А.Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

Глава II. Три этапа сотрудничества с журналом «Отечественные записки»

условности ради спасения любимого: «Всё я раскрою, – продолжала она с… возрастающим жаром <…> я поеду по всем сенаторам. Прямо им скажу что я… полюбила этого человека, убежала к нему, вот они и мстят ему – весь этот чиновничий собор…» (7, 397–398). Беседы эпизодических лиц подтверждают, что Марья исполнила свою миссию: «Была у министра <…> отчеканивает всё дело…» (7, 399). В описание драматических событий вплетается, как всегда у Писемского, нотка мягкого юмора: «Выслушав солдата, Марья Николаевна <…> не знала, что ей делать; в голове ее всё перемешалось… Имшина отняли у нее <…> посадили в каземат… на студень… Что же это такое?» (7, 393).

Земной суд не смог убедить «бедную голубку» в виновности ее романтического рыцаря. В приговоре Марья подозревала – и справедливо – пристрастие судей. «Любовь сделала бедную женщину даже юристкою» (7, 397), – с юмором и в то же время с теплотой и сочувствием комментирует автор. Исследователи видели в этой реплике выражение одной «жестокой» иронии – и напрасно. Приводимые ею в разговоре со священником аргументы были бы приняты на любом беспристрастном судебном процессе: «Человек обвиняется или при собственном сознании, или при показании двух свидетелей; Александр Иванович… не сознается <…> а свидетели какие же? Лакей и Федоровна (служанка. – О. Т.). Они сами прикосновенны к делу. А если мать ее (девочки. – О. Т.) доносит, так она ничего не видала, и говорит <…> как женщина огорченная…» (7, 397). Возражение священника (в данном случае осуществляющего функции обвинителя): «В поле он мертвую-то свез… Зачем? Для чего?» – Марья Николаевна парирует с адвокатской убедительностью: «Но ведь он человек: мог перепугаться: подозрение прямо могло пасть на него <…> Они вывезли в поле труп и не спрятали… хорошенько, а бросили… – ну, за это и суди его как за нечаянный проступок, за неосторожность; но за это не каторга же!» (7, 397).

Убедить Марью смогли не юридические доводы, а несоответствие бытового поведения Имшина созданному ее воображением высокому идеалу. Она нашла в себе силы за романтическим обликом рассмотреть заурядного негодяя, пьяницу и убийцу. И, что еще важнее, нашла в себе силы порвать с ним:

«– Ничего; теперь все уж кончено. Я вас больше не люблю, а презираю, – проговорила она, вышла из этапа и… уехала обратно…» (7, 403–404).

Писемский видит в этом силу натуры. Упорствовать в заблуждениях, отрицая очевидное, по его убеждению, худший вариант самообмана. «Когда она любила, она не лгала, и ей честь делает, что не скрывала потом и того презрения, которое питала к тому же человеку. За будущее

151

О. В. Тимашова. А. Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

никто не может поручиться…» (7, 404). «Вечного» в жизни не бывает; натура человека гораздо сложнее и изменчивее – был убежден писатель. Сила духа героини проявилась, между прочим, и в том, что Марья Николаевна «даже полюбила впоследствии другого человека, гораздо более достойного, и полюбила с тем же пылом страсти» (7, 404).

Марья из очерка «Красавец» стала первым наброском положительной героини его позднего творчества. Она подготовила появление героини романа «В водовороте» революционерки Елены, которая «гово-

рила и поступала так, как думала и чувствовала!» (курсив автора. –

О. Т.) (6, 452).

***

В цикле Писемского мы имеем дело со строгой логикой развития исторического замысла – со стилизации средневековой сатирической повести о жадном монахе (очерк «Богатые лгуны и бедный»), исторического анекдота XVIII – начала XIX века («Кавалер…», «Друг царствующего дома») через разоблачение пасторального сентиментального повествования («Сантименталы») – писатель переходит к разоблачению следующей по времени романтической страсти.

Повествователь сосредоточивается на сцене объяснения, утрируя романтические штампы, как в предыдущем очерке – сантиментальный «пастушеский» быт: «Искания со стороны Имшина были… непродолжительны: <…> в один из безумно шумных… маскарадов они както очутились вдвоем <…> У Имшина случайно поднялся рукав фрака

иоказалось, что на руке у него был надет браслет.

–Это у вас браслет? – спросила председательша, сгораемая какимто внутренним огнем. <…> Женщины?

–Да.

–И дорог вам по воспоминанию?

–Очень.

Председательша надулась.

–Хотите, я его сниму для вас?…

–Для меня?

