А.Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

Глава I. Место произведений Писемского в «Современнике»

«– Батюшки мои, – начала она говорить людям, – везите меня поскорее: смерть моя приходит; дайте мне причаститься, исповедаться.

Кучер, видя, что с барыней плохо, погнал во всю прыть. От воздуха или от чего другого, ей начало становиться легче <…> и когда въехала в усадьбу, то как будто бы начал сон клонить. Она, конечно, тотчас же улеглась, однако заснуть не могла <…> вспомнив, что не молилась, она встала, засветила восковую свечку и пошла в залу, где стоял большой образ, но только что ступила ногой в гостиную, чрез которую надобно было проходить, вдруг идет ей навстречу другая Аграфена Кондратьевна, в таком же капоте, в таких же валенках: сердце у ней замерло и едва достало силы вскрикнуть, и она тут же упала…» (4, 231).

Происшествие с деревенской помещицей Аграфеной как-то удивительно созвучно с передаваемым из уст в уста историческим анекдотом о предсмертном видении императрицы Анны Иоанновны. Впрочем, и по народным поверьям встреча с собственным двойником предвещает скорую кончину.

Описывая «странное происшествие», Писемский апеллирует к житейскому опыту читателя: «все-таки она была мать», «она, конечно, тотчас же улеглась»; «можете себе представить, что она (Аграфена Кондратьевна. – О. Т.) чувствовала, опомнившись. День еще промаяла кое-как; но с закатом солнца с ней сделался такой страх…!» (4, 231).

Пережитый ужас становится толчком к раскаянию в грехах, публичной исповеди в духе народных представлений: «Прощаясь с людьми, старуха всем кланялась в пояс и говорила: “Простите, Христа ради, меня грешную: многим я виновата против вас”» (4, 231–232). Согласно простонародным понятиям, более чем естественно ее желание умереть для «мира», посвятить остаток жизни молитвам и покаянию: «Выехала из своего пепелища, где прожила… сорок лет… с удивительным равнодушием, как будто бы ей все надоело и ничто уж не занимало…» (4, 232). Покаяние принимает действенные формы и выражается в согласии на брак с обидевшей ее семьей: «Женись, если Моросенкиных дочь нравится… Простили бы и они меня…» (4, 232).

***

В поздних редакциях Писемский усложняет и образ Шамилова. Если Островский изначально рисует в Мериче холодного обольстителя, то возлюбленный Веры верит в собственное бескорыстие и благородство помыслов. Стремительно развивающиеся события – потеря покровительства князя, кокетство доступной Катерины Петровны, «дамы с птичьим выражением» лица, – становятся искушением. Нравственное

41

О. В. Тимашова. А. Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

падение героя вынуждает его под видом поиска службы уехать из К.

ивозвратиться после смерти Веры уже с Катериной Петровной в качестве супруги. От редакции к редакции Писемский перерабатывает образ Шамилова, добиваясь большей психологической достоверности

иглубины морального преображения. В журнальной редакции падение молодого человека происходит не только внезапно, но и без какихлибо нравственных колебаний: после смерти Сецкого Шамилов уезжал кутить за границу с князем-наследником и женился затем на Катерине Петровне, чтобы спастись от долгов.

Входе переработки повести «Богатый жених» возникают предпосылки предательства Шамилова – прожектерство и нежелание реализовать «богатые» возможности. Труды и «трагедии из греческой жизни» существуют теперь только в воображении, и оценки князя становятся более сдержанными. «У вас чрезвычайно подвижная натура», – замечает князь, узнав, что будущий муж и отец семейства «ни на одном факультете не закончил курс», и советует «драмы оставить, а заняться <…> факультетом и окончательно пристроиться», хотя признает, что великовозрастному жениху «немножко поздно учиться» (4, 116). Тем логичнее предстает перед читателем «леность» Шамилова, который после решения «жить своими трудами» предлагает потрясенной невесте поживиться за счет князя Сецкого: «У него два десятка поместьев: пусть… отделит нам… одно…» (4, 143).

