А.Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

Глава I. Место произведений Писемского в «Современнике»

скромного деревенского обоза строится по контрасту с торжественным въездом Чичикова в губернский город N., но общая минорная тональность сохраняется. Читатель, подобно гоголевскому рассказчику, готов воскликнуть: «Скучно на этом свете, господа…».

Традиция минорной тональности пейзажных экспозиций будет продолжена писателем в романах зрелого этапа, в зарисовке хмурого петербургского утра, открывающей третью часть романа «Тысяча душ» (1861), в зачине романа «Взбаламученное море» (1863), когда среди безотрадного морозного пейзажа появится вдруг помещичий обоз.

Вто же время переселение помещика на осенне-зимний сезон

вгород, подвоз припасов и слуг включают происходящее и в иную «шкалу оценочных координат» – народную, крестьянскую. Появление грязи и конец полевых работ издавна сигнализировали русскому человеку о начале веселого времени посиделок и сватанья. Таким образом,

вповести молодой писатель начинает игру двух культурных кодов – городского и деревенского.

Тема народа естественно возникает в произведении о житье провинциального небогатого дворянства. На первый взгляд, писатель, согласно традиции «натуральной школы», подчеркивает социальный антагонизм помещиков и слуг: когда «Аксинья доложила ему (своему господину Степочке. – О. Т.), что запас… подошел, он разбранил ее и назвал воровкой…» (4, 52). Его маменька по приезде в город поступает так же: «Продолжала шуметь и на квартире сына: она кричала на Аксинью за то, что будто бы у той много выходит запасу, хотя

вдуше и была убеждена в противном. Она издавна имела свойственное многим людям обыкновение, рассердившись на одного, нападать и бранить всех, кто ей ни попадется» (4, 216).

Но склад натуры и миропонимание у небогатого дворянина и крестьянина оказываются однотипны. Та же Аксинья отдает должное «доброте» и «справедливости» старой помещицы: «Требует, например, хошь и строго, а все в деле. На всем околотке спросите: нигде от нас жалоб нет; только вот месячины маленько идет…» (4, 22). Аксинья на признание барина, что он хочет жениться, отвечает советом:

«– Вы уж батюшка, богатую берите; бедную нам на что? Беднуюто нам не надобно!

– До бедных я и сам не охотник» (421).

Завязка повести посвящена описанию злоключений героя среди провинциального «света», когда Степочка является в первый дом города К. с целью понравиться племяннице хозяина. Усиленное подробностями («богатый жених» не умеет танцевать, не знает, как доложить о себе, вместо модных иностранных полек наигрывает «вальс-казак»),

31

О. В. Тимашова. А. Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

разоблачение персонажа производит обратный эффект. Читатель должен задаться вопросом, насколько высок уровень самого провинциального «бомонда» и так ли уж глуп и наивен герой, чтобы не понимать своего унизительного положения. О том, что подобная задача автором ставилась, свидетельствует диалог предполагаемой невесты с Шамиловым:

«– Как он жалок, – проговорила Вера…

–У кого спокойно в ухе спят насмешки, тот дурак…

–<…> Но он должно быть добрый <…> Мне кажется, что он всё чувствует и понимает, но не сердится, потому что добр!» (4, 48).

В этих эпизодах завязываются все любовные линии романа, поскольку Вере предстоит увидеть соперниц в трех присутствующих на вечере женщинах. «По зале ходили две девицы: Ирин Шмакова

иСофи Моросенко» (4, 29). Этим барышням предстоит оспаривать Веру в сердце Степочки Сальникова: каждая из них в свое время будет объявлена его невестой. Несхожие внешне, эти провинциальные красавицы являются духовными двойниками, о чем говорит сходство их костюма: «Эти барышни воспитывались вместе в губернском пансионе и, по дружбе родителей, а еще более того – по влечению собственных сердец, еще на школьной скамейке соединились узами теснейшей дружбы. <…> При такой нравственной симпатии по наружности они были различны: Ирин Шмакова <…> высокая худощавая брюнетка и гордилась стройностью талии. <…> Она была нехороша собой. Но Софи Моросенко цвела здоровьем: маленькая ростом, чересчур румяная, совершенно без талии, но <…> с очень приятною физиономией. Несмотря на различие комплекций, обе девицы, по чувству дружбы всегда сохраняли буквальное сходство в туалете. Они были одеты в розовые газовые платья с белыми поясами и с незабудками на голове» (4, 29). Главная соперница Веры,«молодая дама… Катерина Петровна была тоже их друг и знала все их тайны. В костюме своем она, конечно, не подражала им» (4, 30). «Не подражала» она им и в коварстве; она сумела привлечь и женить на себе возлюбленного Веры.