–Да! Если только вы полюбите меня за это <…>» Имшин снял браслет и подал его председательше.

–Я не имею на него прав…

–В таком случае, я его выброшу в окно.

И Имшин встал, отворил форточку… выбросил в нее браслет. Внутренний огонь председательши выступил у ней на личико,

осветил ее глазки, которые горели, как два черные агата» (7, 384). «Вторичность», утрированность подобной сцены очевидна.

Вспомним аналогичную завязку, мотивированную опознанием

152

Глава II. Три этапа сотрудничества с журналом «Отечественные записки»

браслета, в повести «Испытание» А. А. Бестужева-Марлинского, где ею мотивируется встреча Алины и Стрелинского.

***

Писемский не смог завершить цикл так, как первоначально задумал, из-за цензурных препятствий. Тем не менее ошибочно утверждать, что ни один из очерков, чье содержание более близко современности, нежели «Сантименталы» или романтики («Красавец»), не был создан.

Мы полагаем, в уголовном деле Александра Ивановича Имшина («Красавец») нашли отражение факты жизни писателя-романтика Александра Александровича Бестужева-Марлинского: «Случилось это в Дербенте в феврале 1834 г. К нему (Бестужеву-Марлинскому. – О. Т.)… ходила за шитьем на квартиру девушка – унтер-офицерская дочь Ольга Нестерцова. <…> Девица вела себя… очень весело, бросалась на кровать, “резвилась” на ней, прыгала на подушки. Под подушкой у Бестужева всегда лежал заряженный пистолет и кинжал – на всякий случай <…> когда Нестерцова бросилась на подушку, пистолет <…> выстрелил и ранил несчастную девушку в плечо, так что

пуля прошла внутрь груди. <…> Она <…> умерла от излияния крови в легкие»1.

Сцена дается в изложении Бестужева – единственного очевидца, в том числе сомнительное объяснение поведения Александра Александровича: «На крик… Бестужев бросился к свече, но уронил свечу и побежал вниз за светом»2. Решающим аргументом в пользу невиновности декабриста стало для биографа признание пострадавшей: «Когда раненая пришла в себя, она рассказала всё, подтверждала, что во всем этом несчастии Бестужев виноват не был»3. Однако Писемский примыкал к другой (весьма многочисленной) группе скептиков, которые усмотрели в поведении Марлинского злой умысел. Сам Котляревский вынужден констатировать, что «обвинение (Бестужева. – О. Т.) было правдоподобно», «дело, конечно, темное»4. Исследователь также вынужден был признать наличие вины, пусть и невольной, Бестужева: «Судьба рассчиталась с ним сразу и жестоко за все его донжуанства…»5.

1Котляревский Н. Декабристы кн. А. И. Одоевский и А. А. Бестужев-Марлинский. Их жизнь и литературная деятельность. Санкт-Петербург : Типография М. М. Стасю-

левича, 1907. С. 183–184.

2Там же. С. 183.

3Там же. С. 183–184.

4Там же. С. 181.

5Там же.

153

О. В. Тимашова. А. Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

Даже симпатизирующий своему герою Котляревский считал, что своим поведением с женщинами в глухих гарнизонах сочинитель «обнаруживал свое родство с разочарованными типами»1, им же описанными. Такое поведение представляло для исследователя загадку. Тем более странным это показалось прямолинейному Писемскому, который усмотрел в двойственном поведении мыслящего страдальца ложь, коварство и нравственную нечистоплотность.

Писатель-декабрист сгинул во время одной из стычек с горцами, так что даже тела его не нашли. Писемский жестоко пародирует мнимый героизм и возможность подобной бесследной кончины в своем очерке, героя которого «в Сибири», «арестанты, за… буйный характер, бросили живым в саловаренный котел» (7, 404).

Подробности того, как преступник при помощи слуг спрятал тело убитой девушки в поле за городом, напоминали современникам другое нашумевшее в 1850 году дело, связанное с именем драматурга А. И. Сухово-Кобылина и его любовницы Луизы Симон-Деманш: «Ее труп с… следами насильственной смерти был обнаружен 9 ноября

вснегу, недалеко от дороги, за Пресненской заставой»2. Как отмечают биографы драматурга, «вопрос, был или не был Сухово-Кобылин непо-

средственным участником убийства или знал о нем, и сейчас окончательно не решен…»3.

