А.Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

Глава II. Три этапа сотрудничества с журналом «Отечественные записки»

Итак, из анализа писем следует, что в «раменский» период писатель из всех литературных учителей чаще всего обращается мыслями к Гоголю, причем обращение это зачастую носило характер желания возмужавшего ученика «потягаться» с учителем в области народной сатиры. Двенадцатого марта 1854 года он сообщал Майкову: «Заготовляю очерк из простонародного быта: “Порченый”, где выведется остряк – Пешняк. Хочется потягаться нашим Северным юмором с Хохлацким, авось не поддадимся!» (Письма. С. 64). Писемский принял решение возобновить цикл «Очерки из крестьянского быта», создав произведение в духе гоголевского юмора в цикле «Вечера на хуторе близ Диканьки», но на основе костромских реалий. На месте остроумного рассказчика Рудого Панька в рассказе Писемского должен был оказаться костромской мужик с севернорусским прозвищем, подчеркивающим остроту его ума1.

Постепенно горечь служебных разочарований и одиночества сменилась у писателя, по его собственному признанию, новым порывом вдохновения: «От моих некрасивых… обстоятельств не только не упал духом, а напротив воскрилил, освободившись от подлых служебных влияний <…> Я теперь блаженствую, упиваясь весной, которая стоит у нас чудная» (Письма. С. 68). Семнадцатого июня 1854 года Писемский завершает работу над произведением, которое, таким образом, создавалось буквально «на одном дыхании» – за четыре месяца (с марта по июнь). В последующих письмах произведение это уже названо окончательным своим заглавием – «Плотничья артель» (Письма. С. 608). Оба произведения, созданных на таком душевном подъеме в селе Раменское – роман «Тысяча душ» и рассказ «Плотничья артель», – стали визитной карточкой писателя, когда он после деревенского уединения решил окончательно переехать в Петербург в надежде на новое признание.

Тридцатого марта 1855 года уже из Петербурга Писемский отправляет письмо Островскому, где с гордостью отмечает успех обоих «раменских» творений: «Милейший Тургенев едет скоро в Москву и… расскажет <…> как я подвизаюсь в чтении у разных сильных мира… моего нового романа “Тысяча душ” и очерка “Плотничья артель”» (Письма. С. 80). Комментаторы отмечают, что чтение на публике литературных произведений проводилось и для того, чтобы облегчить прохождение цензурных инстанций. С этой целью автор разворачивает целую кампанию, как ранее ради постановки пьесы «Ипохондрик» и позднее – лучшей своей драмы «Горькая судьбина». Он просит члена Главного

1См.: «Пе́шня, сев<. ерное> пешня́… – холодный лом, с трубкою… Пешней лед колют, ломают камень, копают…» // Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка : в 4 томах. Москва : Гуманитарное издательство столицы, 1955. С. 99.

101

О. В. Тимашова. А. Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

управления цензуры А. В. Никитенко 5 июля 1855 года «заступиться за мой рассказ “Плотничья артель”, который сего дня должен быть представлен… министру <…> Рапорт… написан… в мою пользу, только… не задержали бы его. Рассказ должен печататься в Августовской Книжке “От<ечественных> Записок”» (Письма. С. 81). 26 июля борьба с цензурой продолжалась, о чем узнаем из послания Писемского Островскому: «С цензурой Фрейганга по случаю “Артели” воюю, и не уступая ему, не знаю, чья выдерет, а буду биться до последней капли крови» (Письма. С. 82). В срок рассказ не был опубликован, поскольку 6 августа Писемский еще «воевал»: «Вчера целую… ночь толковал с Фрейгангом о… “Плотничьей артели” и дело вероятно дойдёт до Главного Управления Цензуры, где пропустят» (Письма. С. 85).

