А.Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

Глава I. Место произведений Писемского в «Современнике»

суд и обвинение, но… я все-таки хочу обратиться к тебе, мой беспристрастный читатель <…> которому я … не утаив ничего, рассказал эту простую повесть, реши и скажи, положа руку на сердце: виновата ли она?» (курсив автора. – О. Т.). В позднейших редакциях повести это обращение сокращено: «Лида сама произнесла над собой

При сопоставлении «Виновата ли она?» с повестью «Нина» и другими ранними произведениями бросается в глаза, что образ героя-рас- сказчика конкретизирован. Это не просто молодой человек на пороге жизни, он студент выпускного курса Московского университета (факт как принципиально важный отмечен специальной сноской на первой странице).

Завязка сюжета мотивирована одиночеством героя-рассказчика, оставшегося провинциалом в многолюдном городе: «Я жил один,

к рассказчику (первому встреченному на улице студенту) с просьбой подготовить его в университет и – удивительное дело! – именно по математике. Несовершенство завязки снова подталкивает к выводу, что «Виновата ли она?» можно считать одним из ранних произведений Писемского.

Рассказчик мотивирует свое восторженноее согласие «желанием учить, передавать… убеждения» (1, 214). Подобное мессианское начало было свойственно духу 1830–1840-х годов, распространенному в первую очередь среди университетских выпускников. Так проповедовали Герцен и его юная кузина1, так завязались отношения Щедрина и Елизаветы Аполлоновны, его юной супруги2. Но с годами писатель убедился в присутствии житейского, бытового расчета даже в возвышенном поступке. Позднейшие редакции свидетельствуют, что благородные намерения рассказчика укрепляются благодаря оговоренной им оплате: «Обыкновенная цена – рубль серебром» (1, 215).

Дальнейшие перипетии сюжета строятся на оппозиции «учитель – ученик». Эта пара в данном случае неустойчива: педагог и подопечный

1«Герцен не чужд романтическому мессианизму в быту – это явление эпохальное, закономерно вытекавшее из всей философии жизнетворчества <…> У Наташи Захарьиной также есть свои прозелиты» // Гинзбург Л. Я. О психологической прозе. Ленинград : Художественная литература, 1977. С. 55.

2См.: Макашин С. А. Салтыков-Щедрин. Последние годы. 1875–1889 : Биография. Москва : Художественная литература, 1989. С. 405–406.

21

О. В. Тимашова. А. Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

то меняются местами, то выступают единым фронтом против окружающего пошлого мирка. Неопытные в быту молодые люди терпят закономерное поражение вопреки восклицанию просвещенного, верящего в силу разума рассказчика: «Боже мой! Неужели мы с Леонидом не успеем разбить <…> козней?» (1, 22). При этом юный Писемский намечает не только традиционный, не только духовный конфликт, но и гендерный. Логический ум рассказчика и Леонида оказывается бессильным перед напором эмоционального, далекого от моральной оценки своих поступков мира героинь повести.

***

Знакомство с обедневшим родом Ваньковских, к которому принадлежит ученик Леонид, реализует мечту рассказчика быть обласканным теплом семейного дома. Учитель в дворянском семействе входил в домашний круг, хотя и на вторых ролях, что давало ему возможность свободно общаться с женой / дочерью хозяина. Это позволяет включить любовный сюжет Писемского в европейскую культурную традицию, идущую от «Юлии, или Новой Элоизы» Ж. Ж. Руссо до романа «Красное и черное» Стендаля, а впоследствии романа «Что делать?» Чернышевского (просветительская деятельность Лопухова в доме Розальских)1.

У Леонида есть прелестная сестра Лидия, которая носит столь же маркированное для эпохи романтизма имя, как и в другой повести (Нина). В сцене любовного объяснения с героем-рассказчиком девушка сидит за вышиванием. Этот мотив снова сближает повесть «Виновата ли она?» с повестью «Нина», эпиграф которой взят из стихотворения А. С. Пушкина «Признание. К А. И. Осиповой» («Когда за пяльцами прилежно…»). Но любовный сюжет запрещенной повести «Виновата ли она?» связан не только с пушкинской романтической традицией, но и со злободневной «жоржзандистской» проблематикой. Женское занятие служит предлогом для рассуждений о различии полов, об ущемлении женщины в обществе:

«– Надобно иметь истинно женское терпение, чтобы всё это вышить…

– Хорошо, если бы женщины должны были иметь терпение только вышивать подушки. <…> – Мужчинам? О, нет! <…> Они могут быть, чем хотят, а мы бываем тем, чем нам велят <…> Может ли, например, женщина выйти или не выйти замуж? <…> Не может, потому что

1Паперно И. Учитель // Паперно И. Семиотика поведения. Николай Чернышевский – человек эпохи реализма / перевод с английского Т. Я. Казачинской. Москва : Новое литературное обозрение, 1996. С. 82–84.

