Актуальные проблемы философии науки

«сущность», которые попросту излишни в научном иссле! довании научных же процессов. Например, по известному мнению Куна, описание научного знания в его динамике «может совершаться… без помощи какой!либо общей цели, постоянно фиксируемой истины, каждая стадия которой в развитии научного знания дает улучшенный образец»34. Если же философ вместо «устаревших» употре! бит какие!то иные термины, скажем «интерсубъектив! ность», «адекватность», «описание феномена», «когерент! ность», то и в этом случае, даже если ему удастся их точно «эксплицировать», у бригады останется недоумение, с какой целью он их ввел в оборот, какую пользу из этого можно извлечь. Станет ли от них яснее, что такое наука, научное знание, научное исследование, научная рацио! нальность?

Или надо понимать так, что данные, собранные брига! дой, лягут на стол философу, который и займется их отбором, осмыслением, обобщением, чтобы потом воскликнуть: «Вот в чем оно, решение вопроса, который я обдумывал в тиши своего кабинета! Пойду!ка сообщу о нем бригаде, пусть знают, что не напрасно трудились»? Не трудно догадаться, куда пошлют кабинетного мыслите! ля те, кого он хотел бы осчастливить таким образом. Да и порыв его, прямо скажем, был бы наивным и по фило! софским меркам.

Ведь никакая совокупность case studies не приведет, не может привести к решению вопросов, поставленных в их предельной общности. Их «общий вид» – не следствие склонности философов к спекуляции, не удовлетворяющей людей с практическим умом и жаждой конкретных и полезных результатов. Некогда он вытекал из того, что философия была не областью междисциплинарных исследований, а особой мыслительной работой, имеющей собственные задачи, методы и цели. Тогда и философия науки могла считаться специальной формой этой работы. Если это время ушло, философия науки становится подраз! делом не философии, а науковедения, которое по своей природе действительно является междисциплинарным35.

Конечно, рассуждения о науке должны быть основаны на положительных знаниях о ней – в этом нет ничего

необыкновенного. Точно в таком положении находятся исследования и других сложных объектов, таких, как общество, человек, история, техника. Означает ли это, что «социальная философия», «философия челове! ка», «философия истории», «философия техники» – всего лишь сферы соответствующих междисциплинарных исследований? А слово «философия» в названии этих сфер – только дань устаревшей традиции?

Если философия лишь повторяет то, что ей подсказыва! ют положительные дисциплины, в ней нет никакой надобности. Нуждается ли социолог, пришедший в лабо! раторию для проведения «полевых исследований» таких процессов, как возникновение научного текста в результа! те формальных и неформальных коммуникаций между исполнителями конкретного проекта, в философской «сверхзадаче», например в выяснении того, что такое «истина в науке»? Ставит ли перед собой такую или подоб! ную ей задачу историк науки, занимающийся не «рацио! нальными реконструкциями», а выяснением того, «как это было на самом деле»?

Если принять эти вопросы за риторические и при этом настаивать, что «философия науки» все же имеет право на собственное бытие, нужно выяснить ее «неразмытые» границы. Тогда определится и характер «междисципли! нарного взаимовлияния», которое у нее налажено с «пози! тивными науками».

Мне скажут: это что, призыв к новой «демаркации»? Воскрешение старого мифа? Вы хотите отвлечь исследова! телей от обещающей конкретные результаты работы

ипризвать их к «философствованию»?

Яхочу вернуть словам их смысл. Мимикрия под науку или отсылки к междисциплинарности вряд ли удержат престиж философии науки. Время философии, надеюсь, не кончилось, но его длительность зависит от того, смогут ли философы ясно указать свои цели и способы их дости! жения. Это относится и к философии науки36.

Авторы упомянутой здесь энциклопедической статьи перечисляют несколько представлений о природе и функ! циях философии науки:

1.Философия науки – формулировка общенаучной картины мира, совместимой с важнейшими научными теориями и основанной на них.

2.Философия науки – выявление предпосылок научно! го мышления и оснований, которые определяют выбор учеными своей проблематики (подход, близкий к социоло! гии науки).

3.Философия науки – анализ и прояснение понятий

итеорий науки (неопозитивизм).

4.Философия науки – метанаучная методология, проводящая демаркацию между наукой и ненаукой, т. е.

определяющая, чем научное мышление отличается от иных способов познания, каковы основные условия корректности научного объяснения и каков когнитивный статус научных законов и принципов, каковы механизмы развития научного знания37.

Пусть эти представления типичны. Какое из них могло бы с большим основанием служить «визитной карточкой» философии науки?

I.Если речь идет об общенаучной картине мира, почему

ееформулировка должна быть делом философии? Здесь как бы слышится отзвук былых притязаний философии на роль «царицы наук», высшего синтеза всех научных знаний. Мечты о таком синтезе канули в вечность, а воспо! минания о них остались.