Писемский, видимо, был убежден в виновности этого отпрыска древнего рода. Он отметил дух скандальности, окруживший это гром-

кое дело: «Убийство Симон-Деманш и причастность к нему Сухово-Ко- былина стали предметом… обсуждения в… обществе»4, тем более что

внем, помимо убитой дамы полусвета, фигурировало представительница высшего общества Надежда Нарышкина (во втором браке графиня де-Морни, в третьем – Дюма). У Писемского ей соотвтетсвует Марья Корбиева). В очерке Писемского «Красавец» нашли отражение перипетии этого процесса начиная с компрометации прислуги и заканчивая попытками семьи подсудимого спасти его: «Несмотря на энергичные

хлопоты, на огромные денежные затраты Сухово-Кобылина, дело тянулось в течение семи лет…»5.

Наконец, в очерке «Красавец» нашла отражение картина суда над еще одним видным представителем литературной жизни России.

1Там же. С. 205.

2«Странная судьба…» (Из дневников А. В. Сухово-Кобылина) / публикация и комментарии Н. Б. Волковой // Встречи с прошлым : сборник материалов ЦГАЛИ СССР.

Москва, 1987. Вып. 3. С. 21.

3Там же. С. 21.

4Там же. С. 22.

5Там же. С. 27.

154

Глава II. Три этапа сотрудничества с журналом «Отечественные записки»

В сцене лишения Имшина гражданских прав легко увидеть воссоздание картины гражданской казни Н. Г. Чернышевского. Автор очерка точно указывает дату: «19 мая 184… было довольно памятно для города П. В этот день <…> Имшина лишали прав состояния». Число указано точно, в записи года легко увидеть цифровой перевертыш (184… вместо 1864). Писемский точно воссоздает атмосферу всеобщего интереса, которую вызвало в обществе редкое зрелище: «В окнах… видны были головы женщин, детей и мужчин; на тротуарах валила целая масса народу, а с нижней части города, из-под горы, валила еще целая толпа зевак» (7, 399)1. В изложении Писемского нашла отражение деталь, упоминаемая всеми мемуаристами, – венок, брошенный осужденному2: «Из одного очень высокого дома из окна упал к нему (осужденному. – О. Т.) венок» (7, 399). Но внимание Писемский сосредоточивает на описании душевного состояния подсудимого: «Дурно с преступником в самом деле не было. Приговор он выслушал с опущенными в землю глазами, и только когда палач переломил над его головой шпагу и стал… надевать арестантский кафтан, он только поморщивался и делал насмешливую гримасу, а затем… преспокойно уселся снова на лавочку» (7, 400).

***

Ироническая констатация «дурно с преступником… не было» (7, 400) подчеркивает отсутствие чувства вины и раскаяния, что отличало и других литераторов, замешанных в громких делах. В этих процессах, происходивших с завидной регулярностью, Писемский усмотрел тенденцию абсолютного авторитета писателя в России – он выше всех моральных норм, предусмотренных для грубой толпы.

с пафосом восклицает: «Но как ошибся бы тот, кто… подумал бы, что жажда наслаждения и веселья оттеснила в его (Бестужева. – О. Т.) душе… серьезные думы и чувства. <…> Если он так неистовствовал в своих амурах, то, кто знает, быть может этот неудержимый порыв любви был последней вспышкой сильного сердца…»3.

Писемский, хранитель «полуисчезнувшей культуры» Древней Руси, требовавшей от литератора сакральной чистоты, не мог согласиться

1Короленко В. Г. Гражданская казнь Чернышевского (по рассказцу очевидца) // Короленко В. Г. Собрание сочинений : в 10 томах. Москва : Художественная литература, 1953–1956. С. 183.

2Там же.

3Котляревский Н. Указ. соч. С. 106–107.

155

О. В. Тимашова. А. Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

с этим официально признанным лицемерием, двойными нравственными стандартами в отношении писателей. Недаром в романе «Люди сороковых годов» (1869) он вспомнил басню И. А. Крылова «Сочинитель и разбойник» – о священном долге «сочинителя», несущего нравственную ответственность за состояние общественной морали. Но он сознавал, что такое поведение стимулируется отношением общества, склонного оправдывать «гения».

Анализ цикла «Русские лгуны» показывает, что нравственная позиция зрелого Писемского осталась неизменной. Он использует прием, который представил в фельетонах «Мысли, чувства, воззрения, наружность и краткая биография статского советника Салатушки» (1861). Писатель бичевал под маской глуповатого, но искреннего «Салатушки» модные увлечения общества (воскресные школы). В повальном стремлении к просвещению народа ему виделись те же скрытые пороки поколения – лицемерное желание прослыть демократами и не отстать от других, от общества. Фельетон был встречен ожесточенными обвинениями, и в следующем выступлении от лица «старой фельетонной крысы» Никиты Безрылова (1862) в качестве источников общественного лицемерия Писемский вывел современных ему писателей. Русские литераторы искренне убеждены в своем священном праве поучать читателя, обманывая сами себя относительно собственных значительных пороков (пристрастия к деньгам, непризнания незаконных детей

ит. п.). Этот злополучный фельетон стоил Писемскому громкого скандала и вечного отлучения от литературы. Мало кто обратил внимание на то, что в числе разоблачаемых писатель вывел и сурово обвинил

исебя (в пьянстве).

