Актуальные проблемы философии науки

исущества этих парадоксов специальное внимание уделил В.С. Степин. Он отмечает, что возникновение таких пара! доксов особенно характерно для процессов становления развитых научных теорий, имеющих математические формы своего выражения, и что парадоксы выступают как предпосылки научных революций. Соответственно анали! зируются особенности становления ведущих физических теорий – квантовой теории и теории относительности. Рас! сматривая причины становления парадоксов. Степин отмечает: «Чаще всего наука включает в исследование новые объекты, сама того не замечая, через эмпирическое изучение новых явлений либо в процессе решения спе! циальных теоретических задач»15. И еще: «Парадоксы являются сигналом того, что наука втянула в сферу своего исследования новый тип процессов, существенные харак! теристики которых не были отражены в картине мира»16. Рассматриваются также и общие пути решения таких парадоксов: «Парадоксы разрешаются в науке путем пере! стройки ранее сложившихся оснований. Такая перестрой! ка обязательно предполагает изменение картины мира. Однако пересмотр картины мира является весьма нелег! ким делом, поскольку она в предшествующий период стимулировала теоретические и эмпирические исследова! ния и воспринималась как адекватный образ сущности изучаемых процессов»17.

Какое же философско!методологическое объяснение получили теоретико!вероятностные методы исследований

ипорожденные ими статистические закономерности? Исторически такое объяснение основывалось, да и в наше время основывается, практически исключительно на базе представлений о случайном, на базе категории случайно! сти. Соответственно этому утверждается, что вероятность ввела случайность в структуру научных законов, что

иопределяет их специфику. Раскрытие природы вероят! ности и статистических закономерностей стало прямо зависеть от того, как мы понимаем саму случайность. С точки зрения ранее выработанных представлений, пред! ставлений о жестко детерминированном мире, случай! ность рассматривалась либо как нечто несущественное, второстепенное, побочное, либо как просто непредсказу!

емое в исследуемых процессах. Отсюда уже делались заключения, что обращение к вероятностным методам

истатистическим теориям основывается на неполноте наших знаний об исследуемых объектах.

Наличие эпистемологического парадокса в трактовке теоретико!вероятностных методов и статистических зако! номерностей говорит о том, что широко принятые обосно! вания этих методов и закономерностей далеко не полно

инуждается в своем развитии. Чтобы раскрыть особенно! сти, новизну вероятностного образа мышления, необходи! мо исходить из анализа предмета теории вероятностей

иоснований ее многочисленных приложений. Теория вероятностей есть математическая наука о закономерно! стях массовых случайных явлений. Соответственно раскрытие ее содержания неотделимо от анализа основ! ных идей системного подхода, что далеко не всегда учиты! вается. Трудности заключаются в раскрытии специфики этого системного подхода. Для раскрытия таковой весьма существенно, что исходной (базовой, первичной) моделью вероятностных (статистических) систем является модель идеального газа. Важнейшим признаком этой модели является то, что частицы (молекулы) газа рассматривают! ся как невзаимосвязанные, «свободные», независимые, что поведение частиц в газе взаимно не коррелируемо. Обобщение этой модели говорит о том, что статистические (вероятностные) системы суть системы, образованные из независимых или квазинезависимых сущностей. Предста! вления о независимости используются весьма широко,

иони прежде всего означают признание наличия собствен! ного начала у объектов и систем, признание их самоценно! сти. Поведение независимых сущностей в той степени независимо, в какой оно не определяется внешними усло! виями. Через представления о независимости наиболее глубоко раскрывается содержание категории случайно! сти. Можно сказать, что представления о независимости не противостоят случайности, а, напротив, они углубляют наши знания о случайном, определяя фактически его существо. Нечто является случайным в той мере, в какой оно не определяется рассматриваемым окружением и его закономерностями и не зависит от них.

Встает интересный и интригующий вопрос, как воз! можно образование систем из независимых сущностей? Независимость означает отрицание наличия внутренних взаимосвязей в системах, а что же их объединяет? Особен! ность статистических систем заключается в том, что целостность, наличие внутренней устойчивости им прида! ет прежде всего наличие внешних условий, внешнее окру! жение, внешние, а не внутренние взаимосвязи. Недаром идеальный газ – базовая модель статистических предста! влений – теоретически всегда рассматривается как заклю! ченный в некоторый сосуд, размеры которого могут быть весьма произвольными. Область существования независи! мых сущностей не беспредельна, она всегда ограничена внешними условиями, и последнее определяется тем, что само бытие, само мироздание весьма структурированы. В то же время независимость означает, что соответствую! щие объекты и системы не пассивны, а характеризуются некоторой внутренней активностью.