22

Глава I. Место произведений Писемского в «Современнике»

над ней… станут смеяться, назовут старою девушкою… родные будут сердиться, тяготиться…» (1, 222–223). Сниженный вариант подобной сцены мы видим во второй части повести, в беседе между светским фатом Курдюмовым и девицей Надиной, что подчеркивает обсуждаемость темы «эмансипации» в широких кругах общества.

В подтекст повести помимо пушкинских традиций молодой автор вводит понятные современникам мотивы романа И. В. Гёте «Вильгельм Мейстер», историю обреченной судьбою скиталицы Миньоны. Вспомнить Миньону и ее спутника, старого арфиста, заставляет читателя вышивка Лидии: «Старик с седою бородою, с арфою в руках, возле него <…> собака». – Скорее всего Писемский имел в виду импровизацию: «Кто одиночеством любим, / Ах! Быть один тот смог; / Любовь одним и жизнь иным / Ему – удел тревог <…> / Затворник ждет тревог, / Затворник ищет мук…!»1. Или другую песню, спетую арфистом совместно с Миньоной «свободным дуэтом, с задушевнейшим выражением»: «Лишь кто с тоской знаком, – / Знал муки эти! / Одна, всему кругом / Чужда на свете…»2.

Обе они намекают, что одинокая сирота Лидия восприняла стоическую философию Гёте: «Ты <…> счастливец, если сумел найти <…> занятие и развлечение в одиночестве и, всюду будучи чужим, в сердце своем обрести приятнейшее общество»3.

***

Рассказчик и Леонид привлекают сердца романтической внешностью («Лицо <Леонида> выразительно и с глубоким оттенком меланхолии» (1, 214)) и редкой чистотою сердца, которая неотразимо воздействует на людей всех сословий. К ним испытывает симпатию горничная Аннушка, им стремится понравиться светский фат Курдюмов. Даже супруг Лиды Марасеев не сомневается в чистоте отношений своей жены с рассказчиком: «Нет, вы, пожалуйста, не уходите, я вас люблю <…>; а этот Курдюмов – вот он у меня где <…> Мне и об вас тоже говорят, я не верю» (1, 268). Духовная высота служит героям своеобразной броней, так что отрицательные персонажи не дерзают бросить им вызов (Курдюмов до последнего уклоняется от дуэли).

Источником «меланхолии» Леонида явились запутанные материальные дела осиротевшей семьи и необходимость выдать Лидию

1Гёте И. В. Годы учения Вильгельма Мейстера // Гёте И. В. Собрание сочинений :

в13 томах / под редакцией А. В. Луначарского и И. Н. Розанова. Москва : Гослитиздат, 1935. С. 243.

2Там же.

3Там же. С. 245.

23

О. В. Тимашова. А. Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

за главного заимодавца. «Мотивировка зла характером воспитания, семейным гнетом, принудительным браком, преследующим цель поправить финансовое положение семьи, – излюбленные мотивы натуральной школы»1. Но в этой ранней повести начинают звучать ноты, определяющие оригинальность поэтики Писемского, – переход от разоблачения среды к обвинению героя. Выясняется, что долг не так уж и велик, что мужчина распутал бы сложный клубок имущественных дел. Леонид становится виновником страданий сестры из-за своей неспособностью к действию:

«– А разве у вас долги есть? <…> Сколько же?

–Тысяч триста серебром.

–<…> А состояние велико ли?

–Около тысячи душ.

–Состояние прекрасное. <…> Поэтому теперь лежит обязанность на вас устроить <…> дела.

–А что я такое? Мальчишка, да и по характеру один из тех пустейших людей, которые ни на что не годны» (1, 228–229).