Дело о публикации действительно дошло до великого князя Константина Николаевича, брата императора Александра II, уже знакомого с рассказом в чтении, и 11 августа 1855 года Писемский сообщает Погодину, что цензура наконец сдалась: «В Сентябрьской Книжке “Отечественных Записок” будет напечатан мой рассказ “Плотничья артель”, которую цензор Фрейганг помарал всплошь, но так как я нынешнюю зиму читал её Министру и наконец в Июне месяце имел щастие читать великому князю Константину Николаевичу, то на этом [я] и не успокоился, пошёл с жалобой к добрейшему Абраму Сергеичу <Норову> (министр народного просвещения. – О. Т.), тот и велел мне подать её в цензурный Комитет с тем, чтобы перенести потом в Главное Управление, но до этого дело не дошло: в Ценз<урном> Комитете сам же Фрейганг пропустил её до последнего слова» (Письма. С. 86). Из письма Гончарова от 4 декабря 1872 года, где Иван Александрович вспоминает в числе прочих произведений и о «Плотничьей артели», выясняется, что именно благодаря писательской взаимовыручке Писемский попал к сильным мира сего: «Вы ссылаетесь на прошлое: что я пропустил “Горькую судьбину” и четвёртую часть “Тысячи душ” (и получил тогда выговор, прибавлю кстати), – но ведь я тогда служил, был цензором <…> Помните… в случае Ваших сомнений (например, насчёт “Плотничьей артели”…) о том, пропустят ли, я шёл к министру А. С. Норову, Е. П. Ковалевскому и… П. А. Валуеву и упрашивал их прослушать Вас самих»1. Таким образом, автор создал произведение гораздо скорее, чем добился его прохождения через цензуру, что свидетельствует о злободневной остроте рассказа.

***

1Гончаров И. А. Собрание сочинений : в 8 томах. Москва : Издательство Академии наук СССР, 1955. Т. 8. С. 447.

102

Глава II. Три этапа сотрудничества с журналом «Отечественные записки»

Первым названием нового произведения было задумано определение «Порченый». Это заглавие ставило в центр повествования одного главного героя – работника Петра, являвшегося, по народным представлениям, «порченым» (как в предыдущем очерке «Леший» – Марфуша). Петр, как ранее Клементий, ведет повествование о своей жизни в форме «рассказа в рассказе». Но рассказ прерывается «желудочным кашлем», на вопрос о причине которого он уверенно заявляет:

«– Болен я, братец ты мой.

–Чем же?

–Нутром, порченый я, – отвечал Петр, и лицо его мгновенно приняло <…> мрачное выражение» (курсив автора – О. Т.) (2, 311).

Внимание читателя, как и в предыдущих рассказах цикла «Очерки из крестьянского быта», должно было фокусироваться на преступлении как следствии пережитых героем бедствий и обид, а в мистическом плане – на «порче» как деле рук злой колдуньи, которой оказалась мачеха Петра Федоска. Смена заглавия, по нашему мнению, связана

слогикой развития цикла, согласно которой теперь автор ставил задачу не показать историю частной жизни представителя крестьянской среды, как это было в рассказах «Питерщик» или «Леший», но дать коллективный портрет крестьянства. Кроме того, мы имеем право название рассказа «Плотничья артель» отнести к разряду заглавий, представляющих основную тему или идею произведения.

Если в рассказе «Питерщик» Писемский разоблачал ложные представления о бытовой жизни крестьянства, в рассказе «Леший» – литературные традиции, то в финальном рассказе цикла «Плотничья артель» писатель приступает к критике общественных идей и теорий. Этим он как бы предупреждает укоры Чернышевского, после выхода цикла «Очерки из крестьянского быта» обвинявшего Писемского в ограниченности воззрений – «переселившись в эту <крестьянскую> жизнь,

не принес с собой рациональной теории о том, каким образом должна была устроиться жизнь людей в этой сфере»1. Быть может, авторитет Чернышевского повлиял на то, что общественно-полемическое звучание очерка не было замечено исследователями.