Другим способом разоблачения Шамилова становится его сближение с былым антагонистом Ухмыревым. Приглашение князя посетить его «весьма польстило самолюбию» Шамилова, и он «оделся в лучший свой фрак»; так же и Ухмырев при первом визите «на себя надел… шубу в тысячу рублей… купленную… для произведения эффекта, и… разбранил лакея, одевшегося в старую ливрею» (4, 121). Оба стремятся подчеркнуть близость к вельможе. Шамилов «проболтался» о том, что его невеста Вера «вряд ли не побочная дочь князя» (4, 155). В свою очередь дядя хлопочет, чтобы «предложение шло через князя» – «тут бы все увидели, какой человек принимает… участие» (4, 128). Оба надеются за счет князя поправить дела. После внезапной кончины благодетеля Шамилов проявляет «неприличное для мужчины отчаяние», Ухмырев тоже восклицает: «Для чего же мы свадьбу затевали! <…> жени пожалуй их да возьми на свои плечи» (4, 190). Шамилов удовлетворен, когда после смерти князя дом Ухмыревых вновь закрылся для него, видя в этом предлог, чтобы порвать отношения с невестой. Разрыв Веры с Шамиловым выгоден и Ухмыреву, так как делает возможным

42

Глава I. Место произведений Писемского в «Современнике»

повторное сватовство Степочки. Отношения Петра Александрыча и Катерины Петровны Шамиловых в эпилоге позволяют увидеть в них столпов уездного общества взамен ушедших Алексея Сергеича и Авдотьи Егоровны Ухмыревых.

Шамилов в новой редакции более тонок, всеми способами провоцирует отказ Веры, в котором вина за разрыв будет возложена на девушку. Он сочиняет о ней повесть под недвусмысленным названием «Кокетка», решается на интрижку с Катериной Петровной, оправдывая это «холодностью» Веры, не пожелавшей отдаться ему до свадьбы.

Внутреннее падение Шамилова подтверждается сменой литературных вкусов. Если раньше он цитировал своей невесте Пушкина, то теперь рассказывает романтическую повесть «Кокетка». Писатель мастерски пародирует штампы такого рода произведений. «Один молодой человек, живой, страстный, неглупый, но слишком молодой, – повествует Шамилов, имея в виду, разумеется, себя, – “врезался” в бессердечную кокетку» (4, 184) и т. д.

Однако чувство совести не заглохло в нем сразу, нравственные пытки сменяет сострадание к своей жертве: когда Вера «сделалась серьезно больна <…> Шамилов перепугался» (4, 186) и преданно ухаживал за ней. Отъезд и окончательный разрыв также дается ему нелегко. Отношение Шамилова к Катерине Петровне тоже усложнены. Если в Вере Шамилов уважает ее строгое благородство, то к Катерине его влечет легкость отношений. Эта двойственность привязанностей, каждая из которых близка какой-то части души героя, является прологом к размышлениям о возможности параллельного чувства, развернутым Писемским позднее в романе «Тысяча душ» в связи с интересом Калиновича к Настеньке и княжне: «В душе… героя жили две любви, чего, как известно, никоим образом не допускается в романах, но в жизни – боже мой! – встречается на каждом шагу» (3, 151).

Разорение дяди героини обнажает противоречия между Верой и Шамиловым, способствуя развязке. В журнальной редакции Вера в пароксизме чахотки до последнего не верит в предательство жениха. И лишь неопровержимые доказательства измены, сообщенные Иваном Александрычем, заставляют ее решиться на брак. В итоговой редакции свободная от экзальтации страсти и располагающая временем девушка осознает, что избранник ее не любит и вряд ли способен на такое чувство. Она вновь готова написать судьбоносное для нее письмо – на этот раз чтобы порвать отношения с уехавшим Шамиловым1.

В этой сюжетной ситуации, и особенно в диалоге Веры с дядюшкой, можно обнаружить аллюзии на пьесу А. Н. Островского «Свои

1См.: Писемский А. Ф. Богатый жених. Повесть // Современник. 1852. № 5. Отд. I. С. 61–62.

43

О. В. Тимашова. А. Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

люди – сочтемся» («Банкрут»). «Значит, в яму ступай, старик. Делать нечего» (4, 252), – в духе Большова подводит итоги разорившийся помещик. Вера не похожа на Олимпиаду Самсоновну: «Зачем же вам, дядя, в яму; лучше я пойду за него <Степочку> замуж» (4, 252). Самоотверженность героини отражена в краткой авторской ремарке: Вера не просто жертвует собой, но делает это «с улыбкой»: «Ответьте Сальникову, что я согласна идти за него… только нельзя… поскорей устроить свадьбу, а то, пожалуй, чего доброго…» (4, 252–253).

В отличие от Шамилова скромный Степочка проявляет истинное величие души, он готов «не пожалеть тысячи рублей» (4, 254) на лечение невесты. И после смерти Веры он остается одиноким, свято исполняя ее предсмертный завет «не оставлять дядю и тетку» (4, 256).

