А.Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

Глава I. Место произведений Писемского в «Современнике»

***

Критики демонстрировали очевидную предвзятость исследовательских позиций. Не имея возможности развенчать образ исправника – ибо жизненная достоверность и подкупающая искренность образа достаточно убеждают читателя в достоверности этого характера, – Чернышевский прилагает усилия, чтобы «дописать» характер Шамаева в угоду собственным эстетическим задачам. Так, он дает «кокинскому исправнику» исполненную иронии характеристику: «Честен, как Аристид, деятелен, как Цезарь, искусен в ведении дела, как Чичиков»1. Последнее сравнение призвано обнаружить наличие в его действиях своекорыстного интереса. (Этот ни на чем не основанный аргумент повторит Добролюбов в своей статье об обломовщине, утверждавший, что делец Штольц безусловно брал – не мог не брать! – взятки). В самом деле, исправник по самому положению своему в государственной администрации является низшим звеном, регулирующим отношения власти и народа. В силу своих обязанностей он стоит между государственной машиной и крестьянами с одной стороны, барином и его управляющим – с другой, управляющим и крестьянами – с третьей. Писемский верил, что и чисто практически трудно повергнуть добродетельного человека, вооруженного при этом конкретными знаниями: он востребован начальством, в нем нуждаются владельцы «заглазных» имений, вынуждены считаться управляющие, уважает народ.

***

Журналистское чутье подвело Некрасова. Он, очевидно, не надеясь на успех новеллы «Фанфарон», ставит ее в летний, августовский номер, который и сам автор получил с большим запозданием (письмо его редактору от 7 октября 1854 года (Письма. С. 78)).

Вопреки ожиданиям новелла привлекла внимание «провинциальной читающей публики» и, как не без гордости заявил ее автор редактору, «получила… исключительный, перед всеми другими моими сочинениями успех –… прочитали даже… положительные люди, давно не читающие никаких повестей» (Письма. С. 78). Писемский полагал главной причиной успеха своего беллетристического сочинения у «серьезных» людей актуальность его проблематики: «Затронута самая живая… интересная для них струна в жизни: <…> безрасчетливость и неблагоразумное хозяйство» (Письма. С. 79). Таким образом, уже во второй половине 1850-х годов писатель стремится изложить свою общественную программу, ставшую затем краеугольным камнем

1Чернышевский Н. Г. Указ. произв. С. 59.

61

О. В. Тимашова. А. Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

его позиции как редактора журнала «Библиотека для чтения», о которой писал, анализируя программу Писемского-редактора, Б. П. Козмин: «Призыв к “гг. землевладельцам” бросает яркий свет на действительный характер <…> журнала и не оставляет <…> сомнений в том, на какой круг читателей <…> ориентировалась редакция <…> Помещики, поставленные реформою в необходимость перестраивать свое хозяйство на новых основаниях – вот та среда, которую намеревалась обслуживать “Библиотека для чтения”…»1.

Предчувствие реформ придавало раздумьям Писемского еще в середине 1850-х годов драматический характер, поскольку русскому дворянству предстояло перестроить не только хозяйство – основу благосостояния, – но и быт «на новых основаниях». Писатель тогда уже не был уверен, что эти капиталистические, деловые «основания» не могут заменить исконный уклад русской помещичье-крестьянской жизни.

***

Анализируя полемический подтекст новеллы «Фанфарон», мы можем говорить о синтезе русской и европейской традиций. Вторая была открыто манифестирована в авторской сноске-примечании к журнальной публикации, где Писемский признавался в восхищении «меткостью сатиры и поучительной силой» Теккерея и раскрывал свою задачу в русской нравоучительной новелле с подзаголовком «Один из наших снобсов» «решиться» «идти вслед великому юмористу». Русский читатель помнил, что первый перевод У. Теккерея, и с той же ошибкой («снобс» вместо «сноб») увидел свет на страницах «Современника» всего два года назад. Еще один найденный нами полемический прототип отсылает к повести второго редактора, И. И. Панаева, «Маменькин сынок» (1847). Об этом говорит первое название произведения Писемского – «Матушкин сынок», – корреспондирующее с заглавием повести Панаева.

В новелле «Фанфарон» устами исправника провозглашается поистине катехизис старого дворянства, поместного барства и обитателей уездных городов. В этом произведении подводится мировоззренческая база под изображение писателем дореформенной провинции в повестях «Боярщина», «Батманов», «Тюфяк», «Богатый жених».

