая.

Познание в собственном смысле слова как отношение субъекта к объекту не может существовать без интуиции. Познание, по сути дела, есть всегда интуиция. Поэтому довольно неуместна такая постановка вопроса в некото! рых трудах по философии, когда сначала рассматривается познание, а затем интуиция, как нечто дополняющее его.

Заметим, что не следует понимать интуицию, как какое!то явление, исключающее из себя некоторые другие компоненты, которые обычно составляют познавательный процесс. Уже Декарт отметил, что когда речь идет об интуиции, то имеется в виду мышление в особом его про! явлении. Поэтому он и назвал ее интеллектуальной.

Мышление у нас часто понимается крайне односторон! не, как то, что описано было Аристотелем в его «Аналити!

ках», т. е. имеется в виду его формально!логический аспект. Да, с помощью такого мышления, его форм и зако! нов мы выводим из одного знания другое, т. е. выводим заключение, содержание которого было потенциально заключено в исходных посылках. Это выведение теперь моделируется в различного рода кибернетических устрой! ствах. И жизнь современного человека так преобразилась, что он и не мыслит свое существование вне компьютериза! ции. Эти грандиозные успехи заслонили важнейшую функцию мышления, посредством которой мышление выводит нас на объективную реальность, т. е. интуитив! ную, его творческую функцию.

В чем же состоит интуитивная творческая функция мышления? Коротко можно ответить так: в превращении чувственных образов в понятия о предметах. Описанию этого процесса и посвящено великое произведение челове! ческой мысли «Критика чистого разума».

Кант по этому поводу сказал, что его не интересует процесс формально!логического выведения. Это с исчер! пывающей полнотой сделал Аристотель. И к его логике ничего нельзя не прибавить и не убавить. Его же, Кан! та, интересует познание в собственном смысле слова как отношение субъекта к объекту, процесс превращения чувственных созерцаний в понятия о предметах, в научное знание, обладающее необходимостью и всеобщностью.

Так как же осуществляется этот процесс?

Важнейшая роль в преобразовании чувственных созер! цаний в научные понятия принадлежит категориям.

Категории – это предельно общие понятия, которыми владеют люди. В предшествующей Канту философии их называли «врожденными» идеями. И они «врожденные» в том смысле, что ими владеет всякий сложившийся ум, который познает мир. Но разумеется, они возникли исто! рически в процессе освоения объективной реальности.

К предельно общим понятиям относятся «качество», «количество», «причина и следствие», «сущность и явле! ние», «необходимость и случайность», «необходимость

ивозможность» и многие другие.

Окатегориях можно сказать, что это предшествующий опыт человека. Именно он отложился в категориях. И поз!

нание всегда представляет собой воспроизведение того, что дано человеку в данный момент через призму предше! ствующего опыта. Познание есть синтез этих двух опытов.

Категории в своей совокупности есть то, что мы называ! ем мышлением. Мышление по сути своей категориально. Категории есть формы, с помощью которых мышление идеально воспроизводит объективную реальность.

Как же это осуществляется?

Вот здесь мы и подходим к тому, чтобы речь повести об интуиции. Она есть непосредственное мысленное усмо! трение. Мышление – это не только выведение из знания знания, но и непосредственное осмысленное усмотрение в предмете того, чего мы раньше не знали.

Мы привыкли к тому, что видеть можно глазом. Здесь же мы утверждаем, что можно «видеть» и мышлением.

Особенность же «видения» мышлением состоит в том, что мы смотрим на мир через призму категорий, через призму категориальной структуры мышления.

Довольно схематично, а потому и упрощенно можно сказанное изобразить так: чувственные данные подводят! ся под категории мышления, это, во!первых; во!вторых, этот акт заключает в себе привнесение всеобщего, заклю! ченного в категориях, в чувственные данные, единичное;

ив!третьих, в извлечении с помощью непосредственного мысленного усмотрения общего из единичного предмета. Так осуществляется категориальный синтез с помощью интуиции.

Мысленное усмотрение является главным в этом триедином процессе. Оно не могло бы состояться без подведения чувственных данных под категориальную структуру мышления. Оно не могло состояться и без прив! несения категориального всеобщего в чувственные данные, в единичный предмет. И только в результате этого

иизвлекается общее из единичного предмета, именно с помощью непосредственного мысленного усмотрения.

Действующая интуиция детерминирована, с одной сто! роны, чувственными данными, а с другой – категориями мышления. Проявляется же ее действие в том, что на основе категориального всеобщего мы непосредственно

мысленно усматриваем общее в чувственных данных. Так осуществляется мысленное усвоение чувственности.

Все открытия в науке осуществляются с помощью кате! гориального синтеза непосредственного мысленного усмо! трения, т. е. интуиции.

Все видели и знают, что яблоки с яблони падают на землю. И только Ньютон мысленным взором обнаружил связь между этими телами: яблоками и землей. Связь эта, как видно из примера, не дана глазу. Но она дана мыслен! ному взору человека.