Мастерство Писемского в изображении интерьера возрастает в сравнении с повестью «Виновата ли она?». Здесь описание внутреннего пространства дома Ухмыревых направлено на раскрытие не индивидуальных, а типических черт дворянского жилища. Дом делится на традиционные для парадных покоев дворянского особняка

(4, 30). По открытой всем «зале ходили <…> девицы» (4, 29), а в уединенной «наугольной» комнате происходит неприличное любовное уединение Веры и Шамилова: «Алексей Сергеич <…> увидев

32

Глава I. Место произведений Писемского в «Современнике»

в зеркало, что Вера сидит с Шамиловым, надулся и с сердитым лицом пошел в наугольную, взглянул значительно на племянницу, посмотрел исподлобья на ее собеседника, толкнул ногой валявшийся окурок папиросы и проговорив: “Как здесь насорено” ушел» (4, 37). Вскоре после этого Веру вызывает тетушка в «нейтральную» залу с советом «затеять» танцы.

Старшее поколение жителей уездного города К. оценивает Степочку – «времен новейших Митрофана» – с практической точки зрения: «Благоустроенное состояние заставляло забывать всё: и… папеньки и маменьки странные поступки молодого человека относили к одному благоразумию», а «почтенный и богатый» Алексей Сергеич Ухмырев «намерен просватать за него свою родственницу» (4, 20). (В журнальной редакции положение Ухмырева представлено еще более значительным: «У него первый дом <в городе>1»). Напротив, молодежь не склонна прощать Степочке прегрешения против хорошего тона: «Молодые дамы и девицы <…> называли его между собою противным» (курсив автора. – О. Т.) (4, 20).

***

Неприятие Сальникова в кругу городского «света» во многом объясняется тем, что герой – выходец из другого мира, деревенских помещиков. Положение Степочки как чужака можно сблизить с положением его соперника Петра Шамилова, тоже недавно вернувшегося в К., но уже из столицы, из университета. Таким образом, провинция предстает как некая «срединная территория» между двумя культурными типами и, соответственно, поведенческими кодами – деревенским и столичным.

Небогатого претендента принимали в доме Ухмыревых словно «бедного армейского прапорщика» в пушкинской «Метели»: Алексей Сергеич «с умыслом распорядился в подавании кушанья… ему <Шамилову> приходилось брать последнему; около него не стояло… ни рюмки, ни стакана, но хозяин <…> не замечал этого». Пренебрежение родных провоцирует у Веры вспышку экзальтированного чувства, как у пушкинской Марьи Гавриловны.

Литературные и театральные вкусы Шамилова, в свою очередь, помогают узнать в нем «лишнего человека»: «При первом утреннем визите… много говорил об игре Мочалова в “Отелло”» (4, 67), «очень заинтересован» романом Ж. Санд «Жак», «переведенный в “Отечественных записках”», у него «за рамкою отцовского портерта был заткнут

1Писемский А. Ф. Богатый жених. Повесть // Современник. 1851. № 10. Отд. I. С. 253.

33

О. В. Тимашова. А. Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

портрет Садовского (4, 71), он упоминал известную танцовщицу Фанни Эльслер, рассказывал о процессе Лафарж и т. п. Сам герой интересуется античностью, трудится над романом “из греческой жизни”» (4, 32), подобно А. И. Герцену, назвавшему свой первый незаконченный роман «Лициний» («Из римских сцен»).

При нагнетании внешних свидетельств образованности автор, так же как и в отношении Степочки, исподволь подводит читателя к вопросу, можно ли Шамилова назвать культурным человеком. Можно ли считать воспитанным того, кто с целью блеснуть познаниями рассуждает за столом во время трапезы о «Либиховской» теории переработки веществ в желудке1? Эта неожиданная, на первый взгляд, застольная тема также отражает интерес русской западнической интеллигенции 1840-х годов к первым теориям ЗОЖ немецкого физиолога. Его труды переводились и активно обсуждались на страницах журнала «Отечественные записки».