Среди жизненных аксиом дворянства главная здесь – служба государева. «За намерение надобно благодарить Бога, потому что там его… повымуштруют и порастрясут ему матушкины ватрушки», – со старческой прямотой реагирует исправник на решение племянника поступить, наконец, на военную службу и стать «полезным слугой отечества»

1Козьмин Б. П. Писемский и Герцен. С. 81–82.

62

Глава I. Место произведений Писемского в «Современнике»

(2, 365). Имеется в виду служба в неприметном пехотном полку, так как «в кавалерии служба дорога» (2, 354). Родители не в состоянии, да и не считают нужным обеспечивать отпрыскам безбедное существование: «Из дома ни копейки, кроме разве матушка тихонько от отца пришлет белья» (2, 365). В таких условиях юные офицеры служат немалую часть жизни – «двенадцать-пятнадцать лет» (2, 354).

В этом мире каждый знает свое место – в буквальном смысле. «Глядь, это… богатые помещики <…> и так как… от нашего брата, земского исправника, до… бар большой скачок, так я и удалился в наугольную…» (2, 327), – рассказывает Шамаев-старший о посещении большого вчера. Но эта сдержанность полна достоинства. Шамаев не прочь лукаво высмеять честолюбивого племянника, узнав, что тот метит в предводители: «Не оставьте, – говорю – вашей предводительской милостью <…> бедного родственника…» (2, 327).

Честному человеку свойственны своя гордость и даже отчасти гонор. Исправник узнает, что племянник уклонился от визита под предлогом, что «не нашел ни одной годной… лошади». «Препятствие это <…> весьма легко устранить, – витиевато отвечает старик, радуясь, что получил возможность себя показать. – И посылаю за ними карету шестериком, чтобы и они спокойно доехали, да и себя… тоже не уронить! “На-мо, говорю, знай наших!”» (2, 371).

О жизни «в обрез» все знают, с провинциальной простотой берут напрокат поваров и кучеров друг у друга. За изысканными яствами вроде «модного <…> ростбифа», «вероятно, посылали нарочного в Ярославль». То же с дорогими винами, «что с золотыми да с серебряными головками, значит не нашенские» (2, 377). Помещики предпочитают домашние наливки, которые мастерски «подваривает» старая ключница.

Мелкий помещик вынужден лично входить во все подробности хозяйства, если он задумывается о будущем своих детей, которых может быть до десяти. У образцового хозяина «от каких-нибудь ста душ усадьба… отделана… как игрушечка: что за домик, что за флигеля для прислуги, какие дворы скотные <…> теплички, оранжерея, красный двор мощеный <…>! Скотоводство… большое-с, и поэтому земля… удобрена, пропахана, как пух <…>; рожь иные годы сам-пятнадцать приходила, а это по нашим местам не у всех бывает…» (2, 346). Опытный хозяин отдает себе отчет в том, что главное его богатство – крепостные, мужики и прислуга: «Люди одеты всегда чисто, опрятно; <…> и осмотрит, чтобы никто из людей не валялся на… голом полу и… у всех были войлочные тюфяки…!» (2, 346–347). Впрочем, Писемский избегает излишнего пафоса. Восторженный рассказ исправника о своем брате снимается одной подробностью – последний стал жертвой неожиданного удара. «Самая помещичья болезнь, – рассуждает Шамаев

63

О. В. Тимашова. А. Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

о параличе, – от ленивой жизни, что ли, она происходит? Едят-то много, а другой еще и выпивает…» (2, 347)

Этот образ жизни, веками выверенный и расчетливый, во многом кажется нелогичным, когда речь заходит о милосердии; всё делается традиционно, естественно – не напоказ. Просвещенный племянник возмущается многочисленностью дворни – «при двухстах душах богадельня на сорок человек велика». Он получает риторический ответ: «Конечно… старые слуги и служанки <…> куда их девать? Или… мужик… от старости или за хворостью обеднеет, его берут в дворню; вот… дворни большие составляются… по необходимости» (2, 380). В этом мире помнят о божеских законах: «Как хочешь <…> называй, только не тяготись дворней. Это <…> грех; не разбогатеешь этим» (2, 380).