Через точку вне прямой можно провести одну прямую, параллельную данной прямой. Это утверждение Эвклида также результат мысленного усмотрения. Ни прямая, ни точка как таковые глазу не даны. Они продукт мысли, полученный на опытных данных.

Интуицию иногда трактуют как акт бессознательный, т. е. как будто она совершается за пределами сознания. Однако за пределами сознания, с одной стороны, находит! ся внешний мир, а с другой стороны, физиология мозга. Точнее будет сказать, что интуитивный акт происходит не за пределами сознания, а в самом сознании, но он не осознается нами. Здесь происходит то же самое, что и с формально!логическим выведением. Человек, раз! мышляющий о каком!то предмете, не отдает себе отчета

втом, в каких формах и по каким законам осуществляет! ся его мышление. Точно так же происходит и с интуицией.

Интуиция – это объективный процесс, подобный пере! вариванию пищи в желудке. Только он совершается

вголове человека. Мы не осознаем эти процессы, но мы их осуществляем.

Иногда интуицию определяют как свернутое формаль! но!логическое выведение. Это тоже не так. При формаль! но!логическом выведении осуществляется связь между двумя видами знания. Из существующего знания выводится другое знание, потенциально заключенное

висходном. При интуиции же осуществляется связь между субъектом и объектом.

Иногда интуицию трактуют как нечто нелогическое. Интуиция есть явление логического порядка, потому что

она одна из функций мышления. Но это логическое прин! ципиально отличается от формально!логического.

Категориальный синтез, осуществляемый интуитивно, есть тот механизм, который и представляет собой логиче! ское, отличное от формально!логического.

Таким образом, существует два вида логического: фор! мальное, которое связывает знание с знанием, и категори! альное, осуществляющее связи субъекта с субъектом, знание с объективной реальностью.

Может быть, на этом и можно поставить точку в самой общей характеристике интуиции, как непосредственного мысленного усмотрения, происходящего в сознании, но неосознаваемого нами. Но следует обратить внимание и на то, как сами ученые говорят об этом акте.

Описание внешних обстоятельств процесса непосред! ственного мысленного усмотрения можно найти у многих ученых. Немецкий естествоиспытатель Гельмгольц писал, что счастливые наития нередко приходят в голову так тихо, что и не заметишь, когда и при каких обстоя! тельствах они появились. В других случаях мысль осеня! ет нас внезапно, без усилия, как вдохновение. Это невоз! можно без долгой, продолжительной, предварительной работы, когда приходится переворачивать задачу на все лады так, чтобы все ее изгибы и сплетения залегли прочно в голове. Причем идеи не рождаются в усталом мозгу. Но когда пройдет утомление, в состоянии полной телес! ной свежести и чувства спокойного благосостояния нас осеняют идеи.

Сопоставляя значение интуиции и формально!логиче! ского выведения, Луи де Бройль приходит в выводу, что наука может осуществлять свои наиболее замечательные завоевания лишь путем опасных внезапных скачков ума, когда проявляются способности, освобожденные от тяже! лых оков строгого рассуждения, называемые воображени! ем, интуицией, остроумием.

Известно, что математической науке в особенно силь! ной степени присуще формально!логическое выведение. Можно сказать, что оно главенствует в ней. «Вы можете часто услышать от математиков, в особенности от филосо! фов, – пишет Клейн, – что математика занимается исклю!

чительно выводами логических следствий из ясно задан! ных посылок, причем совершенно безразлично, что имен! но означают эти посылки, истинны они или ложны, лишь бы только не противоречили друг другу. Так судят о мате! матике исключительно по той выкристаллизованной форме, в какой принято излагать готовые математические теории. Совершенно иначе смотрит на дело всякий, кто сам продуктивно занимается математикой. Исследова! тель, работающий в математике, как и во всякой другой науке, существенно пользуется своей фантазией (Клейн Ф. Вопросы элементарной и высшей математики. Одесса, 1912. С. 339).

Непосредственное мысленное усмотрение – это состоя! ние предельной сосредоточенности, когда познающий постоянно и напряженно думает о предмете.

Отмечают, что Ньютон, например, обладал огромной силой сосредоточенности. И когда его спрашивали, каким путем он пришел к открытиям, ученый отвечал, что всег! да думал о предмете. Он постоянно передо мной и я жду, пока первые пробивающиеся лучи рассвета не осветят его сильным и ярким светом.

Категориальный синтез, осуществляемый интуицией (а Кант ее называл продуктивным воображением), – это не выдумка Канта, а естественный познавательный объек! тивный процесс, который если и не осознается людьми, то происходит всегда и везде, где возникает понимание того, что дано в чувствах, – где возникает знание, т. е. понятие о предмете.

И.И. Головин

Взаимодействие философии и науки при раскрытии необходимого и случайного в причинной

и закономерной связях макро9 и микромира

Господство причинности в естествознании приходится на расцвет метафизики.