Единая научная картина мира – действительно ключе! вая философская проблема науки в XIX – первой полови! не ХХ веков38. Эта проблема могла бы быть выражена в двух вопросах: «возможна ли единая научная картина мира?» и «как построить такую картину?». Первый напоминает кантовский вопрос о том, как возможна теоре! тическая наука. Но перед Кантом уже была ньютоновская физика, и на вопрос «как она возможна?» ответом стал априористский трансцендентализм. Но «единой научной картины мира» не было в XIX веке, нет ее и по сей день. Это, конечно, наводит на сомнение, что такую задачу вооб! ще можно решить. Но было время, когда считалось, что ее положительное решение крайне желательно. Почему?

Причин много, среди них хотелось бы найти те, что поглубже (это тоже философская задача). Стремление

кединству научной картины мира уходит корнями в почву европейской культуры, возделанную синтезом античного логоцентризма с иудео!христианским мировоз! зрением: единый Бог, единый замысел творения, единая истина и путь к ней. Поэтому и наука – это «новое богосло! вие Нового времени» – не могла не быть единой. Ее един! ство отвечало бы главному мировоззренческому запросу культуры39. Когда!то это имело исключительную ценность для философии, да и сама наука положила немало усилий в поисках своего единства.

Например, Шеллинг строил натурфилософию как спекулятивную теорию, ведущую к единой картине мира и указывающую путь эмпирической науке. Некоторые ученые последовали за ним, и это привело не только

кказусам, но и к выдающимся научным достижениям, вдохновленным идеей «всеобщей мировой связи»40. Но большая часть европейских ученых пошла по иному пути, проложенному Ньютоном. И поиск единства научной картины мира все меньше вдохновлялся спекуля! тивными философскими рассуждениями, но все больше служил собственно научному мировоззрению. Это совпало и с общей «секуляризацией» европейской культуры. Когда Трансценденция была устранена с горизонта науч! ной рациональности, вскоре за ней последовала и тран! сцендентальность. Построение единой научной картины мира стало мыслиться как методологическая задача, труд! ности которой возрастали с дифференциацией научных дисциплин и методов, со все большим дроблением научной реальности на отдельные фрагменты. Да и актуальность этой задачи стала падать, поскольку на первый план вышли практические применения научного знания, ради! кально изменившие весь человеческий мир. Мировоззрен! ческие вопросы стали перемещаться в социальный, этиче! ский и экзистенциальный планы, а надежды на то, что единая наука даст и единые ответы на эти вопросы, стали угасать и почти совсем пропали, что было некогда отмечено Ницше и последующей критикой сциентизма.

Тем не менее единство научной картины мира продол! жало интересовать философов, которые все больше обра! щались к науке за ответом на второй из названных выше

вопросов. Методологические рефлексии философов и ученых показали, что процессы дифференциации сопро! вождаются интеграцией, специальные науки в ходе междисциплинарных взаимодействий (взаимная «диффу! зия» методов, понятийных аппаратов, математических моделей, схем объяснения и т. п.) объединяются в круп! ные блоки, из которых можно надеяться выстроить дос! таточно общие «научные картины мира». Например, «естественнонаучную» и «социально!научную», если говорить о самых крупных из мыслимых блоков. Правда, такие «картины» нестабильны, они постоянно переписы! ваются и радикально меняются (это было подчеркнуто научной «революцией» на рубеже XIX–ХХ веков), так что искомое единство скорее надо понимать как процессуаль! ное. Во всяком случае, задача построения «единой науч! ной картины мира», как она унаследована от философии прошлых веков, не решена, и кто поручится, что она вооб! ще будет когда!нибудь решена?

Теперь эта задача понимается в двух основных смыслах: как идеологическая, решение которой должно служить единству науки, противостоящей иррационализ! му, и как методологическая, относительно самостоятель! ная по отношению к первой. Об этом уже было сказано выше. Добавлю, что первая задача манифестировалась философами, а вторая решалась учеными: логиками, математиками, физиками, социологами. Например, идея «единой науки», которой вдохновлялся неопозитивизм, выразилась в проекте «единого языка науки» с универ! сальной логической структурой и едиными семантически! ми правилами41. Этот проект не был осуществлен, но в работе над ним были достигнуты важные результаты. Попытки найти единство не в языке, а в онтологии выра! зились в современных моделях, ушедших от наивного редукционизма, с его поиском «элементарных кирпичи! ков» миро!здания и надеждой построить из этих «кирпи! чиков» универсальную иерархию, включающую человека с его сознанием и социальной жизнью. Эти модели иногда строятся по аналогии с физическими, например с моделью «бутстрапа» (Дж. Чу и др.), но как далеко и глубоко могут идти эти аналогии, сейчас сказать невозможно. Говорят

отопологической «карте» современной науки, но это уже переводит тему «единой научной картины мира» в другой план.