Особую роль здесь, как и в последующем творчестве, для Писемского имеет упоминание А. С. Пушкина и его произведений. Когда Шамилов «прочитал наизусть объяснение самозванца с Мариной Мнишек из драмы Пушкина, и прочитал так, что Вера Павловна готова была расплакаться» (4, 73), – он продемонстрировал не только свой культурный уровень. Пушкинское начало в этой повести носит разоблачающий характер. В данном случае выбор персонажа предсказывает будущую измену Шамилова. И в роли просвещенного интеллигентного человека он всего лишь самозванец.

В первой части журнальной редакции повести Шамилов представал серьезным молодым человеком: он «занимался прилежно», «написал… что-то вроде критической статьи, под названием “Французская и английская литература”»2. Герой Писемского, как и многие молодые люди его поколения, увлечен журналистикой и мечтает создать новое прогрессивное издание: «Я улучшу журналистику. Я покажу публике, какова она должна быть» (4, 142).

Он тонко провоцирует любовь девушки своими обещанияими сделать из нее не деревенскую барыню, а музу и сотрудницу творческого человека:

«– Возможно ли это? Сбудется ли это?

– Любовь к такой женщине как ты, из пигмея сделает великана…»

(4, 142).

1См.: Либих Ю. О жизненных потребностях в диэтическом и статистическом отношениях // Отечественные записки. 1850. № 5. Отд. 4. С. 1–20.

2Писемский А. Ф. Богатый жених. Повесть // Современник. 1851. № 12. Отд. 1. С. 93.

34

Глава I. Место произведений Писемского в «Современнике»

В повести присутствует третий претендент на руку девушки – улан Карелин. П. Г. Пустовойт указал на странность и недосказанность положения этого героя в сюжете произведения. Действительно, вопреки признаниям, что Вера симпатична ему («самому <…> нравится») (4, 121), и негодованию по поводу низких поступков Шамилова («будь я ее брат, я бы <…> вытянул вас на барьер») (4, 214), Карелин не делает шагов, чтобы объясниться с девушкой. Он осведомлен о любовной интриге Веры и Шамилова, являясь наперсником последнего. Поначалу отношение Карелина к Степочке, как и всего губернского «света», презрительное и разрешается жестокими провокациями, которые рецензент назвал «низшим родом комизма»1 (разыгрывает письмом от несуществующей обожательницы, устраивает дуэль «на фунте клюквы»). Но по ходу развертывания сюжета гвардейский «шалун» изменил отношение к деревенскому недорослю – «попросил извинения», «ездил к больному каждый день» (4, 152). И напротив, осведомленный в правилах чести офицер все более разочаровывается в задушевном друге Шамилове. Сходный путь проходит при ближайшем знакомстве с обоими персонажами Писемского и читатель.

Однако положение Карелина в повести не ограничивается функциями наперсника и резонера. Он являет собой ранний набросок человеческого типа, наиболее отвратительного писателю, – равнодушного созерцателя жизни. Бездействие его Писемский считал более опасным, чем даже деятельную подлость. Тип умного, наблюдательного, но при этом абсолютно пассивного, берегущего свое спокойствие человека затем раскрыт писателем в романе «Тысяча душ» в образе резонера Белавина.

***

Бедная невеста по имени Вера Павловна олицетворяет в повести новую героиню – не менее, а более образованную, нежели герой. Образ этот служит опровержением обвинения в том, что Писемский презирал образованных людей. Писатель создал живой характер образованной, утонченной и при этом обаятельной девушки. В ее предыстории рассказано многое из того, о чем мы догадываемся, наблюдая за судьбами других образованных героинь раннего Писемского – Анны Павловны (повесть «Боярщина»), Мамиловой (повесть «Брак по страсти»), Лизы Масуровой (повесть «Тюфяк»), Фани (рассказ «Комик»). С другой стороны, образ самостоятельной и гордой Веры подготавливает появление

1Григорьев Ап. Русская изящная литература в 1852 году / под редакцией Б. Ф. Егорова. Москва : Художественная литература, 1967 С. 75.

35

О. В. Тимашова. А. Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

подобных героинь в зрелом творчестве Писемского – актрисы Настеньки (роман «Тысяча душ») и революционерки Елены Жиглинской (роман «В водовороте»). Если учесть, что имя-отчество новой героини Писемского Вера Павловна Ензаева, можно предположить, что она стала одним из литературных прототипов героини романа Н. Г. Чернышевского «Что делать?» Веры Павловны Розальской.

