А.Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

Глава II. Три этапа сотрудничества с журналом «Отечественные записки»

и сравнивает с ним образованного, но с «гадкой натуришкой» Калиновича. Читатель готов согласиться с ним, если бы Белавин не начал высокопарно разглагольствовать о «мучениках чести и добра» (3, 351).

Наивный гуманизм и практическая опытность редактора и Калиновича ближе автору, нежели умозрительность Белавина, которому, как подчеркивает Писемский, избыток денег и времени позволил приобрести глубокую эрудицию. В отношении к Белавину автор и Калинович отчасти сходятся. Герой так же видит свое превосходство над сибаритом: «Худ ли, хорош ли я, но во мне есть желание <…> деятельности; я не родился сидеть сложа руки». За этим следует авторский комментарий: «Так укреплял себя герой мой…; но таившееся в глубине души сознание… говорило ему, что всё это мелко и… разбивается перед правдой Белавина» (3, 353). Не в силах опровергнуть воззрения Белавина, Писемский делает все, чтобы скомпрометировать его человеческий облик. Всякий раз при появлении благородный Белавин оказывается среди той аристократии, которую разоблачает.

Ученый эгоизм Белавина посрамлен в любовной интриге – Настенька в конце концов выбирает Калиновича. Устами девушки автор признается в симпатии к нравственным метаниям перед холодной теорией: «Ты (Калинович. – О. Т.) тоже эгоист, но ты живой человек, ты <…> стремишься к чему-нибудь <…> наконец, чувствуешь к людям или… убеждениям либо симпатию, либо отвращение, и сейчас же это выразишь в жизни; а Белавин… обо всем очень благородно рассудит и дальше не пойдет! Ему легко жить на свете, потому что он… без… сердца, с одним… умом!» (3, 443)

В журнальной редакции отталкивающие качества героя иллюстрируются примерами его домашнего тиранства. Эти бытовые детали писатель снял либо по требованию критики, либо осознав избыточность этих деталей, так как они бросали невыгодный свет на саму Настеньку: «Камердинер его (Белавина. – О. Т.) подружился… с моей кухаркой. Он рассказывал… что на нем лежит… условие, по которому ни одна из барских вещей не должна… пропасть… так что когда украли у него бекешь, и он, бедный, целый год должен был жить без жалованья1.

– Социалист и демократ, – заметил с улыбкою вице-губернатор» (Калинович. – О. Т.). В журнальном тексте нами замечена, скорее всего, ошибка в малоизвестном тогда иноязычном слове: «Социалит»2.

Настенька продолжает: «Но чтó невероятно, друг мой… связь он имеет с… собственной крепостной девушкой, и она от прочих горничных… ситцем на платье не отмечена, даже обедает… в кухне

1См.: Писемский А. Ф. Тысяча душ. Роман // Отечественные записки. 1858. № 6. С. 639.

2Там же.

131

О. В. Тимашова. А. Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

и всё это делается для того, чтобы не скомпрометировать себя… кроме скупости, он аристократишко в душе»1.

Нельзя не обратить внимание на перекличку реплики героини Писемского и определения тургеневского Базарова, данного им Павлу Петровичу: «Дрянь, аристократишко»2, – послужившую предлогом для столкновения Базарова и Павла Петровича в одной из кульминационных сцен романа «Отцы и дети» (1862). Возможно, Писемский указывал, что он следует за Тургеневым в создании острого полемического романа.

2.4. Памфлетный цикл «Русские лгуны» – последний прозаический цикл Писемского и возвращение «Отечественных записок» «на круги своя»

«Русские лгуны» – второй после «Очерков из крестьянского быта» авторский цикл Писемского и последний опыт писателя в области малых прозаических жанров. В письме А. А. Краевскому от 25 августа 1864 года из Москвы писатель после трехлетнего перерыва предлагал журналу «Отечественные записки» ряд начатых вещей: «Пишутся у меня очерки под названием “Русские лгуны” – выведен будет целый ряд типов вроде снобсов Теккерея. <…> Теперь у меня написано листа на два печатных, а печатать я желал бы начать с Генваря. Уведомьте, пригоден вам этот труд мой или нет» (Письма. С. 170). Программа и состав произведения уже были обдуманы, и к посланию автор уже приложил «маленькое предисловие к этому труду» (Письма. С. 170). Оно практически без изменений вошло в состав опубликованного цикла Писемского как объединяющая преамбула.

