А.Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

Глава II. Три этапа сотрудничества с журналом «Отечественные записки»

В первом своем романе Писемский усложняет эволюцию персонажей. Как и в раннем творчестве, пространственные перемещения обусловлены нравственной эволюцией (например, герой Шамилов не желает связывать себя ответственностью и сбегает в столицу от невесты). Но на этот раз общественное положение и внутренние идеалы центральных персонажей меняются многократно и радикально. Так, Калинович в первой и второй частях романа – скромный уездный смотритель, перед которым раскрываются два пути – последовать велению сердца и жениться на скромной Настеньке или осуществить честолюбивые мечты, «продав» себя богатой наследнице за деньги и получив право войти в светское общество. В третьей части романа главный герой, решившись на нравственный компромисс, проходит путь от нищего просителя до светского супруга владелицы «тысячи душ». Наконец, финальная часть рисует не только новый статус (вице-губернатор), новое место действия (губернский город), но и новую жизненную программу героя, который решается пойти наперекор системе, осуществив злободневный для эпохи идеал «честного администратора». Эпилог подводит итоги жизни отнюдь не старого героя, поскольку осуществились его личные мечты (возвращение к Настеньке) и рухнули общественные.

Такие резкие жизненные коллизии оттеняет эволюция главной героини, Настеньки, от наивной девицы-идеалистки до гражданской жены Калиновича, затем известной актрисы и, наконец, все простившей спутницы его жизни. На втором плане этот принцип резкой смены жизненных ролей поддерживает владелица «тысячи душ» Полина – от нахлебницы в доме матери до блестящей петербургской наследницы и жены, затем опороченной и ненавистной рабы мужа.

Эти пространственная масштабность и нравственная эволюция персонажей противоречат стремлению отдельных исследователей (И. Иванов, П. Пустовойт) причислить к романному жанру такие крупные повести, как «Боярщина» и «Богатый жених». В этом отношении показательна полемика между П. Г. Пустовойтом и Л. М. Лотман. Исследовательница в статье о Писемскомроманисте указывает, что в романе «Тысяча душ» разрушается устоявшаяся у Писемского повествовательная сюжетная схема, согласно которой главные герои в своих любовных отношениях образуют «четвероугольник»1. Пустовойт настаивает на ее сохранении в «Тысяче душ» и предлагает следующую схему: «Калинович – Полина, Белавин – Настенька»2. Однако современные рецензенты нигде не противопоставляют Полину Настеньке, но скорее сближают

1Лотман Л. М. Указ. соч. С. 129.

2Пустовойт П. Г. Указ. соч. С. 83–84.

121

О. В. Тимашова. А. Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

их как жертв Калиновича. Добавим, что соперник Калиновича Белавин отказывается от своей миссии по отношению не только к Полине, но и к Настеньке; герой самоустраняется из любовной интриги, становясь в большей степени идейным оппонентом.

Критики как само собой разумеющееся отмечали мастерство писателя в создании бытовых зарисовок и образов, отошедших теперь на второй план, – обывателей Энска в первой и последней частях и блестящих жителей Петербурга в третьей части романа «Тысяча душ». Исключительной творческой удачей Писемского всеми был признан образ старика Годнева, сочетающий психологизм индивидуального характера с исторической точностью изображения человека александровской эпохи. Приведем как принципиально важное для понимания программы и строения романа письмо поэта-петрашевца А. Плещеева. Оно было послано из оренбургской ссылки в омскую ссылку Ф. М. Достоевскому. Высоко оценивая реализм романа Писемского («По-моему, это такая вещь, перед которой вся нынешняя пишущая братия – бледнеет. Сколько правды и знания русской действительности. Здесь характеры есть»), он обмолвился знаменательным замечанием: «Любопытно… что в этом романе на сцене литература – и Белинский с Краевским»1 (курсив наш. – О. Т.).