Ее появление в провинциальном обществе, как экзотической птицы, характеризуется полифонией контрастных оценок и отзывов. В этой повести, как и в повести «Виновата ли она?», противопоставлены объективные оценки (мужские) и субъективные, завистливые (женские). Суммируя их, читатель понимает, что Вера действительно хрупкого здоровья и, по понятиям того времени, далеко не молода, а потому скорее должна найти жениха. С этой точки зрения усилия дяди и тетки по сватовству оправданны.

Рано лишившись матери, девочка стараниями «чудака»-отца получила образование университетского уровня – знает языки, ботанику, зоологию. Все это не может не помешать найти подходящую партию в провинциальном обществе, куда девушка вынужденно попала после смерти отца. Комментарий пестрит обозначениями недоумения, как при знакомстве с неведомым миром: «Что делать!», «удивлена», «странно», «не так», «никак не могла себе представить», «к вящему удивлению ея», «дядя тоже удивлял ее», «для Веры было очень странно» (4, 119–120). Изображение домашнего одиночества девушки приобретает интонацию почти чеховскую: «Обращение ее с дядей, теткой

ис их гостями сделалось холодно и принужденно; у нее начала чаще

ичаще болеть грудь» (4, 120–121). Выпады в адрес необразованного окружения сопровождаются у Веры угрызениями совести, сочувствием к близким, которые по-своему желают ей добра.

Образование породило у девушки большую требовательность – ее первой любовью стал молодой профессор, защитивший степень доктора наук. Но образование не иссушило сердца Веры, не уничтожило милой девичьей наивности. В Шамилове она «вмиг узнала» своего избранника: «Вера Павловна… вся вспыхнула. Боже мой! Этот гость очень походил на молодого профессора: то же умное выражение лица, та же прическа и наконец очки и воротнички…» (4, 67). Как героиню нового времени Веру притягивает к молодому человеку общность культурных интересов.

Писемский подчеркивает, что образование стимулировало у Веры самостоятельность, незаурядную для девушки того времени активность в отстаивании права на счастье: «Я полюбила тебя и сказала тебе, что буду твоею женою, хотя бы весь свет восстал против этого. Ты меня еще не знаешь: я с характером!» (4, 97). В журнальной редакции князь

36

Глава I. Место произведений Писемского в «Современнике»

случайно узнает о существовании Веры и решает облагодетельствовать дочь старого друга. Итоговая редакция иначе обосновывает кульминационный поворот сюжета: девушка сама отправляет другу отца письмо с просьбой о помощи.

Добившись наконец осуществления заветной мечты – разрешения на брак с Шамиловым – «Вера Павловна была как-то печальна <…> Она долгое время всматривалась в портрет отца… и странное дело! Портрет как будто изменился: ей казалось, что добрый старик, каким он был нарисован, начал хмуриться и глядеть сердито. Вера Павловна понимала, что это была одна только мечта, но при всем том, от дурного впечатления не избавилась» (4, 151). Писемский психологически тонко дает понять, что «мечта» оказалась проекцией внутреннего разочарования в любимом и ощущения непоправимости совершаемого шага.

***

Кульминация повести связана с появлением на сцене князя, друга отца Веры: «На первый взгляд, выразительное лицо его было серьезно, чтобы не сказать: строго, но <…> простодушная улыбка изглаживала <…> это впечатление. Одет он был опрятно, но совершенно просто» (4, 102). Этот образ строится Писемским на оппозиционности номинаций «князь / старик». Второе из обозначений актуализирует его «частную» функцию в сюжете как покровителя Веры, заменившего ей отца. Таков он был в первой редакции повести, где представал владельцем богатого подгородного имения. А. П. Могилянский обратил внимание на то, что изображение княжеского поместья близко к описанию экстерьера имения, принадлежащего в ранней повести «Боярщина» графу Сапеге1. Однако вопреки утверждениям ученого в князе Писемским задумывался не вторичный, а контрастный по отношению к Сапеге персонаж. В отличие от развратного графа, стремящегося соблазнить свою крестницу, князь благороден и действительно желает помочь дочери старого друга: «Я должен для нее что-нибудь сделать в память старика» (1, 104).