Успехи или надежды, порождаемые попытками реше! ния второй задачи, привели к тому, что о первой стали понемногу забывать: иррационализм перестал пугать, а кое в чем даже оказался заманчивым. Да и с рационализ! мом науки все не так просто, как это ранее представлялось ее идеологам. Лозунг «Все научное – рационально!» сегод! ня мало кому из компетентных специалистов покажется не слишком наивным. Во всяком случае, теперь уже ясно, что смысл этого лозунга зависит от того, что именно мы понимаем под научной рациональностью. И это требует новых, более гибких подходов к проблеме42.

Как бы то ни было, философия науки стала отождест! влять себя с поиском решения именно второй задачи, т. е. осознаваться как совокупность метанаучных (в том числе методологических) исследований. Даже когда речь идет

овыяснении причин, по которым интерес к «единой науч! ной картине мира» то возрастает, то ослабевает, эту задачу из рук философов подхватывают историки науки и куль! турологи. Философам остается только заявлять, что все, кто занимается такими вопросами, автоматически зачи! сляются по их ведомству. Напомню, как Куна, который открещивался от такого зачисления, буквально затаски! вали в философию, чтобы там уж подвергнуть его модель «роста научного знания» критике (или, наоборот, чтобы увидеть в ней желанный переворот, сокрушающий догмы).

II. Если задача философии науки – выявление предпо! сылок научного мышления, то уместен вопрос, о каких предпосылках идет речь? О предпосылках научного мышления в самой природе человеческого познания, рассмотренной в ее абстрактной всеобщности (например, как это делалось Аристотелем, Декартом, Кантом, Геге! лем, Гуссерлем), или же здесь подразумеваются предпосы! лки возникновения и развития науки как социального и культурного явления? В первом случае философия науки – раздел философской гносеологии. Во втором – ее задачи распределены между социологией знания, соци!

ологией науки, историей науки, культурологией. И сов! сем не очевидно, что результаты исследований в рамках этих дисциплин служат единой цели. Такую цель, навер! ное, могла бы поставить философия, но… здесь мы опять возвращаемся на уже пройденную круговую тропу.

III.В третьем варианте философия науки совпадает

ссовокупностью аналитических методов, позволяющих очищать язык науки от многозначности, выяснять струк! туру научного знания, формальные и генетические отно! шения между элементами этой структуры. Среди этих методов центральное место, конечно, за логико!математи! ческими, логико!семантическими методами, за систем! ным моделированием, герменевтикой. Разумеется, нельзя связывать разработку этого направления с одним только неопозитивизмом. Например, ведущие логики и филосо! фы Львовско!Варшавской школы не были неопозитиви! стами (их расхождения с идеями Венского кружка были достаточно широкими и принципиальными), но занима! лись именно этой аналитической работой43. К вопросам философии науки они относили то, что теперь чаще назы! вают «формальной методологией» (экспликация струк! турных отношений между теориями, формализация логи! ческого доказательства, семантический анализ научной терминологии, формализация онтологических рассужде! ний, в том числе рассуждений о пространственных и вре! менных отношениях, выяснение условий, при которых в логически корректном языке можно говорить об истин! ности высказываний, разработка теории значения и т. п.). Диапазон формальной методологии сегодня еще более широк, чем это было в 30–50!е годы прошлого века. Но правомерно ли отождествлять ее с философией науки? На этот вопрос отрицательно ответят не только привержен! цы трансцендентализма, но и представители многих «дис! циплин», претендующих на место в междисциплинарном исследовании науки. Они резонно заметят, что изучение языка науки, улучшение и уточнение наших представле! ний о его элементном составе и структурных взаимосвязях не достаточны для понимания того, что такое наука и науч! ное познание, – как уроки анатомии вряд ли объяснят смысл и цель человеческого существования.

IV. В четвертом варианте философия науки предстает общей теорией науки. Каков возможный статус этой тео! рии? Если она предназначена провести границы науки (отвлечемся от того, выполнима ли эта задача), она не может быть одной из научных дисциплин. Если это «раз! мышление о методе», основано ли оно на философских (гносеологических) понятиях или же опирается на описа! ние и обобщение методов, применяемых в различных нау! ках? Впрочем, вопрос поставлен не вполне корректно, ибо описывать и обобщать методы науки можно только в том случае, если мы располагаем для этого средствами, приме! нимость и эффективность которых оценивается именно с философской позиции. Во всяком случае, это должна быть теория огромной универсализирующей силы, ведь ей необходимо связывать воедино статику и динамику науки, логическую структуру научного знания и истори! ческие перипетии его развития, способы организации и трансляции знания, зависимость научного исследования от институционального строения науки, взаимосвязи науки с тем, что неуклюже называется «ненаукой» (маги! ей, мифом, традицией, обыденным знанием и т. п.). Мало связывать – еще и объяснять с единой теоретической точки зрения всю эту невероятно сложную и разнообраз! ную мозаику явлений и фактов, а также предсказывать их…