Обширный свод посланий Писемского Краевскому в 1864–1865 годах, начатый цитированным выше письмом, был обусловлен бегством писателя в Москву после бойкота в журналистике, вынужденным отказом его от редактирования журнала «Библиотека для чтения» и необходимостью восстановить прежние отношения с издателями. Из переписки явствует, что на издание очерков претендовал также редактор «Русского вестника» М. Н. Катков (издатель романа «Взбаламученное море»), но Писемский предпочел возобновить отношения с журналом «Отечественными записки».

Цикл, как и многие поздние произведения Писемского, был проигнорирован современной критикой, хотя Катков «изъявлял претензии»

1Писемский А. Ф. Тысяча душ. Роман // Отечественные записки. 1858 № 6. С. 639. 2Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем : в 28 томах. Т. 8. С. 241.

132

Глава II. Три этапа сотрудничества с журналом «Отечественные записки»

после появления в печати первой его части, что свидетельствует о читательской популярности произведения (Письма. С. 179). Цикл «Русские лгуны» недостаточно исследован и в литературоведении XIX–XX веков. Ученые обращали внимание лишь на финальное авторское размышление, в котором Писемский иронически рассуждал о печальном финале отношений Ромео и Джульетты (Юлии), «если бы жестокие родители не разлучили их, а женили» (7, 404). Даже Н. Н. Страхов, высоко оценив умение Писемского разоблачать «пошлость пошлого человека, и в особенности изображать ее там, где она прикрыта фальшивым блеском благородства, ума, изящества и т. д.», истолковал всерьез эту шутку Писемского: «Итак, самая любовь Ромео и Юлии есть фальшь, такая же <…> под которою, как это весьма искусно показывает г. Писемский относительно своих героев и героинь, скрывается одно простое живое сластолюбие»1. Подобный вывод заставляет критика с грустью воскликнуть: «Бедная русская жизнь! <…> Шекспировские образы для созерцателей этой жизни кажутся пустым ломаньем, несносною фальшью!»2.

Авторские рассуждения в финале «Русских лгунов» требуют самостоятельного рассмотрения, Как отмечает Л. М. Лотман, это один из ключевых эстетических принципов Писемского: «По его мнению, писатель должен стоять выше своих героев… отмечать черты, выявляющие их слабость, и “господствуя” над ними, создавать сюжет, в котором герои проявили бы ограниченность своего характера и ума, как бы тонки ни были их чувства и мысли»3. Этот принцип проверки самого благородного и симпатичного персонажа был «полемически направлен против сложившейся в реалистической литературе 1840-х годов прочной традиции изображения конфликта между пошлой средой и молодыми героями, выражающими духовные потребности <…> Писемский иронизировал над стремлением… изображать исключительную тонкость чувств героев, противостоящих среде»4 (курсив наш. – О. Т.).

***

Пореформенный духовный спад русского общества сказался и на журнале «Отечественные записки». Это периодическое издание значительно «потолстело» и, как не без гордости заявляли издатели, выходило теперь 12 раз в год парными выпусками. Однако увеличение объема

1Страхов Н. Н. Литературная критика. Москва : Современник, 1984. С. 236. 2Там же. С. 237.

3Лотман Л. М. Писемский // История русского романа : в 2 томах. Москва : Наука, 1964. Т. 2. С. 123.

4Там же.

133

О. В. Тимашова. А. Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

не сказалось на художественной ценности. Напротив, редакция, после предреформенного взлета, вернулась к традициям массового развлекательного издания, снова поставив во главу угла беллетристику, печатая огромными выпусками «Петербургские тайны» Крестовского и «романы из американского быта». Эстетическая и общественная полемика отодвигается на второй план.