По догадке современных критиков, подхваченной и обоснованной исследователями, Писемский изобразил Белинского в лице умирающего от чахотки в нищете критика Зыкова (сцена беседы о литературе Зыкова с главным героем, Калиновичем, по приезде последнего в Петербург). Наукой отмечено, что в монологе Зыкова нашли отражение близкие Писемскому тезисы критической программы Белинского, указанные нами выше. Это, в первую очередь, требование демократизма писателя, обнажение им общественных противоречий: «У нас и в жизни простолюдинов и… среднего сословия драма клокочет <…> Cтрасти нормальны, протест… законный…; кто задыхается в бедности, кого невинно… оскорбляют <…> кто между… мерзавцами чиновниками сам делается мерзавцем…» (3, 246–247). Другой задачей русской литературы критик провозглашает сатирически-разоблачающую – осмеяние «странных отношений» «великосветских господ», которые «с жиру… бесятся», мечтая в то же время «цапнуть денег», «перепихнуть… мужа в генералы» и т. д.

Завещание умирающего критика-демократа Писемский превращает в пропаганду собственных взглядов на «обличительную литературу». Как в критических выступлениях и частных посланиях, он настаивает

1Цит. по: Достоевский Ф. М. Материалы и исследования / под редакцией А. С. Долинина. Ленинград : Издательство Академии наук СССР, 1935. С. 441.

122

Глава II. Три этапа сотрудничества с журналом «Отечественные записки»

на примате творческой интуиции, «лиризма» перед задачей объективной пропаганды высоких общественных идеалов: «Я… умирая, сохраняю твердое убеждение, что художник… думает образами. <…> Бог

сней, с объективностью!» (3, 247). Но исследователи мало обращали внимания на то, что этот диалог отражает творческий кризис самого писателя: именно в эти годы Писемского обуревает тревога, насколько он сам может считать себя «лириком», т. е. натурой творческой. Основанием для подобных опасений явилось дружеское соперничество

сИ. С. Тургеневым, который в монологе Зыкова предстает образцом «настоящего» художника: «Давай мне лиризм, только настоящий <…> как у моего бесценного Тургенева, который, зайдет ли в лес, спустится ли в овраг к мальчишкам, опишет ли… бретёра-офицера – под всем лежит поэтическое чувство» (3, 247). Аналогичные самоуничижительные отзывы находим в посланиях Писемского самому Тургеневу по прочтении его рассказов: «Прочитал <…> залпом, и Господи! Какая везде прекрасная подкладка <…> Теплыми и благоухающими рассказами я точно елеем полил на свои сердечные раны и тут… принесли мне… “Очерки из крестьянского быта” <…> Я перелистовал их и готов был плюнуть самому себе в лицо, так мне… показалось

сухо и прозаично. Говорят, правды много! Да черт ли в этой правде, когда ее ешь, как немазаную кашу»1.

Прототип другого, контрастного Зыкову образа представителя петербургской литературной среды пока не обнаружен. А. С. Долинин2 в комментариях к цитированному письму предположил, что Краевский выведен в образе редактора Петра Николаевича, которому он нанес первый визит в редакцию и от которого узнал о состоянии Зыкова.

Характеристику этого представителя современной мысли Писемский начинает с описания интерьера его кабинета, так же как и в случае с притязающими на умственное превосходство над окружающими Эльчаниновым (повесть «Боярщина») и Шамиловым (повесть «Богатый жених»). При описании кабинета Шамилова это эклектичная

в своей основе интерьерная зарисовка, рисующая путаницу вкусов

иневысокую мораль обитателя, где заброшенные портреты родителей, бульварное чтиво прикрыты символами умственного интереса (издания Шекспира, Гёте и т. д.).

1Переписка Тургенева : в 2 книгах // Литературное наследство. Кн. 1. C. 148. Обратим внимание, что в монологе Зыкова Писемский сохранил историческую точность, указав те произведения, которые могли быть известны при жизни Белинскому

иудостоились его положительных отзывов.

2См.: Долинин А. С. Комментарий // Ф. М. Достоевский. Материалы и исследования. Ленинград : Издательство Академии наук СССР, 1935. С. 641.

123

О. В. Тимашова. А. Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

книги, обращает внимание читателя на его живописные вкусы – кощунственное сочетание «пейзажей» швейцарского философа-созер- цателя Калама и религиозной живописи («“Преображение” Иордана») с «женской головкой, весьма двусмысленной работы» (3, 229). «Всё <в кабинете редактора> показывало учено-художественный беспорядок… свидетельствовавший о громадности материалов <…>» (3, 229), – иронически резюмирует автор.