Б. П. Козьмин, изложивший историю идейных споров Писемско-

го с представителями левого крыла общественности, указывал, что

с1861 года Писемский постоянно полемически обращается к теориям об общине, артели как реальных прообразах будущего социалистического общественного устройства. Писемский категорически не согласен

смыслью Герцена о том, что «крестьянская Россия с её общинным

1Чернышевский Н. Г. Очерки из крестьянского быта А. Ф. Писемского // Современ-

ник. 1857. Т. III. С. 138.

103

О. В. Тимашова. А. Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

строем стоит ближе к осуществлению социализма, нежели развращённый буржуазной цивилизацией Запад»1. В своих фельетонах «Мысли, чувства, воззрения, наружность и краткая биография статского советника Салатушки» (1861) писатель вкладывал в уста молодого студента, «нечесаного и нестриженого, с усами и бородой», мысли Герцена о Западе и России в утрированной форме: «Ставить нам в пример западные государства – значит стеснять нашу народность», «народность эта состоит, между прочим, в “общинном начале”»2. Чернышевский,

всравнении с Герценом, был более скептичен, «не считал общинное

устройство типично русским институтом <…> Не намерен был распространять его, как спасительное средство, и на Западную Европу»3. Однако и он накануне реформ склонялся к мнению об общине как про-

грессивном социальном институте «для перехода к социалистической форме хозяйства»4.

Исследователи видят причиной последующей смены взглядов Чернышевского влияние крестьянских рассказов Г. И. Успенского. Однако Писемский «опередил» его, еще накануне реформ показав, чтó представляют собой сельские общественные объединения (община, артель). Полемика с идеями Герцена возникла уже в очерке «Плотничья артель» и была продолжена в других произведениях, опубликованных

в«Отечественных записках», – романе «Тысяча душ», цикле «Русские лгуны». Писемский стремился показать, что и в крестьянской России люди и социальные институты (артель, сельская община) несовершенны и, так же как и на Западе, в России невозможно осуществить построение социализма. Не рискуя предлагать, «каким образом должна <…> устроиться жизнь людей», писатель категорически протестовал против ложных, с его точки зрения, теорий на основании превосходного знакомства с крестьянской «сферой». Полемика Писемского с левой общественностью началась не в 1860-х годах, в процессе общественных преобразований, а до реформы, в 1855 году.

***

В предыдущих рассказах цикла «Очерки из крестьянского быта» повествование велось от лица чиновников-следователей («Леший»), в финальном произведении Писемский делает автора-рассказчика еще

1Козьмин Б. П. Писемский и Герцен. (К истории их взаимоотношений). С. 87. 2Там же. С. 86.

3Смирнов Б. В. Н. Г. Чернышевский и крестьянские очерки Глеба Успенского // Чернышевский Н. Г. Статьи, исследования и материалы. Саратов : Саратовское книжное издательство, 1965. № 4. С. 133.

4Замятнин В. Н. Экономические взгляды Н. Г. Чернышевского. Москва : Государственное издательство политической литературы, 1951. С. 165.

104

Глава II. Три этапа сотрудничества с журналом «Отечественные записки»

более близким к крестьянину, но и менее искушенным в особенностях мужицкого быта: это помещик, причем недавно переехавший в свою деревню. Сбрасывая маску, он рекомендуется и писателем, чего не было в ранних рассказах, где любопытство повествователя мотивировалось частной либо служебной заинтересованностью. Соседка-поме- щица Нимфодора сообщает повествователю, что среди книг, написанных «прелестно и бесподобно», она познакомилась и с его «Тюфяком», спровоцировавшим «смех» невзыскательной читательницы. Профессия их барина не представляет тайны даже для крестьян; будущий герой Пётр сообщает, что слышал о его писательском мастерстве, и просит: «Коли так, братец, так сочини и про меня книгу…» (2, 327–328). Таким образом, в заключительном рассказе цикла диалогичность распространяется на повествователя: сливаются лицо, ведущее рассказ, и авторсобиратель материалов будущей книги.

