А.Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

Глава II. Три этапа сотрудничества с журналом «Отечественные записки»

Петр энергичен, умен, работящ, но ограниченность «деревенского» сознания не дает ему разобраться в собственной жизни. Когда позволяло положение холостого парня, он загуливал с девушками, женившись по обычаю – бросил. Он сам не может сказать, нравилась ли ему Федоска, по любви ли пошел под венец; только, как все, «брал зазнаемо – высмотренную». Повествователь не в силах добиться от него душевного самоанализа, лишь уповает, что «русский мужик не любит признаваться в нежных чувствах» (2, 314). В отношении Петра

кмачехе мы замечаем затмевающее личную оценку патриархальное уважение к старшим. Он взывает к ее материнской роли: «“Что же, говорю, мамонька, я такой за обсевок в поле?” – “Так, говорит, против тебя здесь девки нет, да и я твоей хозяйки любить не стану”. – “За что же, говорю, твоя нелюбовь будет?” – “А за то <…> что не люблю баб, у которых мужья молодые и хорошие”» (2, 313–314). Петр, как и Клементий, после пережитых оскорблений не возненавидел женщину, но мотивировка поведения противоположная: душа деревенского парня не раскрылась, а еще более подавлена необходимостью выбора. Он, по обычаю, навещает «мамоньку» в остроге и, услышав заговорные слова: «Меня на поселенье ссылают; только ты <…> не радуйся: тебе самому не будет счастья <…> Кажинный час в сердце твоем будет тоска и печаль» (2, 327), – воспринимает их покорно, как жизненную программу. И действительно, его с тех пор «ничего не веселит, словно темной ночью ходишь. Ни жена, ни дети, ни работа – ничто не мило, и сам себе словно ворог какой!» (2, 327).

Пережитое действительно породило у Петра душевную «порчу» – недоумение и обиду на весь мир, который его, во всем следовавшего обычаям, не смог защитить и не дал счастья. В таком состоянии расспросы повествователя не утишают душевную боль, а лишь растравливают ее. В новый церковный праздник он, не выдержав, совершаеттаки грех. В Успеньев день священник отец Николай сообщает страшную новость – произошло убийство человека: «Я едва мог пробраться

кнебольшой площадке перед кабаком, на которой, посредине, лежал вверх лицом убитый Пузич» (2, 339). Из рассказа понятно, что убийство не было преднамеренным и на месте Пузича мог бы оказаться Матюшка, которого били «не на живот, а насмерть». Петр защищал невинного.

Финал рассказа может быть понят только через синтез мотивов античного рока и православного просветления. Герой совершил кровавое преступление, распорядился чужой судьбой, впервые в жизни считая себя свободным в своих действиях. Судить его по человеческим законам будет суд, но он жаждет Божьего суда: «Он взмахнул на меня глазами, потом посмотрел на церковь. “Давно уж, видно, мне дорога

111

О. В. Тимашова. А. Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

туда сказана!” – проговорил он…» (2, 339). Человеческий суд грешен и несовершенен. Многоголосье отзывов хора зрителей кровавого спектакля выделяет противоположные точки зрения. Петр убил, потому что отошел от старинных обычаев. Это убеждение высказывает Сергеич: «За то его… бог наказал, что родителя мало почитал. Тогда бы стерпел – теперь бы слюбилось…» (2, 341). «Городское общество», напротив, уверено в инстинктивной грубости поведения крестьянина:

«– Гм!.. – глубокомысленно произнесла младшая, Минодора.

– Что за народ эти мужики! – сказала в нос старшая, Нимфодора»

(2, 341).

Сопоставляя рассказ с написанной позднее драмой «Горькая судьбина», в которой герой также совершает необъяснимый и страшный грех – убийство ребенка – и кается в этом перед народом, можно предположить, что с первым самостоятельным поступком настал момент искупления Петром своих грехов и духовного возрождения.

***

В преамбуле каждого из рассказов цикла «Очерки из крестьянского быта» декларируется очерковое сужение изображаемого. В рассказе «Питерщик» описание заурядной участи «питерского» мастерового («жизнь почти каждого из них проходит одним обычным порядком») предпослано рассказу о судьбе Клементия. Существование питерщика определяется годами учения, ритуальной сменой костюма и столь же устойчивыми обычаями сватовства и брака. Мальчика-подростка отдают в учение мастерству, «и бегает он по Петербургу или по Москве,

сног до головы перепачканный», а по прошествии положенных лет «парень из ученья вышел <…> получил от хозяина синий кафтан

собувкой и сто рублей денег и сходит в деревню… волосы приглажены, кафтан подпоясан с форсом, сапоги светятся и скрыпят, кланяется барину…» (2, 215). После свадьбы уже самостоятельный работник отправляется на заработки. Он пишет семье традиционные послания и высылает оброк барину, а после сам возвращается в деревню: «Так он ходит каждый год, а там, как бог посчастливит, так и хозяйство заведет: смотришь – и дом с белендрясами вытянул…» (2, 215–216).