1.3. Комедия «Раздел» в творческом становлении Писемского-драматурга: проблематика, образная система, полемический подтекст

Замысел комедии «Раздел» (1852 год, постановка в 1874 году) возник на рубеже 1851–1852 годов. В послании А. Н. Островскому от 20 марта 1852 года писатель заявлял, что уже обдумал фабулу: «Задумываю большую комедию: сужет, или анекдот готов, а это для меня самое трудное… в характерах не затруднюсь» (Письма. С. 49). М. П. Погодин и А. Н. Островский питали надежду заполучить пьесу Писемского для «Москвитянина». Но драматург не случайно поместил ее в журнале «Современник».

Творческая история комедии свидетельствует о том, что работа

вредакции «Современника» и творческое соревнование с ее сотрудниками стимулировали дух писателя. Создание нового драматического произведения представляло первостепенную задачу для Писемского, поскольку первая его пьеса «Ипохондрик» (1851), опубликованная

вжурнале «Москвитянин», была признана критикой, в первую очередь журналом «Современник», неудачной и недостойной уровня такого автора как Писемский. Замечания рецензентов «Современника» отмечали отсутствие у Писемского крупной, общественно значимой сюжетной завязки. «В Комедии <“Ипохондрик”> нет завязки, из которой бы всё вытекало» (Письма. С. 545), – с болью передавал автор суть замечаний. Писемский, перечисляя остальные «вздорные» и «желчные» отзывы о его первой пьесе, выделяет замечание Нового поэта, цитированное выше. Оно «справедливо, но исправить невозможно» (Письма. С. 545), не написав следующую драму.

44

Глава I. Место произведений Писемского в «Современнике»

Стремление реабилитироваться звучит в постскриптуме послания Писемского Н. А. Некрасову от 12 августа 1852 года с предложением к печати новой драмы: «В последней моей комедии <“Раздел”> я избежал недостатка 1-й <“Ипохондрика”>, т.<о> е.<сть> отсутствия анекдота…» (Письма. С. 53). «Трудность» выбора «анекдота» состояла, очевидно, в желании найти социально-заостренный сюжет, за отсутствие которого в «Ипохондрике» критиковал Писемского журнал «Современник».

Работа пришлась на весну-лето 1852 года. К 20 июня 1852 года «анекдот» был найден и автор сообщил Погодину: «Есть в голове моей план комедии под названием “Раздел наследства”, где хочется выразить жадность… наследников, прикрытую обычной фразой: “мне ничего не надобно”…» (Письма. С. 543–544). Позднее, 12 августа, в послании Некрасову Писемский смог уже изложить остро злободневные «подробности содержания»: «Опасаюсь только цензуры <…> : осмеяна <в пьесе>… мелочная жадность, которая так ярко и… комически высказывается при подобных случаях <…> После смерти старого холостяка… съезжаются делить имение его родные» (Письма. С. 52). Некрасову он также признается: «Характеры вышли довольно крупные» (Письма. С. 53).

Во второй пьесе Писемского конфликт провоцирует не причуда индивидуального характера («ипохондрия» Дурнопечина в одноименной комедии), а распространенное и законное с точки зрения государства стремление получить часть имущества умершего родственника. В стремлении обнажить уродливые основы современного быта Писемский следует традициям гоголевской школы; возможно, он стремится развернуть сюжет, обдумываемый Гоголем в его драматическом отрывке «Утро делового человека» (ссора племянников Бурдюковых из-за наследства тетки).

Однако Писемский не отступил во второй пьесе от законов собственной драматургической поэтики. Писатель вновь находит ситуацию неизбежного и «яркого» столкновения личных амбиций, при которой проявляются, как сказано в одном его посланий Погодину, вечные «страсти человеческие». Об этом стремлении отыскать универсальную «лакмусовую бумажку», разоблачающую благопристойных в чужих глазах господ, говорит начало эпиграфа журнальной редакции: «Немногое так неприятно видеть в человеке, как мелкую корысть, и нигде она так <…> не выказывается, как при разделах наследства»1.

Тема тяжб, раздела наследства достаточно распространена в русской драматургии XVIII–XIX веков (вспомним комедии «Бригадир»

1Писемский А. С. Раздел. Комедия // Современник. 1853. № 1. Отд. 1. С. 19.