Аргументы Писемского сходны с тем, о чем одновременно пишет из своего кругосветного путешествия, размышляя о специфике милосердия европейского и российского, И. А. Гончаров. В деревне «краюха неизбежно падает в каждую подставленную суму»1 прохожего нищего. Так и на барском дворе – традиции милосердия соблюдаются неукоснительно, но гораздо в большем масштабе: «сиротке, оставшейся после погорелого соседа», «старым слугам, живущим на пенсии», «да мужичкам, которые то ноги отморозили, ездивши по дрова, то обгорели…»2 и т. п. – обязательны пособия. Недаром Алексей Феофилактович в письме отзывался об Иване Александровиче: «Хороший человек, и я не знаю почему, но очень много вижу в нем как бы родного мне. Все его убеждения, даже капризные, я понимаю и <…> сочувствую им» (Письма. С. 80). А в скобках прибавлял: «Чистой русак – наш брат помещик»

(Письма. С. 80).

Расчеты, прикидки и разнообразные денежные суммы в изобилии «раскиданы» по тексту и играют важнейшую роль – как бытовой характеристики мелкопоместного служилого сословия, так и идейного разоблачения «фанфарона», не знающего цены деньгам. «Шестьсот рублей» умный хозяин может получить с «поустроенного» имения; «восемьсот девять рублей серебром» – за такой долг продано с торгов село промотавшегося «фанфарона»; «тысяча» следует гувернантке, согласившейся ехать в деревенскую глушь, и т. п. В отношении денег действует та же логика справедливости и добра. Старик с предельной резкостью отказывает невестке в займе для племянника: «У меня про твоего ветрогона… банк не открыт: бездонную кадку не нальешь!» (2, 361). Но он ссужает большую для себя сумму невестке, убедившись, что у нее «ни ложки, ни плошки нет»; дарит «пятьдесят целковых» растерявшейся жене

1Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». Москва : Директ-Медиа, 2010. Т. 1. С. 123. 2Там же.

64

Глава I. Место произведений Писемского в «Современнике»

«фанфарона». Так ритуальные действия и формулы родства наполняются индивидуальным смыслом, перерастают в искреннюю поддержку в трудные минуты, ибо основаны они на человечности.

Ход рассуждений и даже склад речи старого исправника актуализирует то, что для писателя составляет важнейший идейный подтекст, – кровную связь деревенского дворянства с мужицким бытом и нравственностью. Эту связь старательно отрицают «образованные» помещики. Просвещенная маменька называет «чудовищем» учителя за то, что гувернер «Митю… начал возить с собой на мужицкие поседки» (2, 352). Подросший Митя приходит в ужас от мысли «поселиться… в нашей прекрасной Бычихе»: «Какого рода могут быть у меня развлечения? Ездить по деревням на беседы да в села на базары!» (2, 365).

Деревня, словно в библейские времена, вынуждена жить в готовности пострадать от глада, мора и разбойников. Тоном почти деревенского причитания исправник повествует о регулярной напасти: «Наступает, сударь мой, у нас в губернии голод. Хлеб поднялся до двух с полтиной пуд <…> соломы… десять-двенадцать рублей овин, да еще и не найдешь» (2, 394). Долгое неучастие Шамаева в злоключениях племянника мотивируется тем, что «губернатор… командировал разбойников ловить <…> я месяца три и дома не бывал» (2, 393).

Не только вкусы – нравы мелкого дворянства поразительно напоминают народные. Здесь «веселятся» тоже «зимой», после подведения хозяйственных итогов. «Развлечения» разворачиваются с патриархальной чинностью, даже в модном маскараде девица может заявить настойчивой «маске»: «Я с незнакомыми не танцую» (2, 365). К свадьбе, важнейшему в династическом плане событию, принято подходить со всей серьезностью; выбирать невесту «лучше здесь, в здешней палестине мы о каждой девушке знаем – и семейство ее, и род-то весь, и состояние, и характер, пожалуй» (2, 366). И после свадьбы отношения новой родни строго регулируются обычаями. Формулы хорошего тона всем известны и соблюдаются неукоснительно: «Рекомендует он <племянник Митенька> ее <молодую супругу> нам: “Прошу… дядюшка и тетушка, почтить мою жену таким же родственным расположением, которым и я всегда пользовался от вас”. Она тоже просит полюбить. Мы говорим, что это наша обязанность» (2, 372). После официального принятия в родственное лоно начинаются традиционные ритуалы – «как водится, поздравляем племянницу с днем ее ангела», «постараемся <…> заплатить визит» и т. п. (курсив наш. – О. Т.)

Самое суровое осуждение «фанфаронады» исходит от крестьянства – из уст деревенской служанки. Даже много повидавший Иван Семенович встает в тупик перед загадкой характера своего племянника: «Прост что ли он или… между нами сказать, глуп?» (2, 360). В ответ

65

О. В. Тимашова. А. Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

он слышит суровое разоблачение. Пословица подчеркивает разрыв между делом и словом, намерениями и слабостью характера: «На словах города берут, а на деле, пожалуй, и ваше слово – слаб рассудком» (2, 360).