Рассказ «Плотничья артель» начинается поэтическим описанием весенней поры, которую повествователь открывает для себя после «городской жизни, посреди чиновничьих и другого рода мирских треволнений»: «Как хороша показалась мне оживающая природа и какую тонкую получил я наслаждаться ею способность <…> И сколько птиц появилось, и как они ожили, откуда прилетели и все поют: токуют на своих сладострастных ассамблеях тетерева, свищет по временам соловей, кукует однообразно и печально кукушка, чирикают воробьи; там откликнется иволга, там прокричит коростель…» (2, 287–288). Это первое развернутое описание природы в цикле «Очерки…» после краткой зарисовки деревни в рассказе «Питерщик» и печального пейзажа глухой деревушки в рассказе «Леший».

Описание ежегодно переживаемого весеннего цикла вписывается в общую проблематику именно этого произведения. В рассказе «Плотничья артель» всеобъемлющей становятся тема жизни людей как театра, где каждый стремится переиграть другого, и связанный с ним мотив человеческого эгоизма и невозможности построения идеального общества. Образ театра реализуется в рассказе в формах традиционного обрядового действа. От картин природы автор-повествователь обращается к описаниям деревенских гуляний, традиционно происходящих «с Христова дня по Петров пост», когда «бабы и девки… стоят, переглядываются друг с другом и, долго-долго сбираясь и передумывая, станут, наконец, в хоровод и запоют бессмертную: “Как по морю, как по морю”; причем одна из девок… представит парня, убившего лебедя, а другая – красну девицу, которая подбирает перья убитого лебедя дружку на подушечку, или, разделясь на два города, ходят друг к другу навстречу и поют – одни: “А мы просо сеяли, сеяли”, а другие: “А мы просо вытопчем, вытопчем”» (2, 288–289).

105

О. В. Тимашова. А. Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

К числу ритуальных представлений, где роли испокон веку распределены и известны, относится описываемый далее обряд сватовства

исговора: «Ежели дружка делом правит по порядку, как он сейчас в избу вошел, так с поклоном и говорит: “У вас, хозяин, есть товар, а у нас есть купец; товар ваш покажите, а купца нашего посмотрите…” Тут сейчас с <…> невестиной стороны, свашка… и выводит девку из-за занавески, ставит супротив жениха <…> Женихов дружка сейчас по имени чествует хозяина в дому “Товар ваш, Иван Иваныч, показался, ум-разум расступился, пожалуйте шубу на стол, станем богу молиться и по рукам биться” – да» (2, 301–302). К светлым сторонам этих игрищ, как и природных, относится их вносящая в души успокоение неизменность и поэтичность. В этом сходятся автор-повест- вователь и простой крестьянин Сергеич; первый называет обрядовую песню «бессмертной», второй говорит о красоте народных формул сговора, сравнивая его с личной беседой «городских» жениха и невесты. Но они же провоцируют скуку – неслучайно оживление вносят «импровизации» озорного мальчишки или подвыпившего мужичка. Иначе, как повторяет повествователь, «гульбища эти <…> нельзя сказать, чтоб были одушевлены», «вот вам и игрище всё!» (2, 289). Благочестивый обряд сватовства также может «прикрывать» не слишком красивую реальность: «Тут они (жених с невестой. – О. Т.) и цалуются, впервые <…> а другие, може, и не больно впервые, губы-то, може, до мозолей уж трепаны, особливо по нашей гулящей сторонке…» (2, 300–301).

От обрядовых сцен автор-повествователь переходит к описанию бытового спектакля в поведении окружающих, передавая «неистощимое число наблюдений» жизненных ролей – и в собственной семье, и в дворне, и на храмовом празднике. На наш взгляд, объединяющее начало галерее образов – наивный эгоизм сыновей писателя, Николая и Павла: «Шумят двое маленьких сыновей. <…> Это они играют в солдаты

ивоюют с турками; вдруг один заревел… Поля пренаивно объявил, что он братца пикой заколол…» (2, 289). Столь же наивен эгоизм дворни – каждый хочет сбежать на праздник. В сферу эгоистических претензий неожиданно для себя попадает и повествователь: выезжая с барином, кучер Давыд считает необходимым «пофорсить» (2, 332) на барских лошадях, загоняя несчастных животных едва не до смерти.