Обыденность беды крестьянки в рассказе «Леший» декларирована устами исправника. Рассуждая о психологии «кликуш», одной из которых стала в результате любовной трагедии юная Марфа, знаток крестьянского быта объясняет: «Душа ведь тоже и у них есть!… Другая… понежнее, почувствительнее, житьишко… плохое: то свекор в дугу гнет, то свекровь поедом ест, а может, и муж поколачивает: вот она… тоскует… придет в церковь, начнет молиться, расчувствуется, а тут

112

Глава II. Три этапа сотрудничества с журналом «Отечественные записки»

еще ладаном накурено, духота, ну и шлепнется. Много я эдаких приме-

ров видел» (курсив наш. – О. Т.) (2, 255)

Об обычаях крестьянской свадьбы повествуется устами старого дружки Сергеича в очерке «Плотничья артель». Клементий («Питерщик») наверняка венчался с теми же обрядами, что и Петр («Плотничья артель»). И Петр, скорее всего, прошел тот же путь обучения ремеслу, что и Клементий. В условиях исконного деревенского бытия предыстории крестьянских персонажей взаимозаменяемы, что лишний раз свидетельствует о единстве замысла. Народная мудрость: «Тогда бы стерпел – теперь бы слюбилось», обращенная к Петру после гражданского преступления (убийства кулака), иллюстрировала бы любовный грех Клементия. Повествователь предупреждает публику, что «всё… хорошо, когда хорошо идет, а бывает и другое» (2, 216). Судьбы Клементия, Петра и Марфы настолько индивидуализированы, что речь может идти о художественном произведении – рассказе.

Рисуя образы дворянских героев, писатель обращался в первую очередь к проблеме индивидуализма. Он акцентировал внимание на декларируемой «печоринской» дерзости, независимости от среды и общества. Любовная интрига и спровоцированный ею психологический анализ призваны были показать невозможность такого полного разрыва даже в случае с действительно незаурядным героем (Бешметев в повести «Тюфяк»).

Крестьянские персонажи проходят обратный путь. И Клементий,

иПетр, и даже Марфуша «выламываются» из условий жизни и традиционно складывающейся судьбы крестьянского парня (девушки). Первопричиной интриги во всех трех рассказах явился случай – смерть любимой жены Клементия, внезапная женитьба отца Петра на коварной Федоске, появление нового управляющего в лесной глуши. Неслучайно каждый из персонажей усматривает в своих злоключениях присутствие колдовства, нечистой силы. Клементий подозревает, что во внезапной кончине молодой жены «вряд ли уж тут не было чьего-нибудь дурного глаза» (2, 228). Федоска официально считается в околотке колдуньей,

иПетр убежден, что она «испортила» его из ревности. Тема нечистой силы, колдовства, приворота стала лейтмотивом рассказа о Марфуше

иотразилась в названии – «Леший». Героям страшно и непривычно осознавать, что они решились на самостоятельные поступки. Тем не менее вторичная женитьба не помешала Клементию завести отношения с городской барышней «обер-офицерского звания» Палагеей Ивановной. Кроме того, герой объявил себя вдовым, да еще и купцом, а не крепостным. Столь же решительно уходит оскорбленный Петр из отчего дома в надежде обзавестись собственным хозяйством. Наконец,

113

О. В. Тимашова. А. Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

тихая Марфа по своей воле прибегает с поседок на свидание к управителю, где ее уже ждет лихая тройка. Личное и социальное, случай

исобственная воля даны в таком сложном единстве в русской крестьянской литературе впервые. Посему функции рассказчика расширяются. Он должен наблюдательным взглядом выделить «выламывающиеся» из законов вседневного быта, а значит, потенциально интересные мужицкие фигуры. Затем искусными вопросами, поддакиванием и лестью, как опытный следователь, восстановить картину происходящего. Не довольствуясь этим, рассказчик-«барин» привлекает посредников и сорассказчиков, среди которых центральное место принадлежит исправнику Шамаеву, впервые появляющемуся в этом цикле.