Этот быт, впрочем, нельзя назвать неподвижным. Дать ребенку образование – сложная задача для небогатого дворянина. Но с течением времени просвещение распространяется шире: «Нынче легко: есть и няньки, и гувернантки недорогие; а в то время трудно было и найти; а уж коли нашел, так давай большую цену» (2, 348–349). Появляются гимназии – «доброе… дело». Но пропорционально вырастают и потребности.

Молодое поколение, утратив домостроевские добродетели, не приобрело ничего, кроме фанфаронады. Она выражается в первую очередь во внешности молодого барина Дмитрия Никитича – «щеголь этакой <…> усы, бакенбарды, осанка этакая <…> графская» (2, 372). Под стать ему молодая жена – «одета, конечно, по последней моде» (2, 373). Претензией становится и образованность. При первом знакомстве с провинциальной родней фанфарон «хочет пыль в глаза пустить образованием» супруги тем, что она «произносит совершенно как француженка», «сыграла штучки две хорошо» на фортепиано по неотступной просьбе мужа (2, 372).

«Ну… это еще ничего – извинительно» (2, 373), – снисходительно реагирует на стремление «пустить пыль в глаза» дядя. Гораздо более тревожит его, что традиционное деревенское хлебосольство обретает у племянника утилитарные мотивы: «Могут случиться делишки по судам; лучше, как позакормишь» (2, 375). После именинного праздника молодой хозяин Бычихи восклицает в изнеможении: «Ах… как я измучился сегодня…» (2, 378). В разговоре с простодушным родственником он развивает целую философию: «Обед! Обед!. <…> Обедами составляются связи, а связи после денег самая важная вещь в жизни; обедами наживаются капиталы, потому что приобретается кредит» (2, 378).

Старомодный дядюшка в свою очередь не в состоянии постичь этот деловой доходящий до цинизма практицизм. «И что ведь досадно, – восклицает он в беседе с повествователем, – знаете: <…> это делалось <…> не от доброты: гостеприимства и радушья в нем совершенно не было; в деревне соседей, которые победнее, не принимал даже <…>; а зато кто немного повыше, ничего не пожалеет». В поведении независимого помещика и «проприетера» отчетливо проявляются молчалинские черты – «то моську вовремя погладит, / То впору карточку вотрет…»: «в две пульки проиграл около ста целковых» ревизующему чиновнику. «Вообразите… у моей жены собачка… померла нынче зимой; Дмитрий Никитич… презентует нам превосходнейшую левретку…» (2, 386– 387), – с восторгом рассказывает губернатор.

66

Глава I. Место произведений Писемского в «Современнике»

В описании бурной деятельности Митеньки в деревне сталкиваются два типа оценочных рядов. «Блажь», «досадный, губит себя и свое семейство», – так оценивает его дядюшка. «Проприетер», «капиталистпомещик», – таким видит себя сам Митенька. Его прожекты далеко не глупы. Натуральное «женское» хозяйство он пытается заменить капиталистическим, «мужским»: завести «фабрики», взять «откупа», расширить «ярмонки» (2, 373) – поставить хозяйство на широкую ногу. В крушении коммерчески верных начинаний Митеньки верх берет личная житейская неопытность. Мужские начинания осуществляются поженски воспитанным, не приспособленным к жизни Митенькой.

Пренебрегший правилами благоразумия должен полностью разориться. В финале рассказа неподкупный чиновник впервые задумывается над запросом губернатора о Митеньке, который ищет место – последнее убежище от нищеты. Отсюда финальные восклицания Шамаевастаршего: «Фанфарон! Фанфарон!». Шамаев-старший как государственный чиновник и как родственник вынужден сделать вывод, что его племянник – типическое воплощение нового поколения русского дворянства: «Этаких господ… не один он на свете. Чего бы, кажется, должно совеститься – деньги… брать в долг и не платить, им ничего. А что, понашему, вздор: в старой… шинельке, если… пришлось пройти по улице, так со стыда сгорит…» (2, 371).