Системный подход к анализу природы вероятности видоизменяет язык и особенности выражения закономер! ностей. В системных исследованиях одно из центральных значений принадлежит понятию структуры. Соответ! ственно центральным понятием теории вероятностей является понятие вероятностного распределения. При анализе природы вероятности и статистических законо! мерностей необходимо исходить из того, что язык вероят! ности, как и язык статистических закономерностей, есть язык вероятностных распределений (или просто – распре! делений). Статистические закономерности суть законо! мерности, выражающие зависимости между распределе! ниями и их изменениями во времени. Вероятностный образ мышления, как и мышление на базе статистических закономерностей, есть искусство мыслить на языке и в образах распределений. В методологических исследо! ваниях последнее еще должным образом не учитывается. Распределения выражают наличие устойчивости в систе! мах из независимых или квазинезависимых сущностей. Поскольку между элементами систем нет постоянных взаимосвязей, то эта устойчивость особого рода. Теория вероятностей строит свои утверждения на основе того, что

элементы систем характеризуются некоторым хаотически изменяющимся (случайным, независимым) признаком, но число элементов с определенным значением этого приз! нака, относительный вес таких элементов вполне опреде! ленны. Устойчивость характеризуется не наличием постоянных взаимосвязей, а относительным постоянством числа элементов в каждой из подсистем, на которые распа! дается исследуемая система. Вероятностные распределе! ния представляют собою структуру соответствующих систем. Через представления о структуре характеризуют! ся как целостные свойства систем, так и элементы систем. Последнее весьма интересно. В классическом случае состояние объектов практически характеризовались через простое задание всех его свойств. Вероятностный подход по иному подходит к характеристике состояний элементов систем. Как сказал М. Кац, теоретико!вероятностный способ рассуждений состоит в том, что «частные явления вкладываются в совокупность подобных им явлений, и утверждения об этих индивидуальных явлениях заменя! ются утверждениями о всей совокупности»18.

Фундаментальная роль распределений в структуре научного познания, в структуре вероятностных представле! ний зачастую почти не раскрывается. Их важнейшая роль заключается в том, что они позволяют разделить понятия исследуемых объектов и систем на классы. Один класс понятий характеризует свойства элементов систем, кото! рые включают отношения независимости в своих взаимоот! ношениях. Другой класс понятий характеризует вид, тип самих распределений и выражает более глубокие свойства исследуемых объектов и систем, которые определяются вполне однозначным образом. Отсюда следует вывод, что значение вероятностных методов в развитии научного по! знания заключается прежде всего в том, что они позволяют исследовать и теоретически выражать закономерности объектов, имеющих сложную, «двухуровневую» структу! ру, включающую в себя и определенные черты независимо! сти. Идея уровней, идея иерархии оказывается весьма существенной для понимания природы вероятности и осно! вывающихся на ней методов исследования. Как сказал Р. Карнап, «статистический или вероятностный закон

утверждает, что если некоторые величины имеют опреде! ленные значения, то существует специфическое вероят! ностное распределение значений других величин»19.

Сказанное позволяет утверждать, что трактовку веро! ятности, раскрытие ее природы необходимо строить в рам! ках системного подхода и что в основе такового лежат две базисные идеи – идея независимости и идея иерархии. Идея независимости относится к характеристике низшего уровня соответствующих систем, к характеристике осо! бенностей взаимоотношений между исходными элемента! ми систем. Она соотносится с понятием случайности, содействуя раскрытию содержания последнего. Идея иерархии, так сказать, заложена в системном подходе. Понятие «иерархического порядка», как отмечал один из лидеров системного движения ХХ столетия Л. фон Бер! таланфи, является, «несомненно, фундаментальным для общей теории систем... Иерархия проявляется как в «структурах», так и в «функциях»20. Идея иерархии есть идея уровней в структуре и функционировании систем, различающихся высотой организации. Каждый из уров! ней представлен своими структурными единицами и про! цессами, на каждом из них действуют специфические закономерности и решаются свои задачи. Иерархия пред! ставляет собою структурную характеристику, позволяю! щую учитывать и выражать разнообразие связей и взаи! модействий, свойственных этим системам, – от связей жестких, однозначных до чисто случайных.

Если исходить из того, что знания развиваются после! довательно и преемственно, то естественно предположить, что разработка новых концептуальных воззрений опира! ется на вероятностные концепции и является обобщением последних. Такие направления мысли в настоящее время просматриваются, и одно из них выступает весьма своеоб! разно. Широко принято рассматривать концепцию жесткой детерминации и вероятностные взгляды на мир как два предельных, диаметрально противоположных подхода к анализу бытия и познания. Соответственно новый парадигмальный подход нередко рассматривают как своеобразный синтез концепции жесткой детермина! ции и вероятностного подхода. О том, что такая постанов!