Эпизод в редакции знакомит нас не только с влиятельным преуспевающим редактором Петром Николаевичем, с представителем независимой окололитературной интеллигенции Белавиным, который «всю жизнь честно думал и хорошо ел» (3, 229). В ходе развития сюжета Белавин станет главным оппонентом Калиновича – как с точки зрения идейных и поведенческих разногласий, так и в чувстве к Настеньке. В этой же сцене мы встречаемся с эпизодическим персонажем – бездарным беллетристом Дубовским, который по отношению к провинциальному Калиновичу (и читателю) исполняет роль информатора.

Образ преуспевающего петербургского издателя вне всякого сомнения содержит собирательные черты. В нем писатель сделал попытку изобразить всё, что было ему ненавистно в современной журналистике. Так, сценка, иллюстрирующая феноменальную скупость редактора, заплатившего Калиновичу сорок рублей за лист вместо обещанных пятидесяти, более всего напоминает то, что известно об издательской политике М. П. Погодина. Круг его историко-этнографических интересов иллюстрируется и материалами, которые предложил Дубовский, – «Быт и поверья Козинского уезда», историческое исследование «Ермак». К «москвитянской» лексике, по нашему убеждению, восходит

иреплика редактора в последовавшем споре о том, что каждая система (государственная) «должна развиваться органически» (курсив наш. –

О. Т.).

Что же касается упоминаний о моральной распущенности редактора – они, без сомнения, восходят к слухам о личной жизни Н. А. Некрасова: «Теперь главная его султанша француженка, за которую он… долгов заплатил в Париже двадцать пять тысяч…» (3, 237). В журнальной редакции романа намеки на Некрасова звучали еще отчетливее

игрубее: «Так одна француженка, под делом, <уголовным>… была или в долгах, только он заплатил за нее ровно двадцать пять тысяч франков и привез ее сюда»; «Известная… сочинительница… зиму… жила у него в доме, и он за превосходные ее произведения платил…

124

Глава II. Три этапа сотрудничества с журналом «Отечественные записки»

по триста рублей серебром – стóит она этого…?»)1. Cравним с эпистолярной характеристикой Некрасова А. Герценом в письме Н. Огареву от 28(16) ноября 1864 года из Парижа: «Некрасов был здесь… – он бросал деньги… возит с собой француженку (Панаеву он, говорят, оставил…)»2.

И тем не менее наш анализ позволяет согласиться с утверждением Плещеева, что в основе авторского замысла этого персонажа лежат узнаваемые современниками черты портрета Краевского: «Это был растолстевший сангвиник… совершенно без шеи, и только маленькие, беспрестанно бегавшие из-под золотых очков глаза говорили о его коммерческих способностях» (3, 229). В беседе молодого автора с Петром Николаевичем нашли отражение, как нам представляется, подчеркнутые намеки на трения между Писемским и Краевским периода сближения, вызванные параллельным сотрудничеством Писемского в «московском» журнале Погодина:

«– Вы ведь, кажется, москвич? – продолжал редактор…

–Да! Но, впрочем, последнее время я жил в провинции…

–В провинции! – повторил редактор, уставляя на него свои маленькие глаза.

–В провинции, – повторил Калинович…» (3, 229–230).

Анализ реплик редактора доказывает наше предположение, что залогом взаимной симпатии Писемского и Краевского сделалась мировоззренческая близость. В основе последней, в свою очередь, лежали практицизм и житейское здравомыслие, ставившие их носителей подчас в тупик при столкновении с отвлеченными политическими программами. В беседе с посетителями редакции Петр Николаевич высказывается о новейших политических новостях – провозглашении Наполеона III императором (1852). Петр Николаевич демонстрирует страх и недоумение («наклонив голову от удивления») перед западной, преимущественно французской политической системой народного волеизъявления: «Возьмите вы, – продолжал редактор, одушевляясь и, видимо, желая убедить, – больше полустолетия этот народ проводит… не историю, а разыгрывает какие-то исторические представления <…> Этот господин <Наполеон I> идет завоевывать Европу, перетасовывает… Германский союз, меняет королей, потом глупейшим образом попадается в Москве и обожающий его народ выдает его живьем. Потом Бурбоны…июльская революция… мещанский король <…> престол ломается, пишется девизом: liberté, egalité, fraternité – и всё это опять разрешается Наполеоном Третьим!» (3, 231). Показательно, что главный герой после приведенной тирады чувствует идейную симпатию

1Писемский А. Ф. Тысяча душ. Роман // Отечественные записки. 1858. № 4. С. 481. 2Герцен А. И. Полное собрание сочинений. Т. 27, кн. 2. С. 534.