Не думаю, что такая теория вообще возможна, и сомне! ваюсь в ее даже гипотетическом научном статусе. Что касается ее философского статуса, то он, скорее всего, отвечал бы только действительно эклектической филосо! фии, для которой «всяко лыко в строку», и уже потому был бы неудовлетворительным.

Итак, что же получается? Если «философия науки» – это область междисциплинарных исследований, в ней можно получить кое!какие интересные, а то и выдающие! ся результаты, но совершенно неясно, что в них собствен! но философского. Беда не в том, что движение идей через «размытые границы» практически идет только в одну сто! рону: от позитивных наук о науке – к философии. Если бы это движение шло на пользу философии, то и слава Богу. Но дело обстоит иначе. Философия, размышляющая

о науке, все больше уподобляется пациенту, подключен! ному к аппарату искусственного дыхания, жизнь которо! го зависит от того, работает ли этот аппарат. Состояние трудное, унизительное, вызывающее мольбу об эвтаназии: отключите аппарат, дайте больному расстаться с жизнью, а его бальзамированные останки пойдут в музей, то бишь в книги по истории философии (в частности, по истории философии науки).

Но, может быть, такой исход не предопределен, что бы ни говорили энтузиасты «онаучнивания» философии, позволяющего ей кое!как выживать в век сплошного праг! матизма и фетишизации науки? Этим энтузиастам в свое время хорошо отвечал Г.Г. Шпет: «По самому своему зада! нию научная философия оказывается несостоятельной – одно из двух: или она бесцельно удваивает научные реше! ния вопросов, или она выходит за границы отдельных наук и берется решать научными средствами вопросы, которые научному решению не подлежат»44.

Я думаю, что философия науки имеет и собственную задачу, и собственное (не заимствованное у научных дис! циплин) содержание. Междисциплинарные исследова! ния, направленные на все, что относится к науке (включая научные методы, язык науки, ее идеалы и нормы, формы организации и трансляции научных знаний, социальные условия существования и развития научных институтов, их структуру и социальные отношения внутри них – всего не перечислишь), безусловно необходимы для раскрытия этого содержания и решения этой задачи. Но они не под! меняют собой философское исследование.

В чем же оно состоит?

В.М. Межуев рассматривает философию как основную форму самосознания европейской культуры. Это, неодно! кратно высказанное им, понимание философии требует уточнений, без которых оно провоцирует на поспешные упреки, скажем в «философском европоцентризме». Уточ! нения заключаются в том, что именно в античной Европе человечество стало на «трудный путь познания истины, требующий участия в этом процессе многих, обладающих собственным взглядом на вещи, но способных понимать друг друга. Диалог между ними требует и особого языка,

который сочетал бы в себе особенности индивидуальной авторской речи со словами и понятиями, имеющими для участников диалога один и тот же смысл и значение. Философия и вырабатывает такой язык. Это рациональ! ный язык общения и публичной дискуссии лично свобод! ных людей. Недаром расцвет философского знания прямо совпадает с теми периодами европейской истории, кото! рые отмечены переходом к гражданскому обществу и демократии»45. Конечно, в этом смысле мудрецы и про! роки Востока не являются философами, а сама философия жива только до тех пор, пока сохраняет свой смысл

проблема свободы.

Это отдельная и захватывающая тема. Если принять подход Межуева, прямым следствием из него будет понима! ние всякого философского рассуждения как формы само сознания. В этом смысле «философия науки» есть не что иное, как форма самосознания науки46. Конечно, не следует попадать в ловушку наивного антропоморфизма и видеть в терминах «философия техники», «философия человека», «философия культуры» или «философия истории» намеки на существование особых самосознающих субъектов, име! нуемых «техникой», «культурой» или «историей». Речь идет о формах самосознания субъекта культуры, конкрет! ное содержание которых связано с наукой, техникой, исто! рией или культурными универсалиями.

И если философия науки есть философия par excellence, она – самосознание человека европейской (по своему гене! зису, а не по географической принадлежности) культуры, выраженное в форме рефлексии над наукой (слегка изме! няя излюбленную метафору Межуева, можно сказать, что философия науки делает науку зеркалом человека, тогда как научные дисциплины о науке пытаются рассмотреть науку «сквозь прозрачное стекло», увидеть ее в объектной форме, поступая с ней, как, собственно, и предназначена поступать наука с любым своим предметом47).