Однако жизнь в пореформенной России уже далека от логики. К произведению, которое может рассматриваться как нравоучительный портретный очерк, писатель возвращается позднее, чтобы поставить финальный новеллистический «пуант». Дядюшка ошибся – в пореформенной стране ловкий демагог очень нужен, востребован, как и Глумов в комедии А. Н. Островского «На всякого мудреца довольно простоты». Несмотря на очевидный жизненный провал, его ловкие речи убеждают больше, чем дела – новатору-Митеньке доверяют возглавить новое капиталистическое предприятие, «акционерное общество». «Он поправит и спасет его» (2, 398) – эти финальные слова дядюшки проникнуты иронией, но не только по отношению к неразумному племяннику, но и к собственной житейской мудрости, оказавшейся ненужной и нелогичной в эпоху перемен.

В предреформенные 1850-е годы повесть Писемского приобрела злободневную остроту.

***

Психологическое мастерство Писемского выявляется при сопоставлении сюжета его новеллы «Фанфарон» с повестью «Маменькин сынок» (1847) И. И. Панаева, с которой она имеет общие сюжетные мотивы:

67

О. В. Тимашова. А. Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

слепая любовь «маменьки» к единственному сыну, его служба в полку и разорение, смерть его жены вследствие неудачных родов. В то же время близость мотивов опять подчеркивает, как далеко ушел Писемский от натуральной школы.

У Панаева маменька молодого дворянина Елена Терентьевна – нравственное чудовище. На протяжении повести этот образ внутренне не меняется и не развивается, несмотря на очевидные последствия ее честолюбия и бездушия (смерть двух мужей, невестки, сына). Ее любовь к Аркаше спровоцирована той же истерической игрой «на публику»: в ней нет исключительной привязанности, помимо честолюбивых планов. Как только ожидания блестящей карьеры и женитьбы на княжне рушатся, Елена Терентьевна необъяснимо резко меняет отношение к сыну.

Примеры поведения ее сынка Аркадия столь же снижены и однотипны – содержание любовницы, грубые плотские удовольствия. Наконец, смерть супруги мотивирована его жестокостью: вследствие оговора матушки он грубо оскорбляет беременную жену и уличает ее в неверности. Персонажи Писемского, как легко убедиться, превосходят панаевских психологической тонкостью. И не только этим, но и новеллистической увлекательностью повествования. Вопреки здравому смыслу, ожиданиям многоопытного дядюшки Митеньке удаются многие из его «фанфаронад». Он, в отличие от панаевского мечтателя и его маменьки, сумел добыть невесту «прекрасного воспитания, ума, доброты ангельской», не считая «миллионного наследства» (2, 367). Столь же неоднозначен финал новеллы «Фанфарон» в сравнении с повестью «Маменькин сынок»: герой Писемского не умирает от излишеств, как назидательно рисует Панаев, а напротив, жив, весел и востребован новейшим «акционерным обществом».

У обоих писателей центральным с идейной точки зрения становится образ жены «сыночка» и главной его жертвы. Писемский не побоялся на роль беспомощной жертвы «пригласить» богатую, умную, образованную, тонкую Елену Петровну. Очарованность такой женщины «фанфароном» не только не придает произведению надуманности, но и делает его драматичнее. Напротив, у Панаева тщательно выписанные сложные коллизии призваны оттенить контраст между супругами, показать, что только чудом столичный барич решил жениться на дочери деревенской соседки.

При сюжетных расхождениях поразительна общность идейных задач двух авторов журнала «Современник». В повести Панаева видно авторское стремление противопоставить пороки богатого дворянства, столичной знати простодушию мелкого поместного барства, представленного образами Глаши и ее матушки Марфы Алексеевны. Фактически, подобно Писемскому, Иван Иванович стремится в подтексте сравнить

68

Глава I. Место произведений Писемского в «Современнике»

«век нынешний и век минувший» в пользу последнего. Знаток современного светского быта и обличитель молодых типов общества (повести «Актеон», «Онагр» «Опыт о хлыщах»), Панаев уже конце 1840-х годов стремился противопоставить им других, исконно русских персонажей, но, в отличие от Писемского, сам он лишь по книгам представлял, в чем состоят эти патриархальные достоинства: «Анисим Васильич любил несказанно свою супругу <…> хотя… частенько и больно ее поколачивал. Марфа Алексеевна, с своей стороны, также очень любила Анисима Васильича»1. Столь же нарочито подчеркнута патриархальная привязанность матери и дочери: «Она <Глаша> не рассуждала ни о чем, потому что за нее рассуждала маменька»2.