Последний по времени прозаический цикл Писемского был создан в 1864–1865 годах, уже после появления антинигилистического романа «Взбаламученное море» и скандальной истории с фельетонами «Салатушки» и «Безрылова», испортивших ему репутацию в литературе и вынудивших писателя отказаться от активной деятельности и переехать в Москву. Видимо, желание парировать обвинения критики в измене демократическим идеалам и доказать, что его взгляды и приемы остались прежними, породило в цикле «Русские лгуны» такой отмеченный нами феномен, как «возвращение» к популярным героям (Ступицын, Мамилова, Шамаев). Возможно также, что писатель сознательно подводит итог большому периоду творчества, обозначая грани мастерства – создание узнаваемых жизненных типов, живых бытовых сценок, умение обнаружить в них фундаментальные нравственные проблемы современности.

В то же время цикл «Русские лгуны» призван, по мысли его автора, продолжить полемику с идеологией и эстетикой радикальных

156

Глава II. Три этапа сотрудничества с журналом «Отечественные записки»

кругов русского общества по вопросу о деятелях современных реформ. Психологическая неглубокость в обрисовке характеров персонажей, очерковый характер повествования и публицистическая острота сближают его с фельетонными циклами Писемского, написанными им ранее, в начале 1860-х годов, под масками «статского советника Салатушки» и «старой фельетонной клячи Никиты Безрылова».

Произведение о современных лгунах можно считать рубежным, переходным к позднему творчеству Писемского. Цикл «Русские лгуны» предвосхищает появление так называемых памфлетных (П. В. Анненков) его пьес о злободневных лицах и явлениях своего времени, времени «поклонения золотому тельцу» – «Ваал», «Финансовый гений», «Просвещенное время» и др.

157

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Итак, два обстоятельства необходимо учитывать исследователю, чтобы объяснить трагизм творческой судьбы Писемского, понять глубинные причины того, что «современники его недолюбливали, а историки литературы не обращали на его судьбу и творчество достойного внимания»1. Одно из этих обстоятельств носит личностно-биографи- ческий характер. Официальный запрет публикации дебютной повести «Виновата ли она?» (другое название – «Боярщина»), созданной Писемским во второй половине 1840-х годов и «прихлопнутой»2, по экспрессивному выражению ее автора, цензурой, задержал вступление писателя в литературу. Так, И. С. Тургенев в статье «Памяти Белинского» (1869) посетовал на преждевременную смерть ведущего критика 1840-х годов, не успевшего увидеть новые таланты: «Как бы порадовался он силе Островского, юмору Писемского…»3. Тургенев имел в виду черты не только таланта последнего из названных авторов, но и его нравственного облика, не получившие должного развития в связи с кончиной критика.

Отдалением от лиц и идеалов своего поколения4 долгое время мотивировалось второе обстоятельство, оттолкнувшее от писателя нравственно взыскательных современников, – своеобразие его журнальной биографии. Писемский сотрудничал, порой параллельно, с периодическими изданиями, имеющими разные программы и общественные настроения («Москвитянин», «Современник» «Отечественные запис-

ки»)5.

1Балуев А. Б. С. М. Писемский – журналист. [Рецензия] // Новое литературное обозрение. 2003. № 64.

2Писемский А. Ф. Собрание сочинений : в 9 томах / вступительная статья и примечания М. П. Еремина. Москва : Правда, 1959. Т. 1. С. 479.

3Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем. Москва : Наука, 1978–1983. Т. 14. С. 57.

4См.: Иванов И. Писемский. Санкт-Петербург : Мир Божий, 1898. С. 5 и далее 5См.: Измайлов Н. Предисловие // Тургенев и круг «Современника». 1847–1861.

Москва ; Ленинград : Academia, 1931. С. XXVI.

158

Заключение

Период вынужденного накопления сил в 1840-х годах дал Писемскому и ряд преимуществ. Ко времени появления его первой, опубликованной в журнале «Москвитянин» повести «Тюфяк» (1850) он занял в литературе уникальное положение. Оно определялось, с одной стороны, востребованностью журналами свежего автора, с другой – настороженным отношением критики к таланту, не укладывающемуся

всложившиеся идейно-поэтические, жанровые, стилистические рамки.