45

О. В. Тимашова. А. Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

Д. И. Фонвизина (история Добролюбова), «Ябеда» В. В. Капниста»). Но наиболее близкой по времени и тематике является одноактная комедия И. С. Тургенева «Завтрак у предводителя» (опубл. в 1856 году). В журнальной редакции 1849 года она носила название «Завтрак у предводителя, или Полюбовный делёж» (сравни: «Раздел наследства»). Тургеневская пьеса, несмотря на цензурный запрет на ее печатание, с успехом шла на сценах Петербурга и Москвы в 1849–1850-х годах. В ней блистали замечательные актеры, гордость русской сцены М. С. Щепкин, П. Садовский, в Петербурге – А. Мартынов: «Несмотря на цензурный запрет, “Завтрак у предводителя”… театральная… редакция… распространялась в нелегальных копиях…»1. Таким образом, Писемский мог увидеть пьесу еще не знакомого ему писателя в один из своих визитов из Костромы в Москву либо получить из литературных и театральных кругов ее рукописную копию.

Тургеневская бытописательная сценка, «характернейшая для мелкопоместной дворянской среды»2, не могла не привлечь Писемского как изображенным в ней обществом, так и конфликтом. В обеих пьесах грязные страсти разгораются при дележе между самыми близкими людьми наследства после смерти бездетной тетушки (у Писемского – дяди). Наследники стремятся вовлечь в свои интриги бесправный народ (у Тургенева – кучера Кауровой и «кружевниц» Беспандина, у Писемского – лакеев и ключницу покойного барина, его воспитанника). В той и другой усилия примирить враждебные интересы оказываются тщетными, и тем мотивируется минорный финал.

Писемский делает ряд существенных дополнений. С фактической стороны он увеличивает куш, достающийся небогатым наследникам, – «сто тысяч рублей», несколько крупных имений, – что делает их спор объяснимым и мотивированным в своей беспощадности. Он усложняет интригу за счет увеличения числа наследников мужеского пола («брат Кирило Прокофьич», «брат Иван Прокофьич», «племянник Сергей Васильич») и дам («сестра Анна Прокофьевна, убеждающая… в своей доброте и родственной любви», «племянница Амалия Петровна <…>

сочень беспокойным характером»)3 (Письма. С. 52–53). Писемский

1Оксман Ю. Г. Комментарий // Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем : в 30 томах / под редакцией М. П. Алексеева. Москва : Издательство Академии наук

СССР. Т. 3. С. 395.

2Оксман Ю. Г. Комментарий // Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем :

в28 томах / под редакцией М. П. Алексеева. Москва ; Ленинград : Издательство АН ССР, 1962. Т. 3. С. 388.

3В позднейших редакциях драматург изменяет имена действующих лиц, но главное, их родственные связи с усопшим и, следовательно, права на имение. Так, в редакции 1874 года фигурируют «двоюродный брат» покойного, «двоюродный племянник», «двоюродная племянница» и т. д.

46

Глава I. Место произведений Писемского в «Современнике»

исключает побочную интригу – соперничество нынешнего предводителя Балагалаева и старого, Пехтерьева, которое стало одной из причин неудавшегося раздела у Тургенева.

Но главным полемическим мотивом, подвигшим Писемского в пику коллеге по журналу создать свою пьесу, мог быть вопрос, вынесенный в название и продублированный в финальной реплике судьи Суслова: «Вот тебе и полюбовный дележ!»1. Это вопрос о пределах и путях обуздания человеческих страстей. У Тургенева «сумасбродство» наследников, мешающее разделиться, осуждается окружающими. В нем обвиняются оба полуграмотных помещика, брат и сестра («Это у них в роду, Николай Иваныч…»). Но именно претензии «бестолковой» Кауровой, предшественницы «забитых существ» Чехова, становятся причиной очередной неудачной попытки раздела. Ее вина очевидна даже для постороннего свидетеля, Алупкина: «Слушай, баба! <…> Эй, не дурачься! опомнись!»2.

В веселой тургеневской сценке оказалось достаточно припугнуть глупую вдову, и не вмешайся хитрый Пехтерьев, раздел состоялся бы: «Каурова (трепетным голосом). Согласна, отцы мои, на всё согласна… Всё, что угодно, подпишу»3. У Беспандина в решающий момент просыпаются родственные чувства; он готов поддержать Анну Ильиничну, хоть и оговаривается, что вступается «вовсе не за сестру… а за честь фамилии»4.

У Писемского наследники, как стая хищных зверей, могут лишь на время примириться, пока вместе «разыскивают пропавшие после покойника деньги, нападают на воспитанника» (Письма. С. 52–53):

«Анна Ефремовна. Это превышает всякое вероятие. Братец Иван Прокофьич, что вы намерены предпринять?