ка вопроса крайне существенна, говорят многие высказы! вания авторитетных ученых и методологов науки. Возво! дя познание нелинейных процессов к разработке «стохас! тической динамики», известные представители нижего! родской школы изучения нелинейных процессов А.В. Га! понов!Грехов и М.И. Рабинович заявляют: «В последние годы интерес физиков к «стохастической динамике» непрерывно возрастает: это связано как с появлением большого числа конкретных задач в различных областях, так и с наметившейся возможностью продвинуться в фун! даментальной проблеме о связи динамических и статисти! ческих законов физики, прежде противопоставлявшихся друг другу»21. Здесь ясно заявлено, что проблема связи динамических (жесткодетерминированных) и статистиче! ских законов физики является фундаментальной и ныне находится в процессе своего решения.

Интересно рассматриваемая проблема ставится в школе И. Пригожина, исследующей концептуальные преобразования в современном научном мышлении. «Мы должны отыскать, – пишут И. Пригожин и И. Стен! герс, – узкую тропинку, затерявшуюся где!то между двумя концепциями, каждая из которых приводит к отчуждению: концепцией мира, управляемого закона! ми, не оставляющими места для новации и созидания, и концепцией, символизируемой Богом, играющим

вкости, концепцией абсурдного, акаузального мира,

вкотором ничего нельзя понять»22. И далее: «То, что воз! никает буквально на наших глазах, есть описание, проме! жуточное между двумя противоположными картинами – детерминистическим миром и произвольным миром чистых событий. Реальный мир управляется не детерми! нистическими законами, равно как и не абсолютной случайностью. В промежуточном описании физические законы приводят к новой форме познаваемости, выражае! мой несводимыми вероятностными представлениями»23.

Крайне любопытно относительно рассматриваемой про! блемы высказался один из авторитетнейших философов ХХ века – К. Поппер. Поппер уделял пристальное внима! ние анализу природы вероятности, выдвинул свою ее трактовку (вероятность как предрасположенность). Одну

из своих лекций он озаглавил – «Об облаках и часах...». Понятие облака у него символизирует вероятностный образ мышления, а часы – образ мышления, основываю! щийся на концепции жесткой детерминации. «Облака, – заявляет Поппер, – у меня должны представлять такие физические системы, которые, подобно газам, ведут себя в высшей степени беспорядочным, неорганизованным и более или менее неопределенным образом. Я буду пред! полагать, что у нас есть некая схема или шкала, в которой такие неорганизованные и неупорядоченные облака располагаются на левом конце. На другом же конце нашей схемы – справа – мы можем поставить очень надежные маятниковые часы, высокоточный часовой механизм, воплощающий собою физические системы, поведение которых вполне регулярно, упорядоченно и точно пред! сказуемо»24. Соответственно этому – «огромное количе! ство различных вещей, естественных процессов и явлений природы располагается в промежутке между этими край! ностями: облаками слева и часами справа»25. Наш мир при таком подходе представляет собою «взаимосвязанную систему из облаков и часов, в котором даже самые лучшие часы в своей молекулярной структуре в определенной степени оказываются облакоподобными»26. Добавим еще, что, используя такой язык, Поппер характеризует концепцию жесткой детерминации как «все облака суть часы», а абсолютизацию случайности (сугубо вероятност! ный подход) – как «все часы суть облака».

Как видим, проблема взаимосвязи, проблема синтеза концепций жесткой и вероятностной детерминаций ставится весьма настойчиво. Рассматривая их взаимоотно! шение с наиболее широких, эволюционных позиций, следует подчеркнуть, что жесткая детерминация симво! лизирует собою неумолимо наступающие события, символизирует неизменное, сохраняющееся начало мира, а вероятностная детерминация – наличие внутренней независимости во взаимосвязях событий, наличие подвиж! ного, изменчивого, лабильного начала мира, дающего возможность возникновения истинно нового, ранее в эво! люции не имевшего места. Другими словами, исследование проблемы синтеза динамической и статистической детер!

минаций направлено на продвижение по пути раскрытия закономерностей взаимопроникновения жесткого и плас! тичного начал мира, что возможно на основе дальнейшего совершенствования методов исследования.