***

Вповести «Виновата ли она?» на рубеже двух частей происходит разрешение предшествовавшего конфликта: Лида вопреки ее воле

ипротестам молодых друзей объявлена невестой пьяницы Марасеева. Но здесь же намечается завязка следующего: на ужине в честь помолвки появляется очаровательный Курдюмов.

Вэтот кульминационный эпизод первой части повести Писемский счел необходимым ввести смеховую струю, описывая гостей Марасеева: «У… дамы… на лице было до осьми бородавок;… девица была до того худа, что у ней, между… спиною и спинкою платья имелся… промежуток, как будто бы спина была выдолблена» (1, 247). В духе раёшных прибауток дается характеристика обращения гостей с женихом:

«Дама с бородавками именовала его племянником, худощавая девица – кузеном… чиновник – сватом, господин, осматривавший ценные вещи, – братом» (1, 248). Такого рода авторские отступления в ранних повестях Могилянский считает неудачными, «балаганными»2 и даже предлагает на основе их наличия (или отсутствия) разделять раннее творчество Писемского на два этапа – первые неудавшиеся произведения и дальнейшие зрелые. На самом деле такого рода комические сценки присутствуют во всех повестях, хотя функции их меняются.

1Манн Ю. В. Писемский // Развитие реализма в русской литературе. Москва ; Ленинград : Издательство Академии наук СССР. Т. 1. Ч. 2. С. 283.

2Могилянский А. П. Указ. соч. С. 27–28.

24

Глава I. Место произведений Писемского в «Современнике»

Гоголевские традиции комической гиперболизации при изображении типов порочных, «мертвых» в данном случае несомненны. Мучения Лидии многократно усилены бесцеремонными и манерными приставаниями новой «родни». Комическое начало в данной ситуации призвано усилить трагизм духовного одиночества героини; беспомощность оттеняет высоту натуры положительного персонажа.

***

В первой части повести «Виновата ли она?» благородный рассказчик принимает благородное решение сблизиться с женихом любимой девушки Иваном Кузьмичом Марасеевым. Это стремление во второй части дублируется его желанием подружиться с соперником – Курдюмовым. Писемский отрабатывает важный для натуральной школы прием показа характера через интерьер, отражающий духовную ценность персонажа. Описание интерьеров в дебютной повести Писемского еще предельно скупо, однозначно и иллюстрирует наблюдения рассказчика. Интерьеры жениха и возлюбленного, несмотря на контрастность вкусов их владельцев, подтверждают невозможность стать здесь счастливой для интеллигентной Лидии. Будущий муж Марасеев дом выбрал «с большими удобствами для лошадей, чем для себя». Напротив, Курдюмов, франт, подвизающийся во всех искусствах («какой-то всеобщий художник»), обставил дачу как «модный магазин»: «Видеть столько <…> пустяков <…> в квартире мужчины <…> признак мелочности»

(1, 269).

Со сменой жилища связаны для Писемского этапы в жизни героя. После уютного дома, созданного стараниями жены, Иван Кузьмич вновь поселяется в задних комнатах сомнительного магазина. Читателя не оставляет ощущение неизбежного и внутренне комфортного для персонажа возвращения «на круги своя». Три последовательных визита рассказчика в обиталище Марасеева / Марасеевых застают этого жениха и мужа героини во все более плачевном состоянии, оправдывая опасения врача относительно неизбежной «водяной» болезни.

Но нравственный мир Марасеева не исчерпывается бытовым окружением. В нем есть что-то от «амбиции» героев Достоевского, он болезненно чувствует духовное превосходство Ваньковских и молодых людей. Драма старого мужа приоткрывается в его пьяном лепете: «Я хоть и дурак, а знаю, кто в вас влюблен; я только молчу, у меня всё тут – на сердце» (1, 268). Иван Кузьмич способен прозреть истоки трагедии в их духовной несовместимости: «Я ведь дурак, у меня жена очень умна» (1, 269). Алкоголь для него, как впоследствии для Бешметева, героя повести «Тюфяк», становится способом самоубийства: «Я хоть сейчас умру; не хочу жить, а хочу умереть» (1, 268).

25

О. В. Тимашова. А. Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

***

В первой части повести «Виновата ли она?» герои хлопотали, чтобы не допустить брака Лидии с Марасеевым, во второй рассказчик

иЛеонид стремятся предотвратить еще более скандальный развод. Вновь их оторванные от понимания сложности жизни попытки обречены на провал. Ситуация иллюстрирует мудрость «местной поговорки»: «Семейные дела судить очень трудно и даже невозможно!», – фигурирующей в качестве эпиграфа к повести «Тюфяк»

(1850).