Иван Прокофьич. Отберем-с <…> показания и, сообразно с ними, будем разыскивать.

Кирило Семеныч. Непременно надобно этак сделать!

Эмилия Петровна. Если бы я предполагала, что тут так будут воровать <…>»5 (Пьесы. С. 114).

Но когда «приступают к разделу», как отмечает автор в письмезаявке Некрасову, «за каждую <…> чашку шум, спор» (Письма. С. 53).

1Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем : в 28 томах / под редакцией М. П. Алексеева. Москва ; Ленинград : Издательство АН ССР, 1962. Т. 3. С. 47.

2Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем : в 28 томах. Т. 3. С. 39. 3Там же. С. 39.

4Там же. С. 40.

5Писемский А. Ф. Пьесы / подготовка текста и примечания М. П. Еремина. Москва : Искусство, 1958. (здесь и далее ссылки на это издание даются в тексте с указанием страницы).

47

О. В. Тимашова. А. Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

Алчность объединяет людей без различия пола, возраста, образования. В борьбе за наследство обнажают неприглядное психологическое нутро

иИван Прокофьич, «умный, хитрый, с железным характером», и Кирило Прокофьич, «смирный и глуповатый, но инстинктивно своего не упустит» (курсив наш. – О. Т.), и просвещенный «московский хват»,

ивдова, и молодая дама. Таким образом, интерес пьесы сосредоточивается на внешних, но оригинальных и многообразных проявлениях одной «страсти».

Тургенев ограничивается комической сценой допроса госпожой туповатого кучера, который не понимает, какого доноса на ее «братца» от него требуют. Писемский, в согласии с программой журнала, усложняет сюжетную линию «бедных людей», невольных жертв разгоревшейся битвы человеческого эгоизма. Пьеса «Раздел» начинается с диалога барыни с ее воспитанницей Катенькой (она же Катишь), в котором благодетельница требует от девушки снисходительно принимать ухаживания молодого франта-племянника, который в «стачке» с нею. Эгоизм, подобно прилипчивой болезни, развращает окружающих. Вся челядь – лакеи, кучера, ключница – принимают деятельное участие в «разделе» на стороне своего претендента в надежде на награду, шпионят, наушничают, посылают доносы. Таким образом, название «Раздел», а не

«Раздел наследства» или «Полюбовный дележ», приобретает у Писемского обобщенно-символическое значение, указывая, как в пьесе «Ипохондрик», на страшную, непреодолимую силу человеческих страстей.

Это убеждение, отличавшее Писемского от писателей-просвети- телей, верящих в силу человеческого разума (Фонвизин, Грибоедов), найдет отражение в его рассуждении о двух типах авторов в программной статье о втором томе «Мертвых душ» (1857): «Если б Недорослей, Бригадиров, Фамусовых… поучить и пообразовать, то… авторы и читатели помирились бы с ними». К другому типу писателей он относит Гоголя и подразумевает себя, говоря о врожденных «болезнях души» своих персонажей: «Ноздрев, Подколесин… и другие страдают не отсутствием образования, не предрассудочными понятиями, а… посерьезнее, и для исправления их мало школы и цивилизации» (9, 526) (курсив наш. – О. Т.).

Вопрос о путях «исправления» драматург выносит в концовку журнального эпиграфа пьесы (в дальнейшем он будет снят): «Но, благодаря Бога, ее <“мелкую корысть”>, с одной стороны, ограничивают… законы, с другой – искореняет истинное образование». В первых двух своих драмах Писемский сосредоточивается на «законных» путях обуздания себялюбия. В пьесе «Ипохондрик» «законы» здравого смысла персонифицированы в образе тетушки, в драме «Раздел» речь идет о законах государственных (завещание покойного). В обеих пьесах влияние

48

Глава I. Место произведений Писемского в «Современнике»

«внешних» факторов на человеческую натуру представляется автору слабым и неубедительным. С этим связаны и колебания в разработке финалов. В «Ипохондрике» при всех вариантах действий Соломониды Платоновны и ее первоначальном успехе для зрителя очевидно, что Дурнопечин рано или поздно вернется к своей мании.