За идейную программу редакции теперь отвечал один человек – начинающий критик Николай Соловьев (1831–1874). Сухая академическая справка о Соловьеве сообщает, что «недостаточно талантливые статьи его успеха не имели»1. Б. Ф. Егоров, воскресивший имя Соловьева и его заслуги перед русской журналистикой конца 1850– 1860-х годов, назвал его «одним из скромных, “тихих” критиков шестидесятых годов, забытых на фоне ярких… современников»2. Исследователь видит в Соловьеве продолжателя традиций «молодой редакции» журнала «Москвитянин», в котором дебютировал Писемский: «Во многом его судьба и творчество заставляют вспомнить Ап. Григорьева <…>»3. По наблюдению ученого, Н. Соловьев в зрелый период (конец 1860-х годов) «оспаривает суждения тех шестидесятников… которые стремились выявить бесполезность искусства для современности»4. Вслед за учителями из журнала «Москвитянин» он проявлял «враждебность к радикальным журналам и их критикам, которые воспринимались как разрушители искусства и нравственности»5. Возвращение Писемского в «Отечественные записки» становится понятным, если учесть его идейную и человеческую близость с новым главным идеологом журнала.

Николай Соловьев дебютировал на страницах журнала «Отечественные записки» в 1865–1866 годах, опубликовав серию фельетонов под своим именем и псевдонимом «Incognito». Выступления молодого критика уже тогда представляют поход против радикальной критики. В частности, он активно реагирует на известную полемику журналов «Дело» и «Русское слово» с «Современником». Наблюдения позволяют скорректировать тезис Б. Ф. Егорова о том, что Соловьев «полемизировал с Чернышевским <…> но больше всего сражался с Писаревым и В. Зайцевым, стоявшими во главе “Русского слова”»6. Не только

1Словарь Брокгауза и Ефрона. Санкт-Петербург, 1900. Т. XXХ «А». С. 796.

2Егоров Б. Ф. Борьба эстетических идей в России 1860-х годов. Ленинград : Ис-

кусство, 1991. С. 184.

3Там же.

4Там же. С. 299.

5Там же. С. 184.

6Там же.

134

Глава II. Три этапа сотрудничества с журналом «Отечественные записки»

программу, но и приемы полемики Соловьев наследовал у Ап. Григорьева. Подобно тому как последний доказывал единство принципов «петербургских», западнических журналов, Соловьев ставит целью доказать лицемерие стремления «Современника» отмежеваться от журналов «Русское слово» и «Дело». Радикальные шестидесятники суть его духовные дети, доводящие до конца (и, следовательно, до абсурда) лозунги «Современника»: «Но… “Современник”, несмотря на то, что наша жизнь… повысилась, опошляет ее сам, во всех ее элементах…»1.

Соловьев придерживался убеждения, что «литература наша слишком измельчала», «тысячи литературных перьев» сосредоточились на социально направленной документалистике – «обезьянничаньи поступков людей»2. В пространном фельетоне под названием «Четыре повести и один пономарь», подвергая сопоставительному анализу «повести о новых людях», напечатанные в журнале «Дело» и «Современнике» («Трудное время», «Степан Рулев» и др.), рецензент обнаруживает их типологическую близость, если учесть такие аспекты, как господство утрированных социалистических идей и крайне слабый эстетический уровень. Анализ критических выступлений в «Отечественных записках» позволяет скорректировать и утверждение Б. Ф. Егорова, что «к “поповичам” Соловьев относился более снисходительно, чем к аристократам»3. Напротив, именно в «поповичах», т. е. в идейном типе радикальной молодежи шестидесятых, критик усматривал духовное убожество, стремление к упрощению жизненных противоречий, которых она не постигает: «Это не проницательность во взгляде, а темная вода <…> не опошление, а пошлость, не потеря вкуса к жизни, а никогда не изведанные ощущения»4. Особенно критика возмущало требование общественной полезности искусства: «Мы знаем хорошо, что… “польза” <искусства> есть… выражение эгоизма и самолюбия <новых людей>»5.

Полемика велась как серьезно, так и в рубрике редакционных «Курьозов». Соловьев создает программную пародию, проанализировав шекспировского «Гамлета» от лица и с логикой «мыслящего реалиста» (очевидно, по аналогии с писаревским «мыслящим пролетариатом»). «Мыслящим реалистом» – с иронией предупреждается читатель – «обозначается высший сорт сотрудников “Русского слова”», т. е. наиболее

1Соловьев Н. Четыре повести и один пономарь // Отечественные записки. 1856.

№11–12. С. 721.

2Соловьев Н. Вопрос об искусстве. Статья вторая // Отечественные записки. 1856. №3–4. С. 457.

3Егоров Б. В. Указ. соч. С. 190.

4Соловьев Н. Вопрос об искусстве. Статья вторая // Отечественные записки. 1856. №3–4. С. 144.