Вопрос о синтезе концепций жесткой детерминации и вероятностного мира, несомненно, значим для развития концептуальных основ науки, ее современной методоло! гии. Однако в своей прямой постановке он практически не разрабатывается. Развитие концептуальных оснований современной науки базируется на таких идеях, как нелинейность, самоорганизация, неустойчивость, синер! гетика. Концентрированным образом новые подходы выражаются в разработке общих представлений о слож! ных динамических системах. Весьма интересно, что раз! работка этих общих представлений как бы исходит из основных идей, обосновывающих вероятностное видение мира – идей независимости и иерархии. Последнее, так сказать, заложено в самом определении сложных динами! ческих систем, которые суть системы, образованные из относительно независимых элементарных сущностей, взаимодействие между которыми изменяет состояние самой системы. Независимость является существенной характеристикой вероятностных методов, а ее развитие выражается в переходе к представлениям об автономно! сти. Автономность широко принято рассматривать как независимость, как относительную независимость поведе! ния и функционирования сложных систем от их внешнего окружения. Независимость, конечно, является суще! ственным признаком автономности, но далеко не самым интересным и, скажем, не определяющим. Автономность объектов и систем есть прежде всего их действие по вну! тренним основаниям и внутренним побуждениям. При характеристике автономных, живых систем первостепен! ное внимание уделяется проблеме внутренней активности при их функционировании и поведении. Эта внутренняя активность – одна из наиболее характерных черт всего живого. Ее отмечали и зачастую абсолютизировали все естественнонаучные и философские направления исследований, устремленные к анализу «тайны» живого. Сюда относится и витализм, который провозглашал нали!

чие особой «жизненной силы» (энтелехии, психее) у живых систем, определяющей их особенности. Пробле! ма активности имеет различные формы выражения и ныне приобретает более широкое звучание. «Материаль! ные предметы на всех уровнях организации, – отмечал М. Бунге, – все более и более рассматриваются как сущно! сти, имеющие собственную активность, обусловленную, но не полностью детерминированную окружающей их сре! дой. В возрастающей степени, хотя и не сознательно, признается диалектический тезис, что ничто не изменяет! ся исключительно под давлением внешнего принуждения, а все конкретные предметы вместе со своими собственны! ми внутренними процессами принимают участие в непре! кращающемся изменении материальной Вселенной»27. Независимость в поведении и функционировании систем есть независимость от внешних условий, от внешнего окружения, а следовательно, их поведение и функциони! рование определяется внутренними основаниями. Послед! нее и закрепляется в представлениях об автономности.

Другой важнейшей идеей, лежащей в основе трактовки вероятности и ее приложений, является, как уже отмеча! лось, идея иерархии. Идея иерархии получает свое разви! тие и высокую оценку в современных исследованиях сложных систем. «Среди всех сложных систем, – отмечает Г. Саймон, – только иерархии располагают достаточным временем на развитие»28. Еще одно высказывание: «Слож! ность подрывает устойчивость, если не умеряется иерар! хической структурой»29. И далее: «Любая самоорганизую! щаяся система представляет собой иерархическую структуру»30. Следует добавить, что представления об иерархии зачастую ассоциируются с функционированием бюрократических организаций, с отношениями управле! ния, свойственными сословным обществам и начальной организации церковной жизни, с чем ассоциируется само происхождение термина «иерархия». Однако подобное понимание иерархии подвергается нарастающей критике.

Идея иерархии есть идея уровней в структуре и функци! онировании сложных систем, уровней, различающихся высотой организации. Каждый из уровней представлен своими структурными единицами и процессами, на каждом

из них действуют специфические закономерности и реша! ются свои задачи. В раскрытии идеи уровней первостепен! ное значение приобретают законы взаимосвязей между раз! личными уровнями. Раскрытие и анализ разнообразия этих законов и характеризует прежде всего переход исследова! ний от вероятностного видения мира к представлениям о сложных динамических системах. Особо наглядно высшие формы иерархии проявляются при рассмотрении особенностей внутренней организации живых систем. «…В биологических иерархиях, – отмечает В.А. Энгель! гардт, – подчиненность в преобладающем числе случаев выступает в форме контроля, при осуществлении которого важная роль принадлежит действию обратных связей...

Ведущими началами в биологических иерархиях являются элементы координирования и кооперации, а не доминиро! вания и подчиненности»31. Идея иерархии направлена на обеспечение устойчивого функционирования как всей системы в целом, так и процессов на каждом из ее структур! ных уровней с учетом их своеобразия.

Понятие иерархии неразрывно с понятием управления и в то же время, как сказал С. Бир, «все наше представление об управлении наивно, примитивно и находится во власти почти фатального представления о причинности. Управле! ние большинству людей (как это ни прискорбно для развито! го общества) представляется процессом грубого принужде! ния»32. И далее: «Для нас вполне достаточно, если четко выяснено различие между обычным пониманием термина «управление», в которое вкладывается понятие принужде! ния, и тем пониманием, которое нам нужно, т. е. саморегу! лированием»33. Иерархии практически выражают особенно! сти процессов управления в сложных динамических системах, и анализ этих процессов весьма характерен для синергетики. «Центральной темой в синергетике, – отмеча! ет Г. Хакен, – следует считать координацию действия отдельных частей с помощью параметров порядка и принци! па подчинения»34. Параметры порядка и принцип подчине! ния практически характеризуют системы функционирова! ния и управления сложных, синергетических систем, их бытие. Параметры порядка есть параметры, характеризую! щие структуру сложных систем. Изменения в этих параме!