Клементий, Петр и Марфушка вызывают симпатии бóльшие, нежели дворянские герои. Критики и исследователи, единодушно отмечав-

шие этот факт, склонны объяснять его «большим запасом нравственных сил, избытком истинного чувства»1. Безусловно верное замечание акцентирует внимание не на причине, а на следствии. Для этого требуется «больший запас нравственных сил». Откуда такая патетика «чувства»? Крестьянскому персонажу заявить собственную волю несравненно сложнее, чем представителю интеллигентской среды. «Умней-

ший и талантливейший мужик неразрывно связан с исконными порядками и идеалами своей среды»2. Противоборствущие силы в этом случае безусловно сильнее. Бунт против судьбы – социальной и личной – нередко кончается трагедией и гибелью (вспомним заглавие «Горькая судьбина»). Неслучайно в двух произведениях противопоставлены истории Клементия, чья драма закончилась относительно благополучно,

иПетра, судьба которого завершилась каторгой. Да и участь Марфы, хотя та и не утопилась, подобно литературному прототипу – бедной Лизе – едва ли не назовем трагической.

Не менее значимую эволюцию мужицкие герои переживают в своем внутреннем мире. В нравственном смысле персонажи преодолевают

«запас… грубости и даже дикости»3, свойственных миропониманию мужика. Свидетельством не только страсти, но и возвышенного благородства становится грешная любовь «питерщика» к барышне. Клементий (неслучайно его имя в переводе с греческого значит «милостивый»), скопивший состояние по копейке, жалеет Палагею даже после того, как убедился в ее равнодушии и корысти, и преодолевает естественное желание отнять подаренные наряды. Ему они достались

1Лобов Л. П. Славянофильство и его литературные представители. Писемский // Славянские известия. 1905. № 7. С. 569.

2Иванов Ив. Писемский. Санкт-Петербург : Издание журнала «Мир Божий», 1898. С. 147.

3Там же.

114

Глава II. Три этапа сотрудничества с журналом «Отечественные записки»

дорогой ценой лжи и разорения, а ловкая барышня, скорее всего, принесет их в приданое «благородному» жениху. Петр убивает Пузича не от собственной накипевшей злости, но спасая бессловесного Матюшку от побоев. Марфуша до конца оберегает от заслуженной кары соблазнившего ее управителя. Неслучайно в центре сюжета каждого из произведений лежит преступление, совершенное главным героем невольно, в столкновении личных побуждений и обычая.

Внутреннюю ценность персонажей Писемский испытывает, даруя им детей. Клементий при всех его заблуждениях остается заботливым отцом. И если он вынес из своих злоключений урок, то в первую очередь пытается оградить сына и пристроить его в привычную колею: «Парнишку отдал в ученье к одному приятелю, по тому же малярному мастерству <…> если учить… на своих глазах, так либо перебалуешь, либо заколотишь…» (2, 243). Обратим внимание, что это финальные строки монолога питерщика – одно из последних сообщений всего повествования. Петр порывает с семьей ради беременной Катюшки, которую заставляют таскать бревна. Марфа отказывается подбросить незаконного «парнишечку», решив открыто нести свой позор.

Таким образом, творчески восприняв открытия «натуральной школы» 1840-х годов (изображение крестьянина в неразрывной связи со средой и обстоятельствами жизни) и более ранние (поэтизация

но при этом не оторвал своих героев от «почвы», которая их породила, и от случайностей, неизбежных в судьбе каждого человека.

2.3. Место романа «Тысяча душ» в творческой эволюции писателя и в идейном подъеме журнала

«Тысяча душ» – первый роман Писемского, знаменующий рубеж между малыми прозаическими жанрами раннего творчества (рассказ, повесть, новелла) и зрелым периодом, представленным крупными эпическими формами. (Исключение составляет цикл рассказов «Русские лгуны» (1865), напечатанных также в «Отечественных записках»).

Писатель осознавал новизну творческой задачи. «Тысяча душ» получает авторское определение «длинного романа»: «Начал новой и очень длинной, длинной роман» (декабрь 1853 года – А. Н. Майкову); «почти написал 1-ю часть длинного романа» (12 марта 1854 года – ему же); «написал 1-ю часть очень длинного романа» (в тот же день – Н. А. Некрасову); «пишу длинный роман…» (17 июня 1854 года – А. Н. Майкову); «в длиннейшем моем романе перевалился уж в третию часть» (26 июля 1856 года – А. Н. Островскому). Данный эпитет,

115

О. В. Тимашова. А. Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

как и синонимы «большой», «обширный», затем перейдет в авторские характеристики позднейших романов. Это свидетельствует о том, что

всознании писателя «Тысяча душ» начинала новый творческий этап1.