5Там же.

135

О. В. Тимашова. А. Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

радикальная часть современных нигилистов. Размышления над шекспировским шедевром для них сводятся к идеологическим «вопросам»: «Какую реальную цель имел в виду Шекспир, какое положительное знание думал сообщить человечеству, какую действительную пользу хотел оказать…?»1. В свете подобного «базаровского» материализма

ипрактицизма страдания принца Датского оказываются абсолютно бессмысленны.

Свои идеалы критик «Отечественных записок» изложил в такой схеме литературного процесса первой половины XIX века: «Великий поэт Пушкин, гениальный прозаик Гоголь и незабвенный критик Белинский; из смешения этих трех деятельностей и образовалась та атмосфера, в которой воспитались Достоевский, Тургенев, Гончаров, Островский, Писемский, Толстой и другие <…> Из них-то и составилась т.<ак> н.<азываемая> натуральная школа, в основу которой легло… изучение действительности и… ее воспроизведение в типических образах»2 (курсив наш. – О. Т.).

Впоисках аргументов для разоблачения теорий нигилистов Н. Соловьев обращается к традициям к В. Г. Белинского. Его позиция подтверждает наши гипотезы относительно сохранения традиций Белинского в журнале «Отечественные записки», в восприятии Писемского

идругих близких этому изданию людей. Великий критик, имя которого после долгого цензурного запрета было, наконец, разрешено называть в печати, воспринимается как основоположник эстетической программы «Отечественных записок», «один из важнейших основателей»3 этого печатного органа. В радикальных журналах Соловьев обнаруживает

«плажиат» идей Белинского, к тому же неверно понятых или намеренно искажаемых – «утрированных и обезображенных после»4. Критика «Отечественных записок» возмущает в писаревских и зайцевских выступлениях попытка принизить авторитет Белинского: «Статья… проникнута желанием доказать, что Белинский был до того непроницательный <…> что принял за гениального человека личность, отличавшуюся внутренней пустотой, духовной нищетой… страдающую… неразвитостию и даже кретинизмом – словом, Пушкина!»5.

1Соловьев Н. Мыслящий реалист о Гамлете // Отечественные записки. 1856. № 11–

12.С. 61.

2Цит. по: Егоров Б. В. Указ. соч. С. 197.

3Соловьев Н. Критика критики. Смертельные скачки «Русского слова». Писарев и Зайцев // Отечественные записки. 1865. № 9–10. С. 293.

4Там же. С. 289–290.

5Там же. С. 286.

136

Глава II. Три этапа сотрудничества с журналом «Отечественные записки»

Оглядываясь на современных властителей дум, Соловьев с горечью констатировал, что «место Белинского… теперь пусто». В сравнении с глобальными заслугами критика сороковых годов он весьма невысоко ценил теории Чернышевского, имя которого теперь нельзя было упоминать: «Автор “Эстетических отношений” <…> продукт своего времени. Примиряясь со всем безобразием жизни, он думал из этих очерков сделать что-нибудь благородное, великое»1. Напротив, убеждал Соловьев, «Белинский всею своею деятельностию старался доказать, что искусство есть плод вдохновения и таланта, автор же “Эстетических отношений” с его последователями ни в то, ни в другое не верил, через что искусство и очутилось у них ремеслом»2. Эволюция позднего Белинского истолковывается критиком как случайный трагический отход от истины, мотивированный внешними факторами – политическим кризисом («совпадает с тяжелыми для Европы годами») и ухудшением здоровья («был под бременем болезни»)3. К этому присоединяется влияние идей Жорж Занд: «Требование безграничной свободы в любви от имени такой талантливой женщины не могло не отразиться на нем <Белинском>»4. Таким образом, объективные причины «заставили… потребовать бóльшего служения современным интересам даже от первоклассных поэтов»5. Но и в период сотрудничества в «Современнике» Белинский не до конца отрекся от прежних идеалов: «В том же… журнале… где Белинский рассуждал о служении искусства общественным интересам, он… не забывал прибавить, что красота есть (всё-таки) существенный элемент искусства»6.