трах ведут к преобразованиям этих структур. Принцип под! чинения означает, что изменения в целостных характери! стиках систем воздействуют на базисные элементы систем, их свойства и поведение.

Основы вероятностного видения мира, как мы уже говорили, получают свое развитие в ходе разработки базо! вых представлений о сложных динамических системах. Вместе с тем разработка таковых не ограничивается идея! ми автономности и иерархии. Учение о сложных динами! ческих системах содержит и иные базовые идеи, среди которых следует особо отметить разработку представле! ний о цели и целенаправленности. Целенаправленное функционирование и поведение сложных динамических систем является их важнейшей характеристикой. Соот! ветствующие идеи ныне широко представлены в научных исследованиях. Представления о целенаправленности являются важнейшими характеристиками живых систем. Вся деятельность человека целенаправленна, хотя сами цели не всегда могут ясно осознаваться. Вне представле! ний о целях невозможно представить сколь!нибудь эффек! тивное поведение сложных живых систем. В этой связи иногда приводят интересную аллегорию: если корабль плывет по морю!океану, не имея цели, то любой ветер будет ему попутным. Аналогичным образом можно сказать, что если преобразования в обществе не преследу! ют определенных целей, то любые изменения в нем можно оценивать как благо. Рассмотренное выше развитие идей независимости и иерархии также необходимо рассматри! вать в их соотнесении с представлениями о цели и целе! направленности поведения и функционирования соответ! ствующих систем.

В заключение перефразируем одно высказывание – искусство современных исследований по философии и методологии науки состоит в том, чтобы раскрывать общие тенденции изменений и базовые закономерности познания в необъятном множестве исследовательских работ. В этом плане важнейшее значение приобретает разработка проблем методологии познания сложных динамических систем как наследующей и продолжающей идеи вероятностного мира.

М.А. Дрюк, Л.Я. Станис

Эпистемологические и историко9философские аспекты становления химической рациональности

Рациональность как нормообразующий, направляющий принцип креативной деятельности человека приобретает в современном мире черты императива его выживания и становится одной из ключевых философско!методологи! ческих проблем35, 36. В полной мере это относится к сфере химии и химической технологии, поскольку иска! жение принципов и норм химической рациональности в процессе реализации недостаточно обоснованных техно! логических проектов и природоведческих программ послу! жило одной из причин глобального экологического кризиса на планете.

Настоящая статья посвящена критико!рефлексивному анализу проблемы исторического когнитогенеза химии как науки и формирования ее внутридисциплинарной рациональности.

Неослабевающий интерес к истории развития химии обусловлен среди прочего тем, что она демонстрирует некоторые универсальные гносеологические и методоло! гические закономерности роста знаний, характерные для всей деятельностной стратегии человека. Вместе с тем не существует единого мнения в трактовке событий этой истории. В частности, являются ли они цепью эпистемоло! гических преобразований революционного характера, по Куну, или сценарий их развертывания более адекватно описывается эволюционным процессом наращивания зна! ний, периодически прерываемым революционными скач! ками, но сохраняющим признаки преемственности?37, 38 Правомерно ли утверждение об отставании химической революции в XIX веке в сравнении с физической?37, 39–41 И является ли химия самостоятельной сферой познания? Ведь все еще распространенными являются физикалист! ские стереотипы мышления, рассматривающие химию как один из разделов физики37, 38, 41. И наконец, главный вопрос – в чем заключаются сущностные признаки хими!

ческой рациональности вообще и отдельных, исторически сложившихся ее типов в частности?

В настоящей статье мы попытаемся представить свое видение проблемы, но, чтобы дать обоснованные ответы на поставленные вопросы, необходимо сформулировать дис! циплинарные отличительные признаки химии, а также определить с позиций современных представлений о при! роде вещества и химических превращений, какое место занимает химия в иерархии форм движения материи:

физическая – химическая – биологическая – социальная, отражающей как последовательность усложнения их уровня организации, так и взаимопроникающие связи между ними.

Тесная связь химии и физики обусловлена тем, что химия оперирует типичными физическими (материаль! ными) объектами: атомами, молекулами, радикалами, электронами, протонами и другими ионами. При этом химик лишен возможности напрямую наблюдать или чув! ствовать свой объект исследования и изучает его опосред! ствованно с помощью физических методов (ПМР!, ИК!