В этом смысле философия науки не есть ни сокращенное название для совокупности различных наук о науке, ни какая!то отдельная (философская) часть «науковеде! ния», ни особая научная дисциплина. Она есть философия. Ее главным предметом и конечной целью является не

наука, а человек, осуществляющий познавательную дея тельность в форме науки. Именно в этом аспекте филосо! фию науки интересуют и методы, и язык науки, и научные институты, и нравственность и социальная роль ученых, и отношения людей в научных коллективах, и многое другое, знание о чем она, естественно, черпает из междис! циплинарных (научных и метанаучных) исследований.

Теперь понятно, что философия науки по!своему отве! чает на вопрос, главный для философии per se. Она рассма! тривает условия, смысл и формы человеческой свободы в сфере научного познания. В этом смысле теория научной рациональности является одним из оснований философ! ской антропологии48. И философия науки жива до тех пор, пока этот вопрос вообще имеет смысл, пока само существо! вание науко! и техногенной цивилизации обусловлено постоянным его воспроизведением в изменяющихся куль! турно!исторических условиях. Затухание интереса к этому вопросу, его снятие «с повестки дня» – это почти безошибочный симптом угасания культуры, некогда поро! дившей его и развившейся благодаря ему. Подобные симптомы констатируются уже давно, но диагноз, некогда поставленный такими мыслителями, как О. Шпенглер или Н.А. Бердяев, никогда не считался окончательным. Остается уповать, что европейская культура еще не изжи! ла инстинкт самосохранения и это предотвратит ее вырож! дение.

В заключение – несколько замечаний о комплексе неполноценности, которым, кажется, страдают филосо! фы, когда их ставят перед прямым вопросом: наука ли то, чем они занимаются? Именно этот комплекс, думаю, по! буждает их искать аргументы, которыми они оправдыва! ют свое присутствие в науке и образовании (и свои ученые степени, конечно). Аргументы бывают глупыми (вроде «силлогизма»: в университете преподают науки, в универ! ситете преподают философию, следовательно, филосо! фия – наука!), а бывают и довольно!таки изощренными.

Например, говорят о том, что философия вообще (а философия науки – в особенности) на всех парах устре! млена к идеалу научности, т. е. она или уже наука, или вот!вот станет наукой (призрак О. Конта при этом ехид!

но ухмыляется, но этого стараются не замечать). Или гово! рят, что философия – не наука, но только потому, что само понятие научной рациональности слишком узко и в него философия не помещается. А значит, его следует расши! рить, и задачу эту надо возложить, разумеется, на филосо! фию и методологию науки. Вот какие соображения на этот счет приводит В.И. Моисеев, который предлагает версию «неклассической научной рациональности», объединяю! щей в себе «знание об объектах и субъектах»: «В рамках этого типа знания возникает тенденция синтеза объектно! го и субъектного начала, формирование логоса субъект! ных онтологий, выражающегося в том числе в примене! нии числа, пространства, законов к области субъектности. Развитие этой тенденции должно будет повести к форми! рованию научного знания не только о физических объек! тах, но и о разного рода субъектных активностях – жизни, психике, сознании, обществе, науке, культуре… Такое знание впервые позволит совместить научность и саморе! ферентность – обращенность на себя. Это будет не только знание о чем!то ином, кроме субъекта познания, но в том числе знание и об этом субъекте»49. Не стану придираться к терминологическим и понятийным огрехам. В конце концов, ведь речь идет о чем!то совершенно новом и небы! валом, здесь не до педантичности. Важно другое: искомый синтез призван покончить с упреками в ненаучности философии. Понятное дело, грех не расстараться: чтобы походить на науку, можно и науку сделать похожей на себя. Главное, чтобы в итоге комар носа не подточил и научность хотя бы философии науки никто под сомне! ние не поставил. Тем более вот уже и аспирантам будем преподавать почти неотличимую от разных научных дис! циплин философию (пополам с историей) науки. Иначе говоря, будем рассказывать, как в результате междисци! плинарных научных исследований получается научное знание о науке.

А философия, да ну ее к Конту!

Марцелл: Какая то в державе датской гниль. Горацио: Наставь на путь нас, Господи!

(В. Шекспир. Гамлет)

А.П. Огурцов

Куда идет философия науки?50

В развитии философии науки в ХХ веке (а это не только век науки, но и философии науки с различными програм! мами, перспективными идеями и добротными разработка! ми) можно выявить несколько этапов в соответствии с теми приоритетами, которыми руководствовались уче! ные, осуществлявшие рефлексивный анализ научного знания.

Куда пришла философия науки?