Самое страшное обвинение, брошенное Соловьевым в адрес «мыслящих реалистов», – «новые люди» «запугали своим криком и задором талантливых людей» и по-разному, но изуродовали современных дарований. Утилитарный подход к искусству позволил шантажировать носителей иных убеждений: «Словом “польза” <…> запугивают…»7. Те, в ком больше поэтичности, «пластичности» (Гончаров, Майков), «перестали писать», увлечены злободневными вопросами и принесли им в жертву искусство. «Г. Некрасов» – «из этого замечательного таланта вышло бы не то, если б он развивался при другой обстановке»8. В мартирологе погубленных талантов постоянно называется

1Соловьев Н. Вопрос об искусстве // Отечественные записки. 1865. № 5–6. С. 479. 2Соловьев Н. Критика критики. Смертельные скачки «Русского слова». Писарев

и Зайцев. С. 289–290. 3Там же. С. 297. 4Там же.

5Там же.

6Там же. С. 293.

7Соловьев Н. Вопрос об искусстве // Отечественные записки. № 5–6. С. 477. 8Там же.

137

О. В. Тимашова. А. Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

имя Писемского – то открыто, то прозрачными намеками. Историю литературной травли писателя Соловьев излагает с симпатией к знаменитой жертве радикальной критики: «Не так давно… образованная часть нашей страны была поражена… беспримерным и, можно сказать, безыменным литературным явлением. “Современник”, соединившись с “Искрой”, издал декларацию, в которой предавал анафеме одного из наших почтеннейших писателей, за то, что тот будто бы всю свою жизнь, во всех… сочинениях не довольно идеально представлял нашу русскую жизнь»1

Боль, связанная с участью бывших «младомосквитян», усиливается у критика, поскольку они, по его убеждению, сами поддались пагубной тенденции социальной остроты в искусстве. «Убийственное влияние» демократической критики сказалось «даже на Островском, нашем единственном… драматурге». «Еще более», по словам Соловьева, стремление ответить на вызов, брошенный «мыслящими реалистами», сказалось на творческой эволюции Писемского: «Начало его <Писемского> последнего романа (“Взбаламученное море”. – О. Т.) великолепно, но конец показывает… раздраженность, какую можно заметить… у отъявленных нигилистов. Это – обличение, а не художественная картина»2. Резко полемическая общественная направленность, или, по определению Анненкова, «памфлетность», определила также сюжет и построение «Русских лгунов», которые мы считаем возможным назвать «памфлетным циклом».

***

«Памфлетность» обусловила и сильные, и слабые стороны цикла «Русские лгуны». С одной стороны, авторской задачей было изобразить в карикатурном виде злободневные современные русские типажи по образцу английской беллетристики «вроде снобсов Теккерея» (Письма. С. 170). Это заставляет увидеть в них продолжение нравоописательного провинциального рассказа «Фанфарон» с подзаголовком «Один из наших снобсов», также помещенного автором в журнале «Отечественные записки». С другой стороны – программная преамбула цикла свидетельствует не только о расширении, но и об укрупнении масштаба изображаемых общественных пороков в сравнении с предшествовавшим творчеством Писемского.

Заявляя свою писательскую задачу – «с искусством и точностью» изобразить «лгунов, принадлежащих разным историческим эпохам», –

1Соловьев Н. Четыре повести и один пономарь // Отечественные записки. 1856.

№11–12. С. 721.

2Соловьев Н. Вопрос об искусстве // Отечественные записки. № 5–6. С. 477.

138

Глава II. Три этапа сотрудничества с журналом «Отечественные записки»

Писемский увидел в будущих героях выражение «национального… родного» (7, 339), т. е. зарисовки представителей русского национального характера в его исторической динамике от «времен Екатерины» (7, 339) до современности. Сосредоточившись, в отличие от Теккерея, не только на описании негативных сторон национального характера (например, высокомерия, тщеславия, чванства, т. е. всего, что английский писатель нарек снобизмом), но и на анализе их общественных предпосылок и истоков, русский очеркист призвал читателя «обращать внимание не… на тех добрых людей, про которых мне придется рассказывать, как на те мотивы, на которые они лгали» (7, 339). В многообразии этих «мотивов» писатель нащупывает исчерпывающую картину общественных пороков и заблуждений. «Выдумывая, всякий человек… старается… приписать себе самое лучшее, – рассуждает Писемский, – и это лучшее… берет из того, что и в обществе считается за лучшее» (7, 339). Этот цикл, таким образом, носит расширенный историкокультурный характер: «Прислушиваясь со вниманием к <…> темам, на которые известная страна в известную эпоху лжет и фантазирует <…> можно определить степень умственного, нравственного и даже политического развития… страны. В этом смысле мы придаем некоторое значение и нашему труду» (7, 339). Цикл этот перенасыщен общественно-идеологической полемикой.