Мягкий юмор рассказчика сменяется сарказмом, когда он начинает описывать претензии представителей сельской интеллигенции – любовника барыни, сына священника, называющего повествователя «папенькой крестным», «девицу духовного звания» Арину Семёновну, которая кокетливо приглашает избранных «в свою скромную хижину». Наконец, вполне пародийны образы «благородных обитателей» – Минодоры

106

Глава II. Три этапа сотрудничества с журналом «Отечественные записки»

Михайловны и Нимфодоры Михайловны. Автор-повествователь сообщает об их жалких потугах на роль образованных и культурных девиц: «Зачем они не ходят в просто причесанных волосах, а… взобьют? <…> Зачем так безбожно крахмалят свои кисейные платья и, наконец, зачем… произносят всё в нос? Я подозреваю, что… она воображает, что говорит по-французски» (2, 334). Барышни настолько уверены в своем праве играть главные роли даже на храмовом празднике, перед лицом Всевышнего, что «язвили и уничтожали презрительным и гордым видом» (2, 334) мужиков и баб.

Особое место в этом ряду городских актеров, вооруженных книжными претензиями, занимает сам автор. Он играет роль просвещенного помещика, хотя ему, по признанию крестьян, далеко до отца, цепкого грубоватого Филата Гаврилыча, которого до сих пор поминают добрым словом. Крестьяне и почитают барина по отцу как «Филатыча», тогда как городские жители поклоняются индивидуальной писательской славе. В действительности жизненный материал оказывается неподатлив и опасен. Как помещик-реформатор, рассказчик терпит крах, поскольку никто вокруг не может отказаться от естественного эгоизма. Решив ограничиться ролью наблюдателя, рассказчик помимо воли втягивается в происходящие события и даже в какой-то степени провоцирует трагическую развязку. Аналогичный «деревенским запискам» прием мы наблюдаем в ранних «записках» «Виновата ли она?» (опубл. 1855), где герой, случайно попав в семейство Ваньковских, все глубже погружается в происходящую на его глазах драму.

***

Автор-повествователь ищет плотников, и староста приводит к нему хозяина артели с говорящей фамилией Пузич. Его отрицательная сюжетная роль, как в рассказе «Леший», находит выражение в откровенно отталкивающем портрете, акцентирующем «татарские», дьявольские черты: «Мужик небольшого роста, с татарским… складом лица: глаза угловатые, лицо корявое, на бороде несколько волосков, но мужик хоть… из простых, а… франтоват: голова расчесанная, намасленная, в сурьмленной поддевке… в пестрядинной рубашке, с шелковым поясом, на котором висел медный гребень, в новых сапогах и с поярковой шляпой в руках» (Пузич) (2, 292); «…лицо сальное, охваченное бакенбардами, глаза маленькие, черные и беспрестанно бегающие, над которыми шли густые брови, сросшиеся на переносье…» (2, 248) (Егор Парменыч). И поведением Пузич напоминает развращенного Егора, но только пагубное влияние города сказалось не в личных, а в общественных отношениях, умении

107

О. В. Тимашова. А. Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

«чистыми и нечистыми путями наколачивать копейку»: «Гривной

то мужички, а наш-то… черту брат» (2, 304–305), – характеризует его старик Сергеич.