иУФ!спектроскопии, рентгеноконструктурного анализа, масс!спектрометрии, хроматографии и др.).

Таким образом, химик прочно стоит на физической основе и во многом занят поиском физического смысла химических понятий (категорий) и явлений. Как и физик, химик буквально «обречен» на познавательный (научный) релятивизм, суть которого заключается в приближенном моделировании химических объектов и процессов в рам! ках сложившихся методов, теоретических конструктов

исредств символического описания.

Однако, рассматривая общность субстанционального базиса физики и химии, необходимо видеть их принципи! альные дисциплинарные отличия. Познавательная концепция химика базируется на триаде: исходные реагенты (атомы, молекулы, макромолекулы, ионные агрегаты) – интермедиаты, промежуточные состояния (активированные комплексы, ионы, радикалы) – конеч! ные продукты реакции (новые соединения)42.

Таким образом, химия – это наука о строении, свой! ствах и закономерностях превращений веществ, обусло!

вленных перераспределением валентных электронов

между взаимодействующими атомными или молекуляр! ными частицами (реагентами). Примечательно, что деле! ние ядер также ведет к превращению одних веществ (химических соединений) в другие, но оно выходит за рамки «превращений на уровне валентных электронов» и поэтому не относится к предмету химии.

Химические процессы составляют основу и биологиче! ских процессов, однако принципиальный отличительный признак последних заключается в том, что в живой клет! ке химическое превращение осуществляется в условиях ферментативного катализа на матрице высокоорганизо! ванных «тяжелых» макромолекул протеидов, нуклеино! вых кислот и их ансамблей, т. е. энтропийных систем, но управляются они безэнтропийными процессами поле! вых (квантовых) форм43, 44. Тот факт, что химическая форма движения пронизывает все формы существования живой материи, не позволяет редуцировать биологиче! скую форму движения материи к химической. В такой же мере неправомерным представляется сведение химиче! ской и тем более биологической форм движения к физиче! ской на том основании, что в качестве первичных мате! риальных носителей во всех этих формах выступают физические объекты – атомные и молекулярные частицы.

Возвращаясь к дискуссии о сущности и исторических сроках формирования химии как науки, обратимся преж! де всего к физикалистским концепциям философа Э. Кас! сирера39 и историка химии Э. Фарбера40, редуцирующих более сложную – химическую форму движения материи – к физической. Сформулированные в начале ХХ века, их концепции находят отклик и в настоящее время37, 41, чему

внемалой степени способствовали успехи физической и,

вчастности, квантовой химии.

Кассирер ошибочно полагал, что у физики и химии один и тот же идеал научности – подчинение эмпирическо! го материала математической дедукции, но специфика химии заключается в том, что ее материал менее податлив для обработки. Именно это обстоятельство приводило, по мнению Кассирера, к историческому запаздыванию про! цесса научной рационализации эмпирического материала

и формирования системно!теоретического базиса химии. У Фарбера качества вещества уступают место в научной химии математически описываемой структуре и количе! ственно вычисляемым физическим параметрам.

Указанные авторы, однако, не учитывали специфиче! ские дисциплинарные признаки химии – в начале ХХ ве! ка они еще не были достаточно четко сформулированы. Неадекватно оценены ими и объективные причины, пре! допределившие темпы развития химии. Ведь более чем вековой период (по сути – все XIX столетие) научного ста! новления химии отнюдь не сводился к ускоренному усво! ению химиками методов математической дедукции, а выражался в познавательном процессе движения от про! стого к сложному – процессе медленного проникновения мышления гносеологического субъекта в глубь вещества, в тайны электронного и пространственного строения ато! мов и молекул.

Кроме того, химия XIX и даже начала ХХ века все еще не обладала достаточно мощным эмпирическим базисом, чтобы эксплицировать внутреннюю логику развития химической реальности, выявить собственно химические категории (всеобщего, особенного и частного) и специфи! ческие фундаментальные законы их развития.

Таким образом, отмечаемое авторами39, 40 отставание в развитии химической науки в сравнении с физикой имеет те же исторические предпосылки, что и отставание, например, компьютерных технологий от техники механи! ческих арифмометров.

Химия и сегодня является прежде всего эмпирической наукой – практически все значимые результаты получены опытным путем. Однако эти успехи не были бы столь значительными, если бы не был создан фундаментальный теоретический базис современной химии, обладающий предсказательной силой и многократно повышающий эффективность столь же традиционного, как и неизбежно! го для химии метода «проб и ошибок».

Каковы же историко!эпистемологические предпосыл! ки формирования образа научной химии, черты которого сохранились до настоящего времени? Где на шкале исто! рии обозначена стартовая позиция генезиса соответствую!