Наивной выглядит рекомендация рассказчика Лидии – перевоспитать мужа суровыми мерами: «Против подобных людей надобно употреблять грубые средства» (1, 264). В восклицании Лиды: «Как же удержать человека, когда он хочет что-нибудь сделать!» (1, 264), – отразилась убежденность писателя в невозможности изменить сформировавшуюся личность. Категоричное суждение рассказчика о супруге Лидии: «Злой и низкий человек, больше ничего», – парируется жертвой Ивана Кузьмича: «Когда не пьян, совсем другой; просит, чтобы… забыла, целует руки, часа по два на коленях стоит…» (1, 264).

Вторгаясь в отношения Лиды с возлюбленным, рассказчик во второй части обнаруживает черты скептика, слабо мотивированные в первой повести, где он представал романтическим юношей. Но внезапно проявившийся житейский цинизм позволяет рассказчику раскрыть замыслы отрицательных персонажей. Он грубо обнажает перед «madame Марасеевой» подоплеку забот о ней Курдюмова: «“Вы несчастливы, быть вашим утешителем приятно, и <…> можно достигнуть <…> цели”. – Лидия с несвойственной ей резкостью обрывает советчика: “Довольно, кончимте <…> разговор”» (1, 266). В трактовке Писемского цинизм предстает противоположной романтизму крайностью. Устами Лидии автор формулирует протест против подобного скепсиса: «И без того в жизни много горького, а что ж будет, если… не станешь верить

иникого не будешь любить?» (1, 266).

Узнав о разоблачении своего романа, Курдюмов предлагает Лидии побег за границу. При анализе оценок близкого авторской точке зрения рассказчика можно проследить противоречивость в осмыслении темы «эмансипации», преследовавшую Писемского на протяжении жизни: если незамужней девушке позволительна «жоржзандистская» свобода, то для замужней женщины подразумеваются строгие требования. Лида отвергает возможность побега, сулящего ей свободу, но с клеймом

26

Глава I. Место произведений Писемского в «Современнике»

«потерянной женщины»: «Пусть он <муж>… будет каждый день меня терзать, я… хочу с ним жить» (1, 281). Рассказчик подтверждает: «Крест ваш тяжел, но вы его взяли и несите» (1, 281).

Кульминационный разговор рассказчика и Лидии в повести Писемского обнаруживает удивительную перекличку с создававшеюся параллельно за границей мемуарной эпопеей «Былое и думы» А. И. Герцена – сценой «катастрофического объяснения» автобиографического героя1 с изменившей женой. У Писемского, как и у Герцена, переживания рассказчика находят «внешнее выражение»2 через его жесты и движения. Оба рассказчика проходят путь от суровости до жалости к страдающей женщине: «Будь она… во сто раз виновнее, я не в состоянии быть… судьею и буду… помогать ей…» (2, 280).

Но при общности темы и близости некоторых художественных приемов обнажается противоположность мировоззрения писателей. Свое милосердие Герцен мотивирует позицией жоржзандиста, борьбой с «“христианскими призраками” старого мира»3. Писемский, напротив, утверждает неизменность христианских ценностей, его сюжет может рассматриваться как новое воплощение библейской притчи

ораскаявшейся грешнице.

Вситуациях развязки у Писемского имя Божье начинает звучать все громче. Узнав о смертельном ранении друга на дуэли с Курдюмовым, рассказчик восклицает: «Да будет святая воля Бога!…» (1, 289). В журнальной редакции главный герой накануне дуэли впервые ощущает потребность в Вере: «Леонид стоял на коленях и молился. <…> Я знал, что он богомолен, но чтобы молиться ночью, скрытно от меня – этого никогда не бывало!» (1, 497). В последуэльных сценах христианская скорбь противопоставлена истерическому отчаянию. Леонид накануне смерти и Лидия демонстрируют трагическое величие, к которому приводит невинность, укрепленная верой. Оно составляет подчеркнутый рассказчиком контраст показному горю их матери (1, 290).