Писемский разрушает представление об артели как идеальном сообществе, члены которого живут в ладу друг с другом1. В артели Пузича усердно работает молодой парень Матюшка – обычный деревенский дурачок, «толсторожий и глуповатый на лицо» (2, 299), которого Пузич постоянно унижает. Парень незаконнорождённый, о чем мы узнаем от другого члена артели – старика Сергеича: «Он <…> пригульный: девка по лесу шла да его нашла…» (2, 305). Так автор-повествова- тель рисует типичную судьбу незаконнорожденных Матюшек, одним из которых может стать «парнишечка» – сын Марфуши из рассказа «Леший».

Старик Сергеич – бывший дружка на свадьбах, знаток и любитель деревенских обрядов. Он, скорее всего, был главным героем первого варианта задуманного рассказа об «остряке Пешняке». В окончательном варианте Сергеич отходит на задний план, но меткие суждения делают из него второго после Петра рассказчика-информатора. Сергеич по старой привычке всегда говорит складно, рифмуя каждое предложение: «Пора бы не брёвна катать, а лыко драть да на печке лежать – да!» (2, 299). В рассказах старика о том, как правят свадьбы, прослеживается преемственность фольклорно-этнографической темы, идущая от двух предыдущих произведений цикла (2, 302): и Клементий, и Петр женились по этому обряду, и Марфуша выходила бы точно так же замуж, не случись с ней позора.

Сергеич живет «северным юмором», остроумными шутками; они помогают забыть грустный итог жизни: «Пятерых дочек одних возвел, да чужой человек пенья копать увел, в замужества, значит, роздал – да! Двух было сыновьев возрастил, да и тем… мало себе угодил…» (2, 303–304). Сын предал доверие своего отца и общины: «Добросовестным он… при конторе нашей был, и послали его… с мирскими деньгами в город… Все денежки… и ухнул там; добрые люди, спасибо, подсобили – да! <…> На сходке… положенье сделали, что али бы я

1См.: «Артель (от татарск. арта – община), товарищество, образовавшееся для производства промысла, ремесла или работ с полным равенством и круговой порукой всех участников» (Иллюстрированный энциклопедический словарь Ф. Брокгауза и И. Ефрона. Москва : Издательство «Эксмо», 2007. С. 70); «Артель… товарищество за круговой порукой, братство, где все за одного, один за всех; дружина, соглас, община, общество, товарищество, братство, братчина, для… работы сообща и раздела заработков…» (Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка : в 4 томах. Москва : Гуманитарное издательство столицы, 1955. Т. 1. С. 24).

108

Глава II. Три этапа сотрудничества с журналом «Отечественные записки»

деньги за него клал, али бы его, разбойника, на поселенье сдал – да! <…> Делать неча, пошел к Пузичу, стал ему в ноги кланяться…» (2, 304).

Ведущую роль в артели играет Петр, главный и самый умелый работник. С одной стороны, он, как и остальные, – раб Пузича, приведенный сюда рядом драматических обстоятельств (их и стремится выведать повествователь). С другой – его особая болезнь, «порча», ощущение безысходности и себя как игрушки злых сил сделала Петра неожиданно дерзким, свободным, и когда «маленько Пузич сделает не по нём, он сейчас ему и влепит: “Ты, бает, меня в грех не вводи; у меня твоей голове давно место в лесу приискано…”» (2, 305). Слова стали пророческими, хотя никто не верил, что Петр способен совершить преступление: «Мужик богобоязливый (Петр. – О. Т.), сделает ли экое дело! Сердце только срывает, стращает» (2, 305).

Оригинальна его роль и в жизненном спектакле, когда крестьянский парень неведомо для себя осужден играть роль в современной постановке классической любовной драмы о Федре и Ипполите, точнее, о Федоске и Петре. Мы вынуждены констатировать проницательность Чернышевского, который единственным из критиков обнаружил в подтексте «крестьянского очерка» мотивы мирового сюжета. А обнаружив, усомнился: «Его (Петра. – О. Т.)… загубила мачеха –… мачехе натурально быть недоброжелательной к пасынку, но любопытна причина, по которой она взъелась на пасынка – она хотела слюбиться с ним

<…> Неужели история Федры свойственна нравам наших простолю-

динов?» (курсив наш. – О. Т.)1 (2, 72). Да, свойственна, как и всякому человеку вне зависимости от сословия, утверждает автор рассказа «Плотничья артель».