Вромане «Тысяча душ», задуманном в родовом сельце Раменье после поражения честного чиновника в «жизненной битве», не могли не отразиться горькие размышления о закономерности подобной отставки. Об этом свидетельствует письмо Майкову от 12 марта 1854 года, в котором приводится первое название готовящегося романа, исполненное скрытого сарказма и намекающее на появление контрастного автору героя, умеющего приспосабливаться к обстоятельствам и жизненным законам: «Умный человек» (Письма. С. 63). Мы полагаем, что мысль Писемского о необходимости теперь сосредоточиться на писательской карьере для прокормления семьи определила и «литературнокритическую» линию произведения, где, как планировал автор, «выведется Литтератор не по призванию, а из самолюбия» (Письма. С. 62).

Автобиографическое начало и ограниченность рамками личной судьбы героя вступили в противоречие с новым масштабом «сужета», охватом жизненных явлений. Неслучайно Писемский вымарывает камерное название «Умный человек» (Письма. С. 63).

По мере создания произведения настойчивее становятся жалобы автора на вынужденное уединение, в силу чего, как Писемский признавался Майкову 1 октября 1854 года, «длинной роман, которой я задумал, остановился <…> а насиловать себя боюсь» (Письма. С. 77). Сетования на отрыв от повседневности подтверждают нашу гипотезу о своеобразии таланта писателя. Типологическая полемичность Писемского нуждалась (в качестве творческого толчка) в личных наблюдениях за злободневными проблемами и их отражении в современной беллетристике. И если «крестьянскую» тему он мог созерцать воочию, сопоставляя с тем, что читал в приходивших в глушь журналах, проблемы литературные и общественные требовали непосредственного пребывания в гуще событий.

Визоляции Алексей Феофилактович мог нащупать только общие типологические черты центрального персонажа. Таковы неоднократно

1«В 1863 г. я… поместил в журнале “Русский вестник” свой большой роман “Взбаламученное море”… <…> В 1869 г. я напечатал в журнале “Заря” свой большой роман “Люди сороковых годов”…» – 14/26 окт. 1878 года В. Дерели (Письма. С. 391); «В 1863 г. я напечатал в “Русском вестнике” свой большой роман “Взбаламученное море” <…> В 1869 г. я напечатал в журнале “Заря” свой большой роман “Люди сороковых годов” и через два г.<ода> в журн.<але> “Беседа” тоже больш<ой> ром<ан> “В водовороте” <…> а в 1877 году напечатал в журнале “Пчела” тоже большой роман: “Мещане”» – 25 декабря 1878 года П. М. Дмитриеву (Письма. С. 399– 400).

116

Глава II. Три этапа сотрудничества с журналом «Отечественные записки»

цитируемые исследователями его размышления о «главной мысли романа», посвященного герою настоящего времени, а это время «практическое» (курсив автора. – О. Т.), законом которого являются «комфорт», «обеспечение… будущности своей и потомства своего» (Письма. С. 77–78). Но исследователями не отмечен в этом письме Майкову спор будущего автора с собою, вернее, с витающими в воздухе в пореформенную эпоху практико-экономическими идеями утилитаризма: «Стремление к карьере производит полезное трудолюбие, из частного… слагается общий Комфорт и так далее…» (Письма. С. 77–78). Эти утилитарные рассуждения капиталистического общества переносятся Писемским в морально-психологическую плоскость: «Но дело в том, что человеку, идущему… по этому пути, приходится убивать в себе самые благородные… справедливые требования сердца», вследствие чего, подводя жизненные итоги, «он видит, что стремился к пустякам… по всей прошедшей жизни подлец…!» (Письма. С. 77–78). Таким образом, уже с первых набросков будущего романа писатель ставит очередной злободневный для русского общества вопрос, в какой степени общественный прогресс требует и извиняет наличие морального компромисса.