Фигуре старого князя исследователями не уделялось специального внимания; преобладает трактовка персонажа как условной фигуры доброго родственника, пришедшего на помощь двум бедным влюбленным, способствуя их браку. В дальнейшем внезапная кончина героя ставит этим планам непреодолимую преграду. Писемский не только не скрывает традиционности подобной сюжетной роли, но и прямо подчеркивает ее: «В разговорах их (Шамилова и Веры. – О. Т.) князь являлся

1См.: Могилянский А. П. А. Ф. Писемский. Жизнь и творчество. Ленинград : ЛИО

«Редактор», 1991. С. 33.

37

О. В. Тимашова. А. Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

каким-то добрым, могущественным гением, готовым <…> сделать всё для их счастья…» (4, 164). Князь принимает сказочную роль доброго царя-свата, в народном сознании связывавшуюся с Петром I. «Царственные» мотивы в образе и поведении акцентируются ненавязчиво, но постоянно. Судьбу молодых людей князь решает в духе народных представлений: «Жениться еще рано; рукобитье, как говорит простой народ, сделаешь. А в мужья вы еще не годитесь: получите звание

иначните службу наперед» (4, 146). В роли фольклорного «старикасвата» князь хочет по обычаю «закупить» (4, 149–150) невесту и дарит ей роскошное ожерелье (это украшение займет свое место в сюжете).

Входе работы Писемского над повестью «Богатый жених» помещик превратился в «ревизующего сенатора», «нашего… командира

ивладыку» (4, 136), как льстиво именуют его жители городка. Князь (в новой редакции лишь однажды упоминается его имя – Борис Николаевич Сецкий) – идеальный сановник, борец со взяточничеством, пытающийся укротить аппетиты провинциального чиновничества. Возвышенному наполнению образа соответствует его новый портрет: «Князь, сутуловатый, мрачный, во фраке с двумя звездами и с каким-то спокойствием и самоуверенностью в движениях» (4, 147). Наперсником его в новой редакции становится неподкупный правитель дел – «молодой чиновник с портфелем… и с Владимиром на шее» (4, 147).

Психологическим лейтмотивом образа князя в обеих редакциях остается внутреннее одиночество. В его воспоминании о родителях Веры раскрывается драма усталого, прожившего свой век человека. Родители Веры первоначально рисовались как добрые, но заурядные

люди: «Этакой простоты, этакой теплоты сердечной я и не встречал никогда. В молодости он <отец Веры> стишонки пописывал»1. Попадая в окружение князя-деятеля, они уже предстают лучшими людьми александровского века: «Сподвижник был большой <отец Веры> <…> звание вольного каменщика имел <…> Сперанский лучшим другом считал его себе <…> но паче того я покойницу-мать ее любил; святая была женщина…» (4, 146). С лучшими людьми ушла эпоха: «Всё <…> прошло и миновалось; пора бы и моим старым костям на покой!»

(4, 146).

Тема разрыва времен и поэзии минувшего у Писемского перекликается с пушкинским стихотворением «Мордвинову»:

Под гнетом старости угрюмо угасал Единый из орлов седых Екатерины.

Вкрылах отяжелев, он небо забывал

1Писемский А. Ф. Богатый жених. Повесть // Современник. 1851. № 12. Отд. 1. С. 104.

38

Глава I. Место произведений Писемского в «Современнике»

ИПинда острые вершины <…> Сияя доблестью, и славой, и наукой, В советах недвижим у места своего Стоишь ты, новый Долгорукий.

Так в пенистый поток с вершины гор скатясь, Стоит седой утес, вотще брега трепещут, Вотще грохочет гром и волны, вкруг мутясь,

Иувиваются и плещут1.

Функции образа князя в результате переработки становятся шире разрешения личного конфликта, через него в ограниченный мирок уездного общества проникают гражданские мотивы. И. И. Иванов указал на связь образа с гоголевской традицией. Эта связь прослеживается на уровне ключевых сцен. Сообщение о том, что «сенатор к нам будет», разрушившее спокойствие именинного обеда, перекликается с начальной репликой «Ревизора». Городничий узнавал «пренеприятнейшее известие» из письма, здесь же уездный предводитель «всю ночь скакал», чтобы предупредить земляков о грядущей ревизии. Однотипно представлена реакция растерянности на новость – «на другом конце стола <…> раздалось несколько затаенных, но глубоких вздохов» (4, 135),. Роль обоих Петров Иванычей соединяет в себе дядюшка Веры: «“Господи, помилуй нас грешных!” – произнес Алексей Сергеич и оградил себя крестным знамением.