Леонид ведет себя как истинный романтик, подобно Гамлету готовый «бороться за былинку, когда задета честь». Его дуэль можно истолковать как самоубийство человека, уставшего бороться с пошлостью людской. Так можно истолковать жестокую, на первый взгляд, итоговую фразу рассказчика: «Как знать, что принесла бы Леониду жизнь <…> если взять в расчет его прекрасную, но всё-таки странную натуру» (2, 289).

1См.: Гинзбург Л. Я. О психологической прозе. С. 254. 2Там же.

3Там же. С. 256.

27

О. В. Тимашова. А. Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

1.2. Сюжет, поэтика заглавия, две редакции повести «Богатый жених»

Повесть «Богатый жених» (1852), с которой писатель дебютировал в журнале «Современник», критика оценила как скороспелое и бледное произведение: «О “Богатом женихе”… нечего сказать хорошего»1; «… в “Богатом женихе”… хороши только… комические стороны, да и те представляют… низший род комизма, и… где автор хотел схватиться за идеальную основу (как, например, в лице Веры…), оказывается… слабость»2.

Автор тоже не был доволен своей повестью3 и не включил ее в первый свой сборник «Повести и рассказы» (1853). Писемский продолжил работу над нею, подвергнув переосмыслению проблематику, сюжет и систему персонажей произведения. В «Собрании сочинений» 1861 года писатель представил новую редакцию.

Анализ эпистолярия Писемского 1850–1851 годов показывает почти полное отсутствие сведений о замысле данной повести. Это не отвечает практике писателя, который в переписке с литературными друзьями («молодой редакцией», М. П. Погодиным, А. А. Майковым и др.) охотно посвящал их в хронику работы и ждал отзывов, «как… посланий от прекрасного пола» (Письма. С. 28). К особенностям творческой истории повести «Богатый жених» можно отнести и то обстоятельство, что изначально задуманное заглавие ее осталось неизменным. Это тоже противоречит обычным колебаниям Писемского, вызванным как цензурными препонами, так и желанием донести до читателя внутренний смысл произведения. Например, заглавие повести «Тюфяк» имело три варианта, пьеса «Ипохондрика» – два, а новеллу «М-r Батманов» автор переименовывал не менее четырех раз.

Создается впечатление, что повесть «Богатый жених» родилась быстро, под влиянием какого-то толчка. Таким идейным посылом могло послужить знакомство с готовящейся к публикации драмой друга Писемского по «молодой редакции» «Москвитянина» А. Н. Островского под названием «Бедная невеста» (1852). Фабула произведений близка. Вера у Писемского, как и Марья Андреевна у Островского, – бедная сирота. Марья Андреевна матерью и другом семьи, а Вера дядей и теткою принуждаются к браку с состоятельными искателями,

1Алмазов Б. Н. СОВРЕМЕННИК. Февраль <1852>. <Рецензия> // Москвитянин. 1852. № 5. Отд. V. С. 26–50.

2Григорьев Ап. Русская изящная литература в 1852 году // Григорьев Ап. Литературная критика / под редакцией Б. Ф. Егорова. Москва : Художественная литература. 1967. С. 75.

3См.: Писемский А. Ф. Письма / под редакцией и c комментариями М. К. Клемана и А. П. Могилянского. Москва ; Ленинград : Academia, 1936. С. 77.

28

Глава I. Место произведений Писемского в «Современнике»

ненавистными им. Обе соглашаются, разочаровавшись в своем прежнем избраннике (Мерич, Шамилов). Обе героини имеют робкого тайного обожателя (Хорьков, Карелин). Умирающая от чахотки героиня Писемского реализует один из вариантов судьбы Марьи Андреевны, о которой говорят действующие лица Островского: «Слезы… вечные слезы, чахотка, не живши, не видавши радостей жизни…»1.

Конфликт произведений Островского и Писемского строится на выборе «бедной невестой» одного из нескольких претендентов. Каким же из них оказывается претендент у Писемского, как гласит название – «богатый»?

На первый взгляд, заглавие «Богатый жених» связано с образом великовозрастного недоросля Сальникова: Степочка – «богатейший в губернии жених»2 (4, 17), будущий владелец тысячи душ. В позднейших редакциях эта характеристика была автором скорректирована, скорее всего потому, что перекликалась с названием создававшегося параллельно романа «Тысяча душ» (1859). В окончательном варианте благосостояние героя является меньшим, хотя и по-прежнему значительным – «шесть сотен» душ (4, 14).