щих химических знаний, и кто положил начало химиче! ской науке: Р. Бойль (XVII век), Л.А. Лавуазье (ко! нец XVIII века) или Д. Дальтон (начало XIX века)?37, 39, 41 По нашему мнению, химия как наука в современном понимании этого слова начала свой отсчет времени с тех пор, когда были заложены основы теоретического фунда! мента, суть которого заключалась в формировании поня! тийно!категориальной матрицы и в открытии общих операционально!значимых, структурирующих законов протекания химических процессов на основе атомно!моле! кулярных представлений.

Руководствуясь сущностными признаками предмета современной химии, мы должны констатировать, что эпи! стемологические предпосылки для конвенционального узаконивания понятий атома, молекулы и химического элемента были созданы лишь к середине XIX века (съезд химиков, совершивший эту акциденцию, состоялся в 1860 году в г. Карлсруэ).

До открытия электрона (1897 год), создания ядерной (планетарной) модели атома (Резерфорд, 1911) и первой теории химической связи (Льис!Коссель, 1917) химики оставались на позициях механистически!корпускуляр! ных представлений, оперируя понятиями атома и молеку! лы без понимания их природы (пространственного и элек! тронного строения) и механизма реакций. Вместе с тем это не помешало открытию во второй половине XIX века ряда фундаментальных законов (теорий) и созданию понятий! ного аппарата, которые послужили основой для систем! ной, теоретической химической науки в современном смысле. К ним прежде всего относятся: теория валентно! сти (Э. Франкланд, А. Купер, А. Кекуле и др., 50!е годы XIX века); теория химического строения (А.М. Бутлеров, 1861 год); периодический закон химических элементов Д.И. Менделеева (1868 год); представления о простран! ственном (объемном) строении молекул (Я. Вант!Гофф, Ле!Бель, 1874 год); теория строения комплексных соеди! нений (А. Вернер, 1893 год).

Что же касается первых в историческом плане законов, описывающих химические превращения: закона крат! ных отношений и закона эквивалентности (Д. Даль!

тон, 1803 год); закона постоянства состава (Пруст, конец XVIII века); закона Авогадро (1811 год) и некото! рых других законов, – то они касались лишь количествен! ных соотношений реагирующих веществ и некоторых характеристик сопутствующих физических явлений (прежде всего – энергетических параметров), закладывая первоосновы, по сути дела, не предмета химии в полном смысле этого понятия, а отдельного ее раздела, именуемо! го в настоящее время физической химией.

Тогда как следует оценивать в когнитивном аспекте исторический период развития преднаучной химии (XVII – первая половина XIХ века), отмеченный трудами Р. Бойля, М. Ломоносова, Э. Шталя, А. Лавуазье и др. химиков, а также ему предшествовавший полуторатыся! челетний опыт алхимии (златоделания), иатрохимии и ремесленнической химии?

Алхимия и сопутствующие ей химические изыскания практической направленности – это уникальное социо! культурное явление, представляющее собой поиск гносе! ологическим субъектом рационального нерациональными методами. Однако на «прахе» недостигнутых целей, нере! шенных задач и нерационального опыта произрастали «цветы» новых эвристических идей, концепций и проек! тов. Такова общая, давно усвоенная научным сообществом на гносеологическом и онтологическом уровнях законо! мерность развития химической реальности: периоды накопления эмпирического материала завершаются каче! ственными скачками, выражающимися в формировании эмпирических правил и теоретических положений. Новые же обобщения и выводы выдвигали на первый план новые проблемы и позволяли решать более сложные задачи эмпирического плана.

История химии демонстрирует каскад моделей метафи! зического и теоретического мышления. И даже опроверг! нутые гипотезы и теории оставляли свой след в базисе знаний, обозначая русло, в которое следовало направлять усилия нового поиска. С позиций модельно!резонансного подхода45 каждая из теорий (концепций) характеризуется определенными логическими пределами функционирова! ния, ограниченным интервалом абстракции и накопление

фактов, не вписывающихся в этот интервал, приводит

вконечном итоге к ее отрицанию новой, более совершен! ной теорией (концепцией).

Вэтой связи вряд ли можно согласиться с тезисом Куна о несоизмеримости сменяемых друг друга теорий и выте! кающим из него заключения о том, что новая теория отме! тает все старое и начинает создавать новые структуры зна! ния с ноля. В процессе формирования новой концепции (схемы, модели) могут, естественно, отпадать устаревшие элементы и ложные положения, но эти естественные «приметы роста» не опровергают универсальный принцип преемственности.