– Что он-то так хлопочет; ведь не служит, кажется, – заметил винный пристав стряпчему» (4, 135).

В свою очередь, служебная деятельность князя, о которой сообщает озабоченный предводитель – «всю гражданскую палату отрешил от должности, теперь принимается за ведомство государственных имуществ. Приходорасходчика… в острог велел посадить» (4, 135), – напоминает образ действий гоголевского Князя из второго тома поэмы «Мертвые души» с его филиппикой в адрес развращенного чиновничества и арестом Чичикова. Но в первую очередь образ князя интересен как первый авторский вариант образа «честно служащего» чиновника, Калиновича, изнемогающего в борьбе со взяточниками и посадившего в острог их главу негодяя Раменского (роман «Тысяча душ»).

Борьба князя с системой, как впоследствии Калиновича, заканчивается его поражением: «Разнеслась совершенно неожиданная весть: князь, в ночь на 16 февраля, умер скоропостижно» (4, 210)2. «За катафалком следовали:… чиновники, состоявшие при нем и погруженные

1См.: Пушкин А. С. Полное собрание сочинений : в 10 томах. Москва : Издательство Академии наук СССР, 1957. С. 16.

2По старому стилю в этот день почитается память св. Мариамны Праведной. Ср. пословицу: «Маремьяна-старица обо всех печалится».

39

О. В. Тимашова. А. Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

в искреннюю печаль, и… уездные чиновники, погребавшие его с притворным чувством, как мыши кота» (4, 210). Писемский неслучайно напоминает об известной лубочной картинке «Мыши кота погребают», тайный сюжет которой связан с погребением ненавистного Петра Первого: «По случаю смерти князя в обществе была общая радость: <…> ревизия прекратилась…» (4, 210).

Решение князя помочь дочери покойного друга заставляет снова вспомнить кульминацию комедии Д. И. Фонвизина «Недорорсль»: приезд Стародума в дом Скотининых и испытание обоих претендентов на руку Софии (Веры). Писемский заставляет одновременно с князем прибыть в город и другую представительницу «старого века», Аграфену Кондратьевну, и с той же целью – устроить женитьбу сына. Трагический финал повести обусловлен тем, что, в отличие от Стародума, князь ошибся: решая брак Веры с любимым ею женихом, он тем самым приближает ее гибель. В этом произведении впервые звучит религи- озно-провиденциальная тема, определившая подтекст зрелого Писемского, неисповедимы пути Господни; человек не ведает, чтó нужно

вжизни другому и даже ему самому.

Вэтом отношении показательна побочная сюжетная линия: грубая, но прозорливая Аграфена, заметив расчет со стороны родни, со скандалом расстраивает свадьбу Степочки с «мамзель Моросенко». Но ее эгоизм, как ни странно, оборачивается на пользу ее сыну, Степочка решил жениться в пику коварной Вере и теперь рад, что избавился от нелюбимой невесты: «Он <…> мало жалел; а это и могло служить доказательством, что <…> любви в нем к Сонечке не было…» (4, 231).

Аграфену Кондратьевну как сниженного двойника Сецкого по исчерпанности их сюжетных функций необходимо было удалить из дальнейшего развертывания сюжета, «умертвить», как это произошло с князем. Прием, избранный для этого Писемским, представляется неожиданным, носит религиозно-мистический характер. «Со старухой случилось странное происшествие, – сообщает повествователь, подготавливая психолого-физиологическое объяснение мистических событий, – суета с Моросенками ужасно ее расстроила: все-таки она была мать, хоть и грубо, но горячо любившая сына; на дороге с ней сделалась этакая тоска, что она и раскрывалась, и пила холодную воду – ничто не помогает; так тошно, хоть руки на себя наложить». Первое ее объяснение собственной тоски, страшное в своей грубой примитивности:

«Пришла ей мысль, не отравили ли ее Моросенки, и это, по ее соображению, было возможно <…> Заметив, что она не хочет его отделить, всего бы лучше спровадить ее на тот свет…» (4, 231). Однако близость смерти знаменует начало душевного перелома в старой помещице, который поразит читателя:

40