На первом этапе, очевидно начавшемся вместе с ХХ веком и завершившемся в середине 60!х годов, фило! софы науки исходили из эпистемического приоритета научного знания, идеалов и норм науки. Было развито большое число исследовательских программ анализа научного знания, которые можно объединить тем, что научное знание исследовалось эпистемологически51. Это означает, что при всех различиях в трактовке науки независимо от того, исследовалась ли структура научного знания или его рост, от того, как понималась истина, на которую ориентируется научное знание, на какие мето! ды научного исследования делался акцент, – независимо от всего этого научное знание рассматривалось как когни! тивная деятельность, направленная на постижение исти! ны и регулируемая определенными методами исследова! ния и изложения. Наука обладала приоритетом среди остальных форм духовной деятельности: она занимала первенствующее место в современной культуре, ею опре! делялись развитие техники и рост благосостояния людей,

апредлагаемые ею пути рационализации стали не просто дорогами цивилизации, но и методами построения фило! софии. В этом суть программы Венского кружка, который стремился отнюдь не к элиминации философии вообще,

ак построению научной философии, понятой как научное миропонимание, воздвигаемое с помощью методов логи! ки, логически строгого языка науки, испытывающего аллергию к способам рассуждения старой и новой метафи!

зики с присущими ей неопределенностью понятий, соеди! нением несоединимого, кругами в определениях и тавто! логиями. Эта исследовательская программа в философии привела к громадным достижениям в изучении науки, которые все же не были восприняты по разным причинам: прежде всего из!за развала Венского и Берлинского круж! ков после прихода нацистов к власти. Их рассеяние по всему миру, конечно, создало предпосылки для прия! тия их идей на другом – американском – континенте, но одновременно было распадом группы единомышленни! ков, разрушением интеллектуальных связей между ними.

Ядром этой программы была теория науки, которая нередко отождествлялась с логикой науки, поскольку язык науки строился на базе исчисления предикатов пер! вого порядка. Он включал в себя логические символы, логические константы, словарь наблюдений, теоретиче! ский словарь. Единицей анализа науки было высказыва! ние (Satz – у Л. Витгенштейна, Aussage – у венцев) языка науки с его различными уровнями («базисными предло! жениями», «констатациями», «протокольными высказы! ваниями», «теоретическими предложениями» и т. д.). Язык наблюдений описывает наблюдаемые объекты

иих свойства (феноменалистская программа, присущая, например, М. Шлику). Образцом точного и строгого языка науки была физика с ее языком наблюдения и с прото! кольным языком (физикалистская программа, присущая, например, Р. Карнапу). Основные усилия логического эмпиризма были потрачены на выявление правил соответ! ствия между словарем наблюдений и теоретическим словарем. Здесь сложились разные трактовки и этих правил, и возможностей процедур верификации теории,

изначимости теоретических терминов.

Власть научно ориентированной философии, собствен! но и приведшей к формированию философии науки, длилась все 50!е годы. Это были годы складывания того, что Ф. Саппе назвал «стандартной концепцией науки». Венцы, которые смогли выжить в эти годы, кто смог заво! евать авторитет и признание в философском и научном сообществе, уже в начале 60!х годов столкнулись с тем, что их ориентация на сугубо эпистемологический анализ

науки уже не встречает ни понимания, ни поддержки, – начался новый период и в отношениях к науке, и в интер! претации научного знания.

В этот второй – послевоенный период сформировалось то, что обычно называется Большой наукой с ее громадны! ми институтами, государственной финансовой и социаль! ной поддержкой, с кадрами научных сотрудников, перед которыми ставятся вполне четкие государственно!важные цели, определяются сроки выполнения и необходимые ресурсы. Наука после Второй мировой войны стала социальным институтом. Примерами организации науки как Большого научно!технического предприятия могут быть Манхэттенский проект и советский проект по созда! нию атомной бомбы. Именно в эти годы начинается откат от определения науки исключительно в рамках когнитив! ной матрицы и поиск социологических параметров Боль! шой науки. Научное предприятие рассматривается как проект, осуществление которого предполагает соеди! нение усилий ученых разных специальностей, инжене! ров, экспериментаторов, техников!измерителей, проекти! ровщиков и т. д. Не обошлось, конечно, и без военных, осуществлявших контроль и надзор за реализацией инструкций по секретности52.

Социальные параметры научного исследования как предприятия по!разному определяются – то ли как массив публикаций, то ли как кадровый состав науки, то ли как сеть сложившихся научных организаций. Но каждый из этих параметров развивается по экспоненциальной кри! вой, и каждому из них грозит в ближайшем будущем насыщение (вспомните острые дискуссии в зарубежной

исоветской литературе о прогнозах Д. Прайса, кажущие! ся ныне смешными). Вместе с тем в этот период были найдены новые способы измерения роста науки, прежде всего институт публикаций – создан Цитат!индекс, позво! ляющий «замерить» «вес» каждой публикации в мировой научной литературе, а затем сформулирован метод коци! тирования, позволяющий выявить коммуникации между учеными, работающими на переднем крае исследований,

исоздать «карты исследовательских областей». На этой инструментальной базе создаются большие и хорошо осна!