125

О. В. Тимашова. А. Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

к впервые встреченному редактору: «Калинович был почти согласен

сним…» (3, 231). Не указывалось, что «почти согласен» с трезвомыслящим редактором и автор романа. В письмах Писемского к тому же Краевскому мы находим рассуждения, почти полностью совпадающие

сцитированным монологом литературного персонажа: «…французы, чем ближе приглядишься к ходу их истории, тем более убеждаешься, что они… дураки…: прогоняют королей, устраивают президента, производят его в императоры… в какие-нибудь пять-шесть лет – … я им советовал принять магометанскую веру, только… этого недоставало в их истории» (Письма. С. 72).

Писемский сознает, что обратной стороной здравомыслия является узкий политический кругозор, который он наблюдал и у себя, и у своего редактора. В романе противоречивость самосознания передана через внутренние переживания Калиновича: «Странного рода чувства его волновали:… ему ужасно хотелось поспорить с Белавиным <…>; но – увы! – при всем умственном напряжении он чувствовал, что не может даже стать на равную с ним высоту воззрения» (3, 233).

Проведенный анализ портрета, интерьера, круга интересов и отзывов иных персонажей о Петре Николаевиче позволяет прийти к одному из двух выводов. Либо далекий от искусства Краевский не обратил внимания на черты сходства между собою и изображенным в романе лицом. Возможно даже, что указанные нами негативные черты литературных противников – Погодина и особенно Некрасова – «перевесили» в его глазах собственные характеристики, и тогда становится понятен

«восторг» редактора, получившего возможность со страниц популярного романа, напечатанного в его журнале, нанести удар издателям-со- перникам. Либо практичный редактор узнал себя, но возможная выгода от печатания романа заслонила в его глазах обидные намеки. Не исключено также, что Краевскому импонировал тот образ властного хозяина литературы, который был создан в романе Писемского.

Оппонентом Калиновича и редактора в «редакционной» сцене романа, явившейся изложением политических взглядов Писемского, так же как сцена в нищей квартире Зыкова – его эстетических позиций, является просвещенный теоретик Белавин. Как идеолог он упрекает собеседников за «слишком поверхностное» изложение «фактов». Эмпирическому восприятию мира он противопоставляет «серьезное основание» – глубокую эрудицию и понимание общественных процессов: «Неустойчивость – общая участь… народа <французского>, который социальные идеи не составляет, как немцы, в кабинете, не перегоняет их сквозь реторту парламентских прений, как… англичане, а… прикладывает к делу… И за то спасибо, что они с… самоотвержением представляют… оселок, на котором пробуется мысль человеческая»

126

Глава II. Три этапа сотрудничества с журналом «Отечественные записки»

(3, 232). Из рассуждений Белавина можно вывести представление, какие из современных «мыслей» при их внешней логичности и справедливости чужды художественному чувству писателя. В первую очередь это ви́дение прогресса как неуклонной, беспощадной к человеку поступи исторического процесса: «Прогресс <…> дело спорное <…> каждая эпоха служит развитием до крайних пределов известных идей, которые вначале пробиваются болезненно, а потом заражают весь воз-

дух» (3, 233).

Проведенное нами сопоставление общественно-политических тезисов героя Писемского и трудов А. И. Герцена доказывает, что Белавин являлся прилежным читателем лондонского эмигранта. В рассуждениях Белавина писатель, по нашему убеждению, продолжает полемику с Герценом, начатую в «Плотничьей артели» в связи с несовпадением взглядов на крестьянскую Россию. В «Тысяче душ» Писемский останавливает внимание на аморальности политического и экономического утилитаризма. Свои политические воззрения Герцен пропагандировал во многих публицистических и художественных произведениях, в частности в цикле очерков «Россия и Европа»: «Человечество, прогресс, республика <…> – поблекли на старом стебле, который <…> не мог <…> доставлять своих соков. <…> Что же все эти усилия, труды, доктрины, борьба – всё <…> было бредом? Нет – что есть прочного, то останется. Количество развалин не должно удивлять. <…> В этом беды нет, это общая судьба муравейников, они с трудом <…> строятся, потом проваливаются и служат материалом <…> другому. Это общий тип <…> возникновений и смертей в природе»1.