Закономерно, что возобновление работы над романом совпадает с окончательным переселением писателя в Петербург. Здесь он погрузился в литературные сражения, обусловленные общественными переменами. Мы имеем в виду его борьбу с «обличительной» литературой, начало которой было положено «Губернскими очерками» М. Е. Салты- кова-Щедрина в журнале «Русский вестник» и повестью П. И. Мель- никова-Печерского «Медвежий угол». Популярность обличительного слова в пореформенной России заново поставила перед критикой вопрос о соотнесении художественного и злободневного в произведении искусства.

Действия и рассуждения Писемского в Петербурге показывают, что для него классические эстетические правила остаются незыблемыми. По приезде в столицу писатель принимает предложение стать соредактором обновленного журнала «Библиотека для чтения». Его письмо к А. Н. Островскому с изложением творческих задач и указанием на враждебных лиц и журналы не оставляет сомнений в программе Писемского начала 1860-х годов: «Раскрыть… свойства человеческие русского человека, которые “Русский вестник” окончательно у него отнял…» (Письма. С. 110), тогда как, по убеждению писателя, даже порокам нашего соотечественника свойственно «макбетовское величие, а не мелкое мошенничество» (Письма. С. 110). С общественной полемикой для него нерасторжимо связана полемика литературная: «Напомнить… естетические требования, без которых Литература… не может

117

О. В. Тимашова. А. Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

назваться Литературой – и Мельниковский донос (в “Медвежьем угле”) на инженера всё-таки не повесть» (Письма. С. 110).

Писемский сблизился с противниками «партии Щедрина»1, представленными как его друзьями по бывшей «молодой редакции» журнала «Москвитянин», так и приверженцами «эстетической критики», в первую очередь с А. В. Дружининым2.

***

Роман «Тысяча душ» был обещан писателем журналу Краевского еще в период костромской изоляции. В рекламных объявлениях «Об издании “Отечественных записок” в 1856-м году», продублированных в трех номерах журнала (1855. № 10–12), впервые прозвучала заявка на публикацию первого романа Писемского: «В следующем году, надеемся, бельлетристический отдел пополнится <…> заметными произведениями, из которых <…> можем обещать обширный роман А. Ф. Писемского под названием “Тысяча душ“»3 (курсив наш. – О. Т.). Опасения редакторов оказались не напрасны: произведение из-за цензурных придирок вышло спустя три года.

Эта задержка не ослабила связей между автором и журналом, хотя триумфальное возвращение Писемского в Петербург предоставило ему предложения от редакций других печатных изданий. В том, что Алексей Феофилактович – один из ведущих русских прозаиков, способный повысить известность любого издания, после появления рассказа «Плотничья артель», статьи о Гоголе редакторы не сомневаются. Некрасов с обидой пишет Григоровичу: «Он <Краевский> перебил у нас роман Писемского, находится от него в полном восторге…»4. Николай Алексеевич мотивировал этот выбор тем, что глава «Отечественных записок» решился на ловкую аферу и перекупил «Тысячу душ», заплатив дороже, чем мог предложить за роман «Современник». Но журнал Краевского на рубеже 1860-х претерпевает значительные

1«Партия Щедрина становится сильна <…> К этому направлению примыкает всё молодое, появляющееся… на смену господствовавшему до сих пор…» (Штакеншнейдер Е. А. Дневник и записки / под редакцией и комментарии И. Н. Розанова. Москва ; Ленинград : Асademia, 1934. С. 220–221).

2Именно А. В. Дружинина называет современница главой противодействующих : «В… “Библиотеке для чтения”, редактируемой Дружининым, намерение противодействовать мутному потоку, пробивающемуся, со Щедриным во главе, в литературу, и придать ей, не отступя от действительности, несколько более изящное направление» (Штакеншнейдер Е. А. Указ. соч. С. 221).

3Об издании «Отечественных записок» в 1856-м году // Отечественные записки. 1855. № 10. С. III.

4Переписка Н. А. Некрасова : в 2 томах. Москва : Художественная литература, 1987. Т. 1. С. 130.

118

Глава II. Три этапа сотрудничества с журналом «Отечественные записки»

изменения, сделавшие появление на его страницах романа «Тысяча душ» закономерным.

Бурная предреформенная эпоха сказалась на направлении журнала «Отечественные записки» осторожного Краевского. Достаточно сравнить редакционные объявления за 1855 и 1858 год. В объявлении «Об издании… в 1856-м году» Андрей Александрович провозглашал, что «публика так давно <…> привыкла к “Отечественным запискам”, так хорошо знает их, что говорить о их… характере, направлении, о месте, занимаемом ими в литературе – значило бы повторять <…> всем известное». Он и уклонялся от обсуждения острых программных вопросов, предпочитая оперировать фактами, так сказать, количественными: «По отделам Наук и Словесности <…> <мы> старались удовлетворить общую потребность современной публики, наполняя <…> отделы статьями известнейших русских писателей…».