щенные научно!информационные институты (например, Институт научной информации Ю. Гарфилда), функции которых кардинально изменились – аннотирование вы! шедшей литературы восполнилось информационным анализом, определяющим приоритеты и перспективы научных исследований. Именно в этот период главными формами исследования науки стали социология науки и наукометрия.

Единицей анализа науки в социологии науки стало научное сообщество, отдающее приоритет той или иной теории, взятой в качестве образца решения тех или иных научных проблем. Единицей анализа науки в наукоме! трии стали информационные связи, которые фиксируют! ся в сносках научных публикаций, прежде всего в жур! нальных статьях, и свидетельствуют о фундаментальной значимости неформальных отношений между исследова! телями в достижении инноваций («невидимые колледжи» Д. Крайн). Вышедшая в середине 60!х годов книга Т. Куна «Структура научных революций» вызвала столь большой резонанс и острые дискуссии не своим теоретическим содержанием, а тем, что она в яркой и недвусмысленной форме выразила новые настроения, становившиеся веду! щими, – найти социальные индикаторы науки и ее роста, выявить характеристики социального «бытия науки». Ядром исследовательских программ, анализирующих науку, стала социология, которая трактовала науку то ли как социальный институт, то ли как научное сообщество внутри этих институций, то ли как формальные и нефор! мальные коммуникативные связи между учеными разных специальностей и разных профессий. Ведущим мотивом изучения науки стал социальный. В дискуссиях, развер! нувшихся после выхода в свет книги Куна, при всей их разноречивости все же было выявлено, что социологиче! ский подход к науке элиминирует проблему истины как ведущего критерия научного знания, отдавая приоритет таким социально!психологическим характеристикам, как приверженность той или иной теории, «гештальт!пере! ключение», консенсус между учеными и т. д. Знание при любом социологическом подходе оказывается совокупно! стью убеждений (belief), а его объективность – интер!

субъективностью, достигаемой благодаря консенсусу. Отказ от различения уровней языка науки, прежде всего от различения эмпирического и теоретического уровней, неумолимо приводит к идеям «нагруженности» эмпирии теорией и «несоизмеримости теорий». Все прошлые дости! жения гносеологического анализа науки, в том числе осознание отношений между теориями, выявление фунда! мента научного знания и пр., ставятся под вопрос и отвер! гаются. Знаменем социологического подхода к науке

истала «деконструкция» прежнего понимания науки

ипрежних концепций науки. Разрушительный пафос был направлен прежде всего против гносеологической матри! цы исследования научного знания и против прежних методов изучения науки. Социология науки, ставшая исходной в социальной истории науки, была восполнена культурно!историческим подходом к ней. Социокультур! ный анализ науки не мог осуществиться иначе, как в детальном изучении «отдельных случаев» – описания истории семьи, биографий ученых, их образования, куль! турного влияния, научных школ и т. д. Программа «case studies» была программой сугубо дескриптивной, качественной, отрицавшей роль количественных методов, настаивавшей на уникальности каждого изучаемого собы! тия в развитии науки, отвергавшей вообще какую!либо преемственность в росте научного знания. Эта программа утвердилась не только в гражданской истории, но и в исто! риографии науки. Вместо единого процесса роста науки – «караван историй», вместо интертеоретических взаимо! связей – несоизмеримость теорий, вместо истины или правдоподобности – приверженность тем или иным убеж! дениям, вместо ценностной нейтральности – консенсус между защитниками тех или иных убеждений.

Но все же дискуссии, развернувшиеся в 70–80!х годах прошлого века, не привели к разрушению философии науки, они обострили интерес к ее новым размерностям, побудили к поискам новых средств ее исследования.

Поиски новых средств анализа науки

К сожалению, мы мало знаем о тех изменениях, кото! рые происходят в западной философии науки после смер!

ти Т. Куна, К. Поппера и П. Фейерабенда, т. е. после середины 90!х годов XX века. Можно сказать, что середи! на 90!х годов – эта та черта, за которую мы не перешли

всвоем знании зарубежной философии науки. Между тем

взарубежной историографии философии науки существу! ют попытки осмысления новых тенденций в философии науки.

Естественно, что продолжаются исследования в рамках прежних исследовательских методологических программ. Прежняя программа исследования научного знания как истории идей восполняется попытками осмыслить логику истории идей53. Н. Решер продолжает изучение научного знания под углом зрения его приложения в практике. Л. Лаудан разворачивает программу исследования науки как развития проблем и способов их решений. Б. Латур продолжает анализировать лаборатории как новую форму организации науки54.