Показательно, что с блестящими софизмами Белавина вынуждены согласиться его оппоненты, а редактор «только уж отыгрывался словами»:

«– Это так, – подтвердил редактор» (З, 233).

В споре Белавина с редактором подчеркивается религиозность последнего, вступающая в противоречие с атеистическими взглядами Белавина (и Герцена), основанными на идеалах общественно-политиче- ской пользы. Так, в ответ на обвинения французских энциклопедистов в нравственном развращении французского народа Белавин заявляет редактору: «Энциклопедисты… не доводили народа до разложения: сбивали феодальные цепи и тому подобные… которые следовало разбить» (3, 231–232). Это воззрение полностью совпадает с высокой оценкой французских просветителей, высказанной в статьях Герцена:

1Герцен А. И. Полное собрание сочинений : в 30 томах. Москва : Наука, 1964–1965.

Т. 14. С. 43.

127

О. В. Тимашова. А. Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

«Во Франции энциклопедисты, освободя человека от старых предрассудков, внушали ему более высокие нравственные побуждения, делали его революционером»1 («О развитии революционных идей в России»).

Беседа выявляет стремление близких автору персонажей персонифицировать социальные тенденции, увидеть за историческими процессами людей, тогда как для Белавина это неважно. На возражение редактора: «Эти <феодальные> цепи заменились другими, может быть, тягчайшими, в особе корсиканца <Наполеона I>», – Белавин парирует: «Революция девяностых годов дала… народу и личное право, и право собственности» (3, 231). В ответ на недоумение редактора перед «фактами» французской истории Белавин тезисно излагает историю развития европейской цивилизации, этапы которой в его толковании также весьма близки воззрениям Герцена: «Злоупотребления буржуазии, которая хотела захватить себе все политические права… и работники сорок восьмого года показали им, что… нельзя; но так как… для земледельческого класса нужен… порядок, который бы обеспечивал труд его, он взялся за Наполеона Третьего…!» (3, 231). Оба они видят за возвышением Наполеона III социальные ожидания «работников» и страхи буржуазии.

***

Эпизод полемики редактора и Белавина может дополнить наше представление об эстетической программе Писемского. Герцен для него, несмотря на эрудицию, перед которой Алексей Феофилактович благоговел, находится на другом полюсе литературного дарования по отношению к Тургеневу. Мощный аналитический ум раскрывает

вГерцене блестящего полемиста и философа, но он же, по убеждению Писемского, мешает Герцену стать истинным «лириком» (писателем). В то же время отсутствие интуитивизма и поэтичности, которые, казалось, не нужны были Герцену, оправдывало Алексея Феофилактовича

всобственных глазах.

Анализ романа позволяет доказать, что отношение Писемского к Герцену было чрезвычайно сложным и не ограничивалось уважением и признанием его авторитета, за которыми Писемский в трудную минуту раздора в литературе чисто по-русски поехал искать правду в Лондон (А. А. Рошаль). Не ограничиваются они и спорами относительно дальнейшего устройства крестьянской России (Б. П. Козьмин, В. А. Мысляков, А. П. Могилянский). Отношение Писемского к жизненной и творческой философии Герцена отчасти совпадает с подобным притяжением-неприятием Лермонтова. В обоих случаях Писемский резко протестует против права личности вмешиваться в судьбы

1Герцен А. И. Полное собрание сочинений. Т. 6. С. 129.

128

Глава II. Три этапа сотрудничества с журналом «Отечественные записки»

людей, а затем (в романном творчестве) и в ход истории, показывая роковой для всех исход этих притязаний, вступающих в неизбежное противоречие с Божьим промыслом. Но полемика Писемского с Герценом не была бы постоянной, не будь они в чем-то близки. Такую близость мы усматриваем в понимании человеческой природы. Оба считали человека в первую очередь эгоистом и не видели возможности исправления. Но для Писемского, как мы увидели из его прозы и особенно драматургии («Раздел»), себялюбие является источником жизненных драм. Герцен в духе теоретизма Белавина усматривает в свободной борьбе человеческих страстей залог прогресса: «Разумеется, люди эгоисты, потому что они лица; как же им быть самими собою, не имея… сознания своей личности. Лишить человека этого сознания значит сделать существом <…> бесхарактерным. Мы эгоисты и добиваемся независимости, благосостояния, признания наших прав, поэтому жаждем любви, ищем деятельности и не можем отказать… в тех же правах другим»1 (курсив автора. – О. Т.) (6, 129) («С того берега»).