Литературная генеалогия Степочки восходит к Митрофанушке, герою комедии Д. И. Фонвизина «Недоросль». Дополнительный комический эффект рождается оттого, что Митрофанушка представлен у Фонвизина малолетним недорослем, а Степочке, как неоднократно подчеркнуто повествователем, стукнуло двадцать девять лет. В усвоении европейского просвещения Сальников демонстрирует крайнюю слабость: дома «добились >, чтобы он кое-как умел читать»; в гимназии «едва только приняли в первый класс» и т. п. (4, 14). Тяга героя к прекрасному, выразившаяся в игре на флейте, тоже производит комическое впечатление: инструмент куплен «на толкучке» «за три гривенника» – «до музыки он был с детства большой охотник» (4, 18). (Ср. в комедии «Недоросль»: «Он сызмальства к историям охотник»). «Скотининская» традиция продолжена и в характеристике его матушки, которая «нажила, прямо можно сказать, трудом и бережливостью» свое состояние, и еще более в уточнении, что Аграфена Кондратьевна «откармливала каких-то необыкновенных свиней» (4, 14). Она, как сообщает повествователь, «безмерно любила» сына, но, в отличие от г-жи Простаковой, «держала в полнейшем повиновении» (4, 14).

1Островский А. Н. Полное собрание сочинений : в 12 томах / под общей редакцией Г. И. Владыкина. Москва : Искусство, 1979. Т. 1. С. 217.

2Писемский А. Ф. Полное собрание сочинений.: в 24 томах. Санкт-Петербург ; Москва : Издательство Товарищества М. О. Вольф, 1895. Т. 1. С. 799. (здесь и далее ссылки на это издание даются курсивом, с указанием тома и страницы).

29

О. В. Тимашова. А. Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

Подобный склад характера и особенности жизнестроительства имеют долгую традицию, уходя корнями в допетровские времена. Это та поместная старина, та «боярщина», следы которой с XVII века

поразительно созвучное по тону и подробностям эпистолярию Аграфены Кондратьевны Сальниковой. Приводим его с соблюдением современной пунктуации: «От Овдотьи Дмитриевны сыну моему Михаилу Ивановичу <…> буди на вас, светы мои, милость Божия и мое благословение»1.

Перед нами отражение определенного мировидения, в котором телесные и духовные нужды сплетаются в причудливое единство: «И я… в печалях своих при старости еще жива, да послали мы к вам двух человек с запасом <…> С ними послано запасу четыре полтя ветчины сырые да три туши свиных, да десять гусей, да десять уток… двадцать потрахов гусиных и утиных, масла битова кувшин, шесть четверичков ячнова солоду да две пастилы… да послала я к тебе, свет мой, скатерть немецкую, а другую расхожую; и я не чаю увидетца с вами светы мой, потому что мы стали… древны да послали к тебе ж льну <…> да буди на вас божия милость и наше благословение»2. Сравним с посланием Аграфены Кондратьевны, переданным «двумя человеками» прислуги вместе с «запасом»: «Бесценный друг мой Степочка! <…> Посылаю тебе мое родительское благословение навеки нерушимо. <…> Запасу отправлено: один пуд ситной, один пшеничной и три пуда оржаной муки <…> Еще посылаю… двадцать фунтов масла, которое, надеюсь, что будешь беречь, оно нынче очень в цене. <…> У нас все слава Богу, благополучно: только жеребца твоего не знаю отчего одолели бородавки. <…> Нога моя по-прежнему болит, рана все прибывает. Советовали медовую лепешку прикладывать – приложила, но еще хуже. <…> Ты пишешь, что думаешь сшить себе новый фрак; но я полагаю… сделать из папенькиного сюртука, который тебе и посылаю; он почти новенький… Несчетно целую тебя…» (4, 11).

Степан (а за ним обоз со скарбом) в экспозиционной главе прибывает из имения. В связи с этим Писемский создает одну из первых своих пейзажных зарисовок: «День был сентябрьский. По небу неслись мутного цвета облака, по временам накрапывал дождик, с северозапада дул влажный ветер. По главной и почти единственной улице уездного городка К. тащились две клячи <…> Перед воротами старого деревянного домишка поезд остановился». (4, 5). Картина прибытия

1Грамотки ХVII – нач. ХVIII века / под редакцией С. И. Каткова. Москва : Наука, 1969. С. 63.

2Там же.

30