Итак, по задачам своим «Русские лгуны» – полемический документальный очерковый цикл историко-культурного характера, в отличие от художественных новелл «М-r Батманов» и «Фанфарон» и рассказов первого цикла Писемского «Очерки из крестьянского быта».

Полемичность определила композицию цикла «Русские лгуны», который строился Писемским на принципах заостренной внутренней контрастности: из восьми рассказов цикла первые пять рисуют портреты «невинных вралей», т. е. бытовые зарисовки частных явлений, тогда как последние три изображают «гораздо более высшие типы» (7, 339) обманщиков. «Высшие типы» – это герои-идеологи, властители дум на разных этапах развития русского общества. В свою очередь, внутри подциклов каждый очерк контрастен по отношению к предыдущему и последующему. Наконец, вывод многих очерков являет собой так называемый новеллистический пуант и провоцирует контрастность внутри самого малого произведения.

Слабую сторону цикла Писемского «Русские лгуны» представляют авторские вступительные тезисы, оставляющие впечатление идеологической заданности и дидактизма. О преамбуле цикла уже говорилось. То же самое можно заметить о завязке почти всех очерков: «Наклонность полгать – в каких она иногда кротких душах живет!»

139

О. В. Тимашова. А. Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

(«Богатые лгуны и бедный») (7, 344); «Честолюбие так же свойственно женским сердцам, как и мужским» («Друг царствующего дома») (7, 352); «Во лжи, как и во всяком другом творчестве, есть своего рода опьянение, нега, сладострастие…» («Блестящий лгун») (7, 359).

Автор начинает задуманный труд «с простейших элементов» (7, 339), психологических истоков обмана. На первый взгляд, Писемский затрагивает социальные истоки лжи – об этом говорит название второго очерка «Богатые лгуны и бедный». Однако проявления пристрастия ко лжи (выступления «мелкого самолюбьишка» (7, 346)) оказываются абсолютно одинаковы и у богатых, и у бедных – упрямство перед лицом очевидного разоблачения, бесполезность вранья «черт знает с чего и для чего» (7, 344). Но вранье богачей – «благодетеля» Саврасова, «честолюбивейшего и надменнейшего человека» (7, 345), или братьев Брыкиных, сочинивших, как «псаломщик с клироса на клирос на жеребенке <…> ездил» (7, 346–347), – выслушивается окружающими с бóльшим вниманием. Писемский повторяет мотивировку, которая присуствовала в журнальной редакции повести «Богатый жених» и в одноименном романе: богачей не смеют опровергать, «потому что тысяча душ была» (7, 345) у них. Напротив, у бедного мещанина Вакорина склонность преувеличивать свои силы провоцирует у собеседников открытый скепсис и желание взять «на слабо». Вакорин был даже искалечен и едва не погиб при попытке доказать, что способен одной рукой остановить экипаж, хотя «слабость приврать в Вакорине, как в существе загнанном, так умеренно проявлялась…» (7, 344).

Пример «невинного» вранья, художественно оформленный, образует вставную новеллу: «Отправится <Вакорин> в соседний монастырь… и там… расскажет казначею: “Какую… я на мельнице вашей щуку видел; пуда в два, надо полагать; вся седая ходит, мохом уж, значит, поросла!..”. Разгорятся жадностью казначейские очи, велит он спустить омут – хоть бы пескарь! Начнут бранить Вакорина <…>; крестится, божится, что видел, тогда как сам… знает, что видел нечто гораздо более похожее на палку, чем на щуку» (7, 344). Рассказ, который мы привели, обнаруживает преемственную связь с древней русской литературной традицией, обличающей жадность духовенства. Разоблачение, таким образом, направлено «на два конца» – обманщика и обманутых.

Финальный психологический «пуант» очерка «Богатые лгуны и бедный», никак не ожидаемый читателем, – это теплое отношение Вакорина к жестоким «благодетелям», игрушкой которых он являлся всю свою жизнь. «Лет десять тому назад, – сообщает повествователь

140