В 1857–1858 годах чуткий редактор приходит к осознанию, что если «четыре года назад» читателей обслуживали «весьма немногие» издания, теперь «русская публика <…> приветствовала появление многих журналов». Расширился не только выбор – сместился вектор интересов читателя: «… общественные и ученые интересы <встали> наряду с литературными, если не выше их»1. Традиционная эклектичность журнала сыграла в данном случае на руку редакторам. Как напоминал Краевский в цитируемом нами здесь и далее программном объявлении «Об издании “Отечественных записок” в 1859 году», его журналу «слышались упреки за то, что он был не исключительно литературным, но ученым, “серьезным”»2. Таковым он и оставался, по убеждению редактора. Если относительно прошлого журнала Андрей Александрович, скорее всего, преувеличивал, то настоящее (1858–1861 годы) отвечало приведенной характеристике. Оправдывая ожидания читателя, «Отечественные записки» переносят акцент с «бельлетристики» на злободневные общественные вопросы. Ведущая накануне и во время преобразований «рубрика “Наша общественная жизнь”» «сделалась уже недостаточною»3. Самому животрепещущему из вопросов пришлось отвести постоянный раздел с исчерпывающим заглавием: «По вопросу об улучшении быта крестьян». Редактор обещал публике «не упускать из виду интересов чисто-литературных»4. Однако и здесь направление издания кардинально изменилось. Массовая беллетристика, бытовые очерки-рассказы и особенно пьесы переместились в раздел «Смесь».

1Об издании «Отечественных записок» в 1859-м году // Отечественные записки. 1858. № 10. С. IV.

2Там же.

3Там же. С. V.

4Там же.

119

О. В. Тимашова. А. Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

Достойно упоминания, во-первых, то, что среди них почти не было прежней «палочки-выручалочки» – многотомных английских и французских любовных романов. Во-вторых, даже беллетристика отныне затрагивала вопросы бытовых уродств – взяточничества, низкопоклонства, диких купеческих нравов. Такова пьеса бывшего члена «молодой редакции» журнала «Москвитянин» И. Ф. Горбунова, друга Писемского, о загулявшем почтенном купце. Она появилась под названием «Просто случай. Сцены из купеческого быта» и с исчерпывающим эпиграфом: «Седина в голову, а бес в ребро»1. Скорее всего, московский актер и драматург Горбунов попал в журнал «Отечественные записки» по протекции Писемского.

Что касается подлинно художественных произведений, редакция теперь руководствовалась правилом «лучше меньше…». Ею за немалую цену куплены два произведения русских авторов, сулившие серьезный читательский интерес, а не «соблазнительные приманки». Залогом успеха должны были служить известное имя писателей и, что немаловажно, их верность «Отечественным запискам» – «постоянно являлись на страницах нашего журнала»2: «Такие произведения, как романы г. Гончарова и г. Писемского… составят… капитальные приобретения нашей словесности 1858 и 1859 годов»3 Таким образом, Алексей Феофилактович оказался в компании другого писателя, который после публикации популярного прозаического цикла («Фрегат “Паллада”») решил доверить «Отечественным запискам» роман «Обломов». Оба, очевидно, симпатизировали умеренной позиции издания Краевского, отказавшегося от прежней умственной услужливости, но и не влезавшего в скандальную гущу полемики. Уже в октябре 1858 года (т. е. сразу после окончания публикации романа) редакция могла уверенно заявить, что «“Тысяча душ”… бесспорно, есть лучшее литературное явление 1858-го года»4. Такая же судьба ожидала «большой роман г. Гончарова (в трех частях): “Обломов”».

***

1Горбунов И. Ф. Просто случай. Сцены из купеческого быта // Отечественные записки. 1855. № 9. Отд. 6. С. 17–23.

2Действительно, произведения Писемского и Гончарова зачастую появлялись в журнале параллельно. Так, отрывок из путевых заметок Гончарова «Манила» (Фрегат «Паллада») вышел в том же номере, что и статья Писемского о Гоголе (ОЗ. 1855. № 10).

3Об издании «Отечественных записок» в 1859-м году // Отечественные записки. 1858. № 10. С. IV.

4Там же.

120