***

Анализ образа Белавина доказывает, что в прозе Писемского идей- но-полемическое и формообразующее значение имеет проверка герояидеолога условиями и мелочами быта. Быт, как и в критических рассуждениях писателя о женской эмансипации (критическая статья Писемского «“Подводный камень” г. Авдеева»), предстает у Писемского как вечный, всеподчиняющий и разоблачающий судья. В третьей, кульминационной части романа, в которой произойдет окончательное нравственное падение Калиновича, Белавин четыре раза беседует с героем обо всех общественных и культурных проблемах времени – чиновничьей службе, женском вопросе, актерской игре. Однажды встреча происходит в театре, два раза в интимной обстановке (на квартире Калиновича), последний раз в светском обществе. При спорах обязательно присутствует третья сторона (театральная публика, Иволгин, Настенька, дамы). Калинович то полностью согласен с собеседником, иногда открыто или внутренне протестует. Неизменно одно: после встречи Калинович совершает неэтичные поступки – отталкивает желающего с ним подружиться простодушного юношу Иволгина, вызывает в Петербург Настеньку, сознавая, что снова не намерен на ней жениться. Когда князь Иван откровенно развращает юношу, Калинович внутренне борется с искушением, Белавин, по мысли Писемского, исполняет самую страшную роль – равнодушного свидетеля. Так, узнав о неудачных

1Герцен А. И. Полное собрание сочинений. Т. 6. С. 129.

129

О. В. Тимашова. А. Ф. Писемский в журналах «Современник» и «Отечественные записки»

попытках друга найти себе место, Белавин благородно разоблачает «выжимки чиновнической бюрократии, в которых всё уж убито» (3, 279) и призывает Калиновича не «приносить себя в жертву», как «сотни молодых умов» (3, 280). Цинизм его в данном случае состоит в том, что он старается не замечать нужду Калиновича и не оказывает ему помощи.

При этом рассуждения Белавина не лишены наблюдательности, глубины и опять-таки созвучны размышлениям его создателя. К примеру, Белавин обличает отсутствие «донкихотства», «мертвящее направление» юношей капиталистической России: «Я с ужасом смотрю на современную молодежь… – что ж… составляет для них смак в жизни? Деньги и разврат!» (3, 283). Размышления Белавина представляют фактически изложение авторского замысла «Тысячи душ»: «Что бы про наш век ни говорили… главное и отличительное его направление практическое: составить… карьеру, устроить себя покомфортабельнее, обеспечить… будущность свою и потомства своего – вот божки, которым поклоняются герои нашего времени» (курсив автора. – О. Т.) (Письма. С. 77–78).

Близки оказываются творческие раздумья писателя и сентенциям Белавина о «романтизме» в любви, жизни и науке1. Писемский вновь, как и в своих критических выступлениях, призывает не путать романтизм как устаревшее течение, рассчитанное на возвышенность и эффект, и романтизм как наличие в жизни высоких идеалов: «…бесплодно проживает ваше поколение, потому что оно окончательно утратило романтизм, –… который, с одной стороны, выразился в сентиментальности, а с другой, слышался в лире Байрона <…> Да-с, не коммерция ваша… изобрела железную дорогу и винт: их создал романтизм в науке… Начало этому кроется… не в голове ловкого механика… а в полусумасшедших теориях алхимиков» (3, 283).

Разделить позицию Белавина и его взгляды на женщин и романтизм читателю опять-таки мешает подчеркнутое автором бездействие героя. Ханжески ведет себя Белавин, став свидетелем отношений Калиновича и Настеньки. Он ни разу не вмешивается, когда герой при нем оскорбляет девушку, но величественно отворачивается после падения Калиновича. Чтобы не допустить скандала в благородном обществе, Белавин обличает героя в завуалированной форме: он рассуждает о Чичикове, в котором «само общество не развило понятия о чести»,

1Cр. в послании Писемского Майкову: «В самом ли деле в науках, по их сущности, таится и мертвенность их? Не ученые ли виноваты в этом? <…> Стало быть [в науке] всё зависит от гения ученого» (Письма. С. 70).

130