Аналогичные варианты Писемский перебирал, завершая «Раздел». При первоначальном замысле, о котором автор сообщал Погодину, «конец ее <пьесы> в том, что покойник сам всех разделил и все останутся видимым образом довольны в силу того, что страсти человече-

ские при необходимости унимаются…» (Письма. С. 543–544) (курсив наш. – О. Т.). В послании Некрасову конкретизируется первый вариант: «Неудовольствия <между наследниками> идут crescendo <…> Вдруг известие, что покойник… оставил им по… равной и небольшой части… лица всех вытягиваются, но делать нечего, – и… все мирятся» (Письма. С. 53) (курсив наш. – О. Т.). В журнальном варианте, возможно, под влиянием советов редактора, акцентирован триумф «униженных и оскорбленных» – имение завещано бедному воспитаннику, который должен был сесть в тюрьму за кражу библиотеки (никому из остальных наследников не нужной). Можно догадываться, что Богданов, получив наследство, предложит руку бедной Катеньке и тем спасет еще одну жертву.

Но самого Писемского не удовлетворил и этот финал пьесы «Раздел». В 1874 году, готовя к печати новое издание своих сочинений, он обращается к произведению двадцатиоднолетней давности. Драматург меняет благополучную развязку и показывает, к чему приводят «страсти», не стесняемые ни внешней волей, ни внутренней культурой. Если у Тургенева несогласие наследников разрешается временным изнеможением предводителя (реплика Суслова: «Вот погоди, он <Балагалаев> оправится, мы засядем в преферанс» (3, 390)), у Писемского столкновение человеческих эгоизмов неизбежно ведет к трагедии. Действие 5 явления ХVI заканчивается, как в античной драме, гибелью героев «за сценой»:

«Матвеевна (вбегая): Отцы мои, что творится! Сергей Васильич <…> с кольями и дрекольями пошел на Ивана Прокофьича. Тот на скотном дворе заперся и скотинку начал колоть, а тот с ружьем на него идет…

Раздается ружейный выстрел.

Все женщины и Кирило Семеныч. Ай!..» (Пьесы. С. 157).

49

О. В. Тимашова. А. Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

1.4. Идейные, повествовательные и жанровые находки писателя в рассказе «Леший» и новелле «Фанфарон»

Наиболее удачными произведениями, опубликованными журналом «Современник», публикой были признаны рассказы «Леший» (1853)

и«Фанфарон. Один из наших снобсов» (1854). Первый из них продолжил цикл «Очерки из крестьянского быта». Второй, по нашему убеждению, начинает новый повествовательный цикл, представленный несколькими повестями 1854–1861 годов («Фанфарон», «Старая барыня», «Батька», «Старческий грех»), призванными сопоставить представителей «века нынешнего» и «века минувшего» в русском провинциальном дворянстве. Связующей фигурой между двумя циклами явился персонаж, идейно близкий Писемскому, – Иван Семенович Шамаев. В рассказе «Леший» он предстает в общественной своей роли неподкупного исправника, в новелле «Фанфарон» – в частной жизни как строгий дядюшка-резонер племянника Митеньки-«фанфарона».

Писатель колебался – какое произведение сделать заглавным, а какое опубликовать позднее, снабдив сноской-напоминанием. В итоге Писемский акцентировал общественную роль Шамаева-исправника («Леший»). К началу рассказа о неудачном воспитании его племянника («Фанфарон») мы уже знаем, какими выросли его собственные сыновья: «Дети <…> на своих местах, и не только <…> от меня ничего не требуют, но еще мне же помогают» (2, 248). Так ядовитое предупреждение матери Митеньки – «Равным образом, братец, болванами могут вырасти ваши дети» – теряет силу. Дети старшего Шамаева не могли стать «болванами», поскольку воспитывались натурой цельной в своих поступках – общественных и личных.

Врассказе о бедной совращенной девушке и ее одинокой матери как нигде прежде в творчестве Писемского ощущается внутренняя полемика с традициями изображения народа в литературе – от Карамзина до Григоровича и других писателей «натуральной школы». Вместо сентиментального аффектировнного повествователя появляется в рассказе «Леший» трезво мыслящий рассказчик, мелкий чиновник Шамаев. Вместо поселянки, изящными фразами восхваляющей волшебства Натуры, перед нами появляется крестьянка-старуха, которая разворачивает торопливо и сбивчиво пересыпанный пословицами, а иногда

исдобренный руганью свой рассказ, признаваясь, что «с надсады-то

иговорить разучилась» (2, 262). Туманная история прежнего знакомства карамзинского повествователя со своей героиней Лизой сменяется повествованием о судебном деле Марфуши, более конкретным, правдоподобным и объективным.

50