Кэтому времени «натуральная школа» сороковых годов, по убеждению многих критиков, подошла к кризису. Виной, по мнению А. В. Дружинина, стали насаждаемые ею штампы «дидактического»1 (т. е. социально заостренного) искусства: «Для… чиновника имелся свой рецепт, для мужика свой… Отклониться от общепринятых рецептов… была своего рода ересь»2 (курсив наш. – О. Т.). Называя имена новых «деятелей, смело вставших в разлад с критикой гоголевского периода нашей литературы», «писателей, достойных зваться… представителями… чистого и независимого творчества»3, Дружинин указывал в первую очередь на Писемского, а также на Л. Толстого и А. Н. Островского – другого сотрудника журнала «Москвитянин». А ведущий критик журнала «Москвитянин» Ап. Григорьев раскрыл в произведениях Писемского сознательный протест против «болезненного бреда писателей натуральной школы»4. Приведенные критические отзывы свидетельствуют, что выбор из множества журнальных предложений в пользу «Москвитянина» начинающий автор Писемский сделал сознательно и по идеологическим соображениям.

Н. Г. Чернышевский, не рискуя открыто оспаривать популярность писателя у широкой публики, предпочел зачислить его в свой лагерь и объявить Писемского крупным дарованием «гоголевского» литературного направления: «Каждому, знакомому с ходом русской беллетристики, известно, что никаких перемен в ее направлении г. Писемский не производил… и литература… шла одним путем, – тем путем, который проложил Гоголь»5.

Необходимость возращения Писемского, особенно раннего этапа,

вкруг центральных авторов современного ему литературного процесса

1Дружинин А. В. Прекрасное и вечное : сборник статей. Москва : Художественная литература, 1988. С. 257.

2Там же.

3Там же.

4Григорьев Ап. Литературная критика. Москва : Художественная литература, 1967.

С. 72.

5Чернышевский Н. Г. Очерки из крестьянского быта А. Ф. Писемского // Современ-

ник. 1857. Т. III. С. 138.

159

О. В. Тимашова. А. Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

может быть мотивирована тем, что творчество Писемского в 1850-х годах фактически оказалось на острие литературных споров о генетических корнях, сущности, жизнеспособности и необходимости продолжения «гоголевского» литературного направления («натуральная школа»).

Эстетическая оценка Чернышевского, как и его стратегия по привлечению Писемского в близкие по духу издания, были реализованы, как мы увидели, журналом «Современник». Но не только явные и скрытые стратегии ведущих изданий по привлечению талантливого автора следует иметь в виду при изучении раннего этапа творческой биографии Писемского. Процесс становления идейно-творческой поэтики у Писемского, как у любого художника, не носил линейного характера. Он изобиловал кризисами, разочарованием в одних эстетических идеалах и попытками вернуться к отвергнутым прежде. Следует учитывать также, что программы журналов, с которыми писатель сотрудничал

вразные периоды своего становления, также подвергались идейной трансформации. Мы увидели, что сотрудничество в каждом из журналов совпадает с периодами становления индивидуальной поэтики писателя, с его духовными метаниями и, к сожалению, жестко корректируется цензурными запретами.

Писатель, лишившийся своевременного дебюта вследствие официальных запретов, не переставал мечтать о публикации своих первых произведений. С ослаблением цензурного гнета к концу 1850-х годов такая возможность представилась. Юношеские увлечения студенческой поры, под влиянием которых написаны были первые произведения, не сделались чуждыми автору в следующий период творчества. Этим можно объяснить его приход в журнал «Современник».

Ученые считают, что первые повести Писемского объединяет центральная для раннего творчества писателя тема «утраченных иллюзий»1 и выдвигает на место центрального персонажа молодого героя, носителя данных иллюзий. Мы полагаем, что неизменной константой с точки зрения духовных исканий и сюжетного движения для писателя является образ страдающей образованной женщины (Нина, Вера Павловна, Лидия). Выданная замуж, чтобы поправить дела семьи, она гибнет

вдворянском мелкопоместном кругу, где сохранились дикие «боярские» нравы, причем общество убеждено, что «виновата она». В каждом произведении действует благородный молодой человек (рассказчики в повестях «Нина» и «Виновата ли она?», Шамилов и Карелин

вповести «Богатый жених»). Однако все эти персонажи оказываются

1Могилянский А. П. Писемский. Жизнь и творчество. Ленинград : ЛИО «Редактор», 1991. С. 21.

160