Всовременной философии науки можно зафиксировать альтернативные методологические исследовательские программы, которые базируются на специфических оппозициях. Таковы, например, оппозиции история ученых / тематический анализ, историко научный процесс / case studies, история ментальности /социальная история науки; кумулятивизм / антикумулятивизм. Но все же ведущей в наши дни является альтернатива между эпистемологическим и культурно!историческим подходами к науке, между двумя образами науки – или как системы предложений различных уровней, или как культу! ры55. Философия науки столкнулась с новой реальностью науки – с ее новым бытием, крайне усложнившимся и тре! бующим новых средств анализа, о которых – позже.

Новые вызовы науки – новые ответы философии

Общей тенденцией в развитии науки является техноло! гизация научного мышления, его инструментализация56. Это находит свое выражение в увеличении «веса» техноло! гических разработок в составе науки, а в философии науки – в увеличении «веса» методологии, в доминирова! нии методологии в философско!научных разработках и прагматики – в лингвистическо!ориентированных

исследованиях науки. Анализ метода осуществляется в конкретно!историческом контексте и на конкретном материале. Инструментализация научного знания означа! ет, что знание рассматривается как форма дискурсивной практики и к ней прилагаются все характеристики прак! тического отношения к действительности. На первый план выдвигается посылка, согласно которой теория выполняет функцию символической репрезентации. Иными словами, теория трактуется как символический проект, а совокупность такого рода символических проек! тов предстает как исследовательская программа со своим «ядром» репрезентации. Основная ориентация – декон! струкция референциального отношения символических репрезентаций: знаковые системы не имеют никакого отношения к действительности. Символические репрезен! тации оказываются (и не только для постмодернистов) симулякрами, т. е. символическими системами, не имею! щими отношения к реальности. В рамках конструкти! вистской программы символические репрезентации оцениваются лишь в перспективе согласованности, совме! стимости и эффективности57. Эти изменения рассматрива! ются как изменения в образах науки58.

Научное знание предстает как непрерывный поток инноваций. Поэтому ядром современной философии науки является анализ процесса научного исследования. Вместо ориентации классического способа мысли на построение единой, обобщенной системной теории совре! менная наука выдвигает на первый план проблемно ориен! тированные исследования. Они направлены на решение или социально значимых целей, или задач, важных с позиций внутренней логики науки. Но в любом случае научные исследования сконцентрированы вокруг той или иной проблемы, предполагают координацию деятельно! сти ученых разных специальностей в соответствии с раз! биением общей проблемы на подпроблемы разного ранга, акцент на процедурах и методах их решения, на эвристи! ческом статусе знания, открывающего новые горизонты нерешенных и требующих своего решения вопросов.

Процедура объяснения того или иного события или процесса допускает несколько форм символических кон!

цептуализаций – даже физическое объяснение предпола! гает механическую и энергетическую, статическую и динамическую концептуализации. Любой акт объясне! ния и понимания допускает множественность концептуа! лизаций. Научное знание предстает как многоуровневая сеть взаимосвязанных символических концептуализаций, а ее узлы как смысловые концепты, существующие в актах научной коммуникации, в том числе и в актах речевой коммуникации.

Эти новые инновационные модели и стратегии находят свое выражение в смене приоритетов философии науки. На первый план выдвигаются новые установки, такие, как постижение роста научного знания, построение кон цепций и моделей развития научного знания как совокуп ности инноваций, стягивающихся в научные исследова тельские программы. Если положить в основание филосо! фии науки проблему роста науки и построение моделей развития научного знания, то теоретическое знание пред! станет как момент дискурсивной практики, а базисные допущения и модели как определенные диспозиции

исоставляющие актов мышления – наблюдения, измере! ния, поиска правил соответствия между эмпирическим

итеоретическим языками, моделирования, концептуали! зации, построения теоретических, идеальных объектов

ит. д. В таком случае познание окажется взаимодействи! ем различных акторов – членов научного сообщества, сопряженного с другими сообществами – инженеров, техников, экспериментаторов и др., а объект исследова! ния артефактом, их взаимодействие – дискурсом, т. е. надфразовой целостностью, которая представлена прежде всего в речи, в обмене информацией, в совместных усилиях в поиске новой информации.

Кроме того, современная философия науки исходит из мультипарадигмальности наук, множественности способов объяснения изучаемых процессов и явлений, мультивариативности научно!рационального дискурса, пролиферации теорий. Современная наука отстаивает

идею принципиальной множественности описаний и объяснений, настаивая лишь на ясности и методологиче! ской прозрачности исходных принципов и посылок,