И все же как оценивать события, прерывающие моно! тонный эволюционный процесс накопления эмпириче! ских данных в химической сфере познания? Что это: рево! люционные скачки (по Куну) или последовательная смена типов химической рациональности?37 На наш взгляд,

вранг революционных могут быть возведены лишь те скачки, которые ведут к смене парадигмальных мировоз! зренческих установок и имеют глобальные социокультур! ные последствия.

Вработах историков и философов термин «революция» (микро! или макро!) в той или иной сфере познания может приобретать эмоционально!гуманитарную окраску, не отражая фундаментально значимых перемен. Так, вряд ли можно назвать химической революцией результаты творческих изысканий А.Н. Лавуазье во второй полови! не ХVIII века. В равной мере Лавуазье можно признать как автором фундаментального открытия, так и разработ! чиком первой теории горения и окисления, на основании которой была проведена систематизация накопленного к тому времени эмпирического материала и классифика! ция известных веществ.

Работы Лавуазье, несомненно, внесли свой вклад в раз! работку ограниченной, но весьма продуктивной по меркам того времени механистически!корпускулярной модели строения вещества. Для создания же атомно!молекуляр! ного учения и тем более системообразующего каркаса научной химии все еще не были достигнуты ни необходи! мые методологический и инструментальный уровни

познания, ни «критическая масса» эмпирического базиса, что уже отмечалось выше.

Еще меньше эпистемологических предпосылок суще! ствовало для проведения революционных преобразований

вобласти химических знаний Р. Бойлем (XVII век), хотя следует отдать должное его попыткам рационализировать существующий базис химической информации, дать толчок развитию экспериментальной методологии и,

вчастности, методам химического анализа. Бойль создал проблемную ситуацию, придавая химии своими устремле! ниями натурфилософский статус и вычленяя ее, таким образом, из алхимической реальности.

Всеми признаками научной революции обладали собы! тия, благодаря которым формировался теоретический каркас современной химии во второй половине ХІХ века. В значительной мере она была предопределена радикаль! ной ломкой естественнонаучных и мировоззренческих установок в результате смены ньютоно!картезианской (механической) парадигмы (картины мира) электродина! мической (третья четверть ХІХ века).

Однако внутридисциплинарная революция не предста! вляется этаким единовременным гештальт!переключени! ем и не начинается с внезапной смены парадигмальных установок (как это представляется у Куна) – формирова! ние оснований химической науки длилось довольно продолжительное время (50–60 лет, начиная с Пруста, Дальтона и Авогадро).

Поступь становления донаучной и научной (классиче! ской, неклассической и постнеклассической) химии адекватно отражают, по нашему мнению, исторически сменяющие друг друга типы рациональности. Весьма дискуссионным, однако, представляется вопрос, касаю! щийся качественных признаков этих типов37, в частности как изменялись во времени конституирующие их принци! пы, нормы, научные и ценностные идеалы в контексте перемен в натурфилософской картине мира и в социокуль! турной матрице в целом.

Вэтой связи прежде всего отметим, что под категорию «типа рациональности» не подпадает квалитативистский (качественный, феноменологический) тип мышления,

столь характерный для химика в силу специфики объекта

иметодологии исследования. Как и любой другой тип мышления, он может быть рациональным или нерацио! нальным в зависимости от целей, норм, методов исследо! вания и других принципов, контролирующих креативную деятельность человека.

История алхимии и донаучной химии красноречиво свидетельствует о том, что в качестве концептуального ядра – своеобразного архетипа познавательной програм! мы в химии и, следовательно, типа рациональности – выступала гносеологическая и онтологическая проблема «состав – свойства – практическая полезность вещест ва».

Втечение многих столетий объектами химических исследований были природные вещества, смеси непо! стоянного состава. При этом ограниченность эксперимен! тальной и методологической базы обусловливали невоспроизводимость результатов эксперимента и низкий уровень обоснованности знания. Размытые, зачастую мифологизированные цели и идеалы познания тормозили процесс роста химических знаний и интеллектуальную эволюцию в целом.

Начиная с работ Р. Бойля и позже – А. Лавуазье, алхи! мические модели мышления, нацеленные на трансмута! цию некой «первичной материи», вытесняются более реальным пониманием природы вещества. В арсенале химика в дополнение (а не в противовес!) к квалитативист! скому способу осмысления химической реальности появляются количественные методы анализа, а с ними –

ивозможность более продуктивного, т. е. более рацио! нального, выбора направления и метода исследования в рамках все той же причинно!следственной связки «состав – свойства – полезность».

Наметившийся в начале XIX века интенсивный рост эмпирического базиса химии в основном за счет органиче! ских соединений привел к значительному усложнению в указанной исследовательской программе объектов, тео! ретических схем и каузальных связей между ними. Это, в свою очередь, актуализировало поиск новых идеалов, норм, методологических подходов и критериев оценки