Безуспешные попытки найти и обосновать симпатию к положительной героине свидетельствуют о кризисе натуральной школы. С одной стороны, автор со свойственной школе теорией социальной детерминированности объявляет: «Из всего этого благовоспитанная читательница может убедиться, что Глаша была не ниже и не выше этого мира, среди которого назначено было прозябать ей»3. С другой – сочувствие Панаева к деревенской барышне выражается уже в эпиграфе, который нежен, трогателен и слово в слово взят из французского романа: «Бедная маленькая Перикá! Ты не была и никогда не будешь так хороша, тонка <…> ты мой указатель среди обезьяньих ужимок человеческих существ, – нежная, очаровательная и услужливая, без задних мыслей»4 (перевод впервые осуществлен нами. – О. Т.).

***

На страницах своего журнала Некрасов благожелательно подводил итог трехлетнего сотрудничества с писателем: «Дарование г. Писемского достаточно известно читателям “Совремeнника”, напечатавшего в течение последних… лет несколько более или менее удачных произведений <…> писателя, как то: “Богатый жених”, роман; – “Раздел”, комедия; – “Леший”, рассказ из простонародного быта; – “Фанфарон”, нравоописательные очерки, внушенные автору… “Снобсами” Теккерея; – “Виновата ли она?” повесть. Которое из этих произведений более понравилось публике и… дóлжно назвать лучшим, сказать <…> можно положительно: это “Леший”, рассказ из народного быта. Подобные рассказы особенно удаются автору»5 (курсив наш. – О. Т.).

1Панаев И. И. Маменькин сынок. Повесть в 2 частях // Панаев И. И. Повести, рассказы и очерки. 1845–1858. Москва : Издательство Саблина, 1912. С. 403.

2Там же. С. 403.

3Там же. С. 292.

4Там же. С. 290.

5<Некрасов Н. А.> Заметки о журналах за сентябрь 1855 года // Современник. 1855. Т. 53, № 10. Отд. V. С. 170.

69

О. В. Тимашова. А. Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

Но в истории сотрудничества Писемского в журнале «Современник» следует различать деловое отношение редакционных кругов и личные оценки, отраженные в приватных письмах сотрудников журнала

иих близкого круга. По отношению ко вторым мы можем говорить о феномене культурного отторжения.

Вновь вошедший в журнал Писемский оказался на острие литературных и житейских столкновений внутри редакции, а его провинциальная прямота, доходящая до бесцеремонности, и нежелание деликатно смягчить обстановку делали эти противоречия резкими и в конечном итоге привели к изгнанию писателя из литературы в 1863 году. Зародились эти противоречия еще в период заочного сотрудничества, но стали очевидными с переездом писателя в Петербург в 1855 году.

Равнодушным к провинциальной «диковинке посреди Петербурга» (П. В. Анненков) не остался никто. В сильной неприязни к Писемскому объединились столь разные литераторы, как Некрасов и В. П. Боткин. С активным протестом выступил Д. В. Григорович. «За Писемского» вступились Майков, Дружинин, Анненков и особенно Тургенев.

Едва узнав, что Писемского собираются пригласить в «Современник», Григорович насторожился. В письме младшему редактору он,

по его собственным словам, «предупреждал И. И. Панаева <…> советовал быть осторожнее и не вверяться. Это целиком грязь и сало…»1. Таким образом, резкая характеристика Некрасовым «неряхи» Писемского, обычно цитируемая исследователями, представляет переиначенный отзыв Григоровича – уже предубежденного. Но эта предубежденность позволяет подтвердить гипотезу, что за вызывающим поведением наблюдательные противники увидели идеологические противоречия и Писемского третировали как представителя другого лагеря. Впоследствии Дмитрий Васильевич повторит свои обвинения, подчеркнув главное: «Во всем его <Писемского> существе нет грани, которая отвечала бы

нашим понятиям; словом, это чужой; – сейчас чувствуешь, как только видишь»2 (курсив наш. – О. Т.). «Недолго жить ему в литературе

имежду литераторами»3, – зловеще пророчествовал Григорович.

Начало сотрудничества писателя в журнале «Современник» совпало с его служебными неприятностями, когда писатель-чиновник пострадал вслед передовому губернатору и в качестве урока был переведен – «шуточка сказать, в Херсон» (Письма. С. 60). Вынужденный подать в отставку, писатель отныне рассчитывает лишь на литературные заработки, просит об авансах и т. д.: «Я думаю, я наскучил Вам, писавши третие письмо, но что делать: обстоятельства!» (Письма. С. 60). Между тем

1Переписка Н. А. Некрасова : в 2 томах. Т. 1. С. 125. 2Там же. С. 129.

3Там же.

70