«Категория причинности приобретает первостепенное значение тогда, когда естествознание подходит к изуче! нию изолированных объектов, т. е. частотностей, вырван! ных из «их естественной или исторической связи» и рассматриваемых в отдельности по их особым свой! ствам. Уже гуманистическая философия периода Возрож! дения, отвергая схоластику, исходящую из авторитета Библии, считала истинным только то знание, которое базируется на познании причин. Бэкон, Декарт, Ньютон, Лаплас подвели под изучение причинности опытное экспе! риментальное основание, разумеется, насколько его может дать земная и небесная механика, ограниченность которой предоставляла простор для переплетения религи! озной догматики, в частности признания божественного первотолчка, с материалистическими принципами меха! нистической причинности»38.

Понимание силы как причины изменения состояний предметов и явлений действительности составляло ядро детерминистических воззрений на эпоху. «Классическая механика Галилея–Ньютона являлась… конкретно!науч! ной реализацией, последовательным проведением в жизнь программы поисков действующих «первопричин» измене! ния состояния покоя или равномерного прямолинейного перемещения. Выявление сил как «запускающих» причин изменения механического движения явилось… огромным триумфом в материалистическом, детерми! нистском понимании природы»39.

В этом отношении Гегель был совершенно прав, подчер! кивая связь источника причинности у Ньютона с сенсуа! листической теорией познания Дж. Локка. В частности, он писал: «Схоластический способ философствования, исходящий из основоположений и дефиниций, теперь

анализу, объял бы в одной формуле движение величай! ших тел Вселенной, наравне с движением легчайших ато! мов; не осталось бы ничего, что было бы для него недосто! верно, и будущее, так же как и прошедшее, предстало бы перед его взором»48.

Его идеалом является знание динамических закономер! ностей как знание закономерностей единичных явлений. В этом смысле статистическое знание он считал недоста! точно полным, вероятным и несовершенным. Вместе с тем Лаплас не сводил детерминизм к предсказуемости, как это делали и делают сейчас многочисленные интерпретаторы методологических проблем современной науки среди западных философов и естествоиспытателей.

Заметно ослабляется гносеологический аспект принци! па детерминизма у Лапласа тем обстоятельством, что он не признавал за наукой возможности абстрагироваться от несущественных связей. А ведь без такого абстрагирова! ния наука не может обходиться.

Следующая черта лапласовского учения о детерминиз! ме – отрицание фатализма и признание возможности воз! действия со стороны человека «на будущее предмета путем соответствующих изменений начального состояния этого предмета или внешних воздействий на него».

Наконец, «лапласовский детерминизм в классической механике совпадает с математическим детерминизмом. Дифферинциальные уравнения, выражающие движение механической системы (уравнения Ньютона, Лангранжа

ит. п.), при заданных начальных условиях имеют одно! единственное решение. Которое и позволяет определить поведение этой системы в будущем»49.

Таким образом, для стиля естественнонаучного мышле! ния XVII–XVIII веков и для философии того времени причинность (например, лапласовский детерминизм) выступала как важнейшая и чуть ли не единственная форма взаимной связи вещей в окружающем мире. Данное состояние Вселенной рассматривалось как необходимое следствие ее предыдущего состояния и как причина после! дующего. Связь причин и следствий с необходимостью предопределяла с этой точки зрения все, что происходит

ипроизойдет когда!либо в мире50.

Исследуя необходимый характер причинно!следствен! ной связи и закономерности в классической механике, мы рассмотрели в основном три формы детерминизма: кинематический, ньютоновский (динамический) и лапла! совский (сингуляристический, холистический) детерми! низм.

В целом «представление о каузальном отношении, исключающем какую!либо неопределенность в законе причинности и признающем только один вид каузально! сти (однозначную связь причины и следствия) находится

влоне метафизического и механистического материализ! ма с его лапласовским гимном всеобъемлющему разу! му»51.

Квантовая механика реабилитировала случайность, которую третировал механический детерминизм. Она яви! лась частнонаучным доказательством диалектико!мате! риалистической концепции необходимости и случайно! сти, каким в свое время была дарвиновская теория есте! ственного отбора в биологии. Вместе с тем именно эту область научного знания старались использовать и ис! пользуют сейчас для обоснования индетерминистских представлений о действительности52.

Квантовая механика знаменует собой новый этап в раз! витии человеческого познания – этап проникновения

втайны микромира. Отличительной особенностью ее зако! номерностей является исключительное значение в их функционировании кванта действия, или постоянной Планка (h).

Следующей особенностью квантовой механики являет! ся статистический характер ее закономерностей. В сфере явлений, изучаемых этой наукой, действуют не динамиче! ские, а статистические законы. Это значит, что квантоме! ханические закономерности определяют поведение не отдельного микрообъекта, а целого ансамбля их. Поэтому микрообъекты детерминируются квантомеханическими законами опосредованно. Например, волновая функция ø через квадрат ее модуля указывает на вероятность нахож! дения микрообъекта в той или иной точке пространства

вопределенный момент времени. «Это значит... что мате! матический аппарат квантовой механики не позволяет