В отличие от предыдущих рассказов, где суеверия оказывались обманом или заблуждением, здесь мы встречаем целую группу персонажей, которые профессионально занимаются колдовством и верят в свою дьявольскую силу. У Федоски в роду многие колдовали, и при обыске в доме обнаружили «однех трав… короба… а что камушков разных – этаких… и не видывали; земли… из-под следов человеческих» (2, 326). Слабейшим соперником колдуньи оказался «печурский старичище», не сумевший рассеять колдовских чар, наложенных на Петра. По контрасту с благочестивым обрядом сватовства подробно описывается опасный обряд снятия порчи: «Пять зорь умывайся росой, на шестую зорю ступай к третьим от здешнего селенья воротцам… увидишь, что… колья, что подпирают, нескобленые; один только кол скобленый; ты этот кол переруби… и найдешь ты тут ладонку, и на этой ладонке

1Чернышевский Н. Г. Полное собрание сочинений. Т. 4. С. 72.

109

О. В. Тимашова. А. Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

наговор против тебя и сделан <…> Как… ты эту ладонку сыщешь, в ней… бумажка зашита <…> Бумажку эту вынь и… пусти на ветер от себя» и т. п. (2, 323–324).

Попытки Петра обратиться за помощью к земной власти – бурмистру и барину – также закончились плачевно. Семья разорилась и погибла из-за равнодушия барина, который «до делов наших, крестьянских, доподлинно не доходил; не все ведь… господа, как твой покойной папенька был: с тем, бывало, говоришь, словно со своим братом – всё… по крестьянству знал; ну, а наш барин в усадьбу… наезжает временно…» (2, 317–318). «Мир», т. е. община, вновь показывает закономерную для писателя эгоистичность, за «ведро водки» совершив заведомо несправедливый раздел в пользу отца. Конфликт был разрешен слишком грубо и поздно: отец умер, сестёр отдали на барский двор, а Федоску сослали. Отчаянное положение крестьянских молодоженов, которые в своем доме подвергаются травле, станет сюжетом другого рассказа – «Батька» (1862), где молодые из гордости и целомудрия не могут поведать о притязаниях снохача-отца. В обоих произведениях психологическое давление разрешается преступлением – поджогом или убийством.

В предыдущих рассказах ясен был психологический портрет исповедующегося участника драмы (Клементия, Марфуши). Заключая цикл, писатель усложняет задачу – он «заставляет» говорить «безмолвного» персонажа Федоску. Из рассказов Петра и Сергеича читатель легко представит роковую красавицу, неотразимую для мужчин любого возраста. Федоска не одного Петра «испортила», но и своего мужа, отца Петра («такое, видно, наваждение на него было» (2, 321)), и сына Сергеича: «Серёжка мой… из-за неё и погибает. Много народу видело, как она в Галиче с ним… деньгами руководствовала» (2, 312). Федоска мастерски пользуется и своими патриархальными правами, и личной ловкостью. Психологически тонко она разбивает счастье пасынка с молодой женой Катериной, напоминая обоим о былых пассиях. Однажды Петр «шибко прибил» супругу и, осознав неправоту, из Костромы решил послать Катерине «ситец на сарафан, два плата, босовики» (2, 315). Но вновь вмешалась Федоска и как хозяйка в дому добилась того, чтобы все присланное жена Петра по обычаю отдала ей и его сёстрам. Тем обиднее для нее целомудренный отказ Петра, в которого она, судя по намекам, была влюблена еще в девушках и ради него решилась на брак со стариком-отцом. На святой праздник мачеха просила пасынка согрешить с ней, предложив близость, но тот решил по обычаю жениться и обзавестись своей семьей.

110