Учение блаженного Августина об избирательном спасении в контексте богословских споров о свободе воли V–VI вв.. Монография

Учение о первородном грехе и доктрина предопределения

[Евы] рождалось от плотской похоти и получало первородный грех, ведущий чрез заблуждения и различные скорби к тому последнему бесконечному наказанию…»1.

Важно отметить, что благодать, которая преображает и спасает человека, ниспосылается, по мнению Августина,

вкачестве незаслуженного дара, распределяемого исключительно лишь по Божественному усмотрению. Такой дар нельзя считать закономерным итогом какой-либо заслуги, т. е. никакие добродетельные поступки не могут ему предшествовать, и поэтому не являются основополагающими для его приобретения. Бог дарует благодать тем, кого Сам к этому избирает: «Благодать евангельская не за дела дается»2.

Вопределенный момент своей христианской деятельности, который условно можно назвать переходным периодом от ранних убеждений к поздним, Августин предполагал, что лишь вера возникает в результате сознательного усилия воли и поэтому должна быть отнесена к внутренним способностям человека. Добрые же дела совершаются при помощи благодати, которая была предварительно ниспослана по вере человека. Результатом такой веры становится приобретение различных дарований от Бога, укрепляющих христианина

вблагочестивой жизни. Однако позднее Августин утвердительно отвергает свое прежнее учение, объявляя его ошибочным3. Ошибку он видит в том, что, если Божественное дарование подается как вознаграждение за человеческие заслуги, то первое в этом случае становится в прямую зависимость от второго. Для Августина зрелого периода творчества такое положение вещей было неприемлемым. Ведь сама идея благодати как незаслуженного дара в этом случае теряет свое значение. Благодать, ниспосланная в качестве ответа на благое устремление, уже не дар в буквальном смысле этого слова, но вполне заслуженная награда.

1Augustinus. Enchiridion de Fide, Spe et Charitate, XXVI.

2Augustinus. De diversis quaestionibus ad Simplicianum, II, 2.

3Augustinus. De praedestinatione sanctorum, II, 3.

31

Глава 3

Теперь Гиппонский епископ неустанно подчеркивает, что дар является даром только тогда, когда подается независимо от человеческих устремлений, т. е. исключительно по Божественной милости. В противном случае это будет уже не дар, а заслуга. В трактате «О даре пребывания» он совершенно определенно говорит по этому поводу: «Итак, чтобы уничтожено было это мнение, неблагодарное Богу и враждебное тем безвозмездным Божиим благодеяниям, которыми мы освобождаемся, мы утверждаем, что и начало веры, и пребывание в ней вплоть до конца – все это дары Божии, – по Писанию… Ведь если мы скажем, что начало веры – от нас, и благодаря этому мы удостаиваемся получить прочие дары Божии, то пелагиане заключат, что благодать Божия по нашим заслугам»1.

Опираясь на свою новую концепцию, Гиппонский епископ приходит к очень важному выводу: если спасение зависит исключительно от воли Бога, но по факту спасаются далеко не все люди, то получается, что Бог вовсе не желает спасения всех. Все человечество, согласно его новым воззрениям, разделено на две категории. В первую категорию Августин помещает тех, кого Бог желает спасти (предопределенные к спасению), вторую же категорию составляют все остальные, т. е. те, кого Бог лишает спасения (не предопределенные к спасению). Мысль о том, что Бог наделяет Своей благодатью лишь тех, кого Он Сам предопределил к вечному спасению, четко прослеживается во многих полемических сочинениях автора позднего периода его творчества.

Можно с уверенностью сказать, что одно из самых знаменитых сочинений Августина – «О граде Божьем» – имеет своим глубинным основанием именно эту доктрину. Два Града, представленные в произведении, совершенно противоположны друг другу. Град земной является вместилищем порока, он и являет собой наш греховный мир. Но

внем находится Град Божественный, который состоит из

1 Augustinus. De dono perseverantiae, XXI, 54.

32

Учение о первородном грехе и доктрина предопределения

спасаемых Богом людей. Критерием распределения людей на две категории служит вера или неверие. Но, как уже было сказано, даже вера в человеке возникает не от его личного желания. Она является Божественным дарованием, подаваемым исключительно по усмотрению Создателя. Таким образом, учение Августина о предопределении стало логическим итогом его поздних антропологических и сотериологических построений. Поврежденный грехом человек сам спасти себя не может, поэтому привилегия спасать принадлежит только одному Богу. Бог приводит к спасению лишь тех, кого Он Сам желает спасти.

Важно отметить, что Августин так и не смог дать однозначного ответа на очень важные вопросы, которые с упреком задавали ему его оппоненты. Некоторые из этих вопросов выглядят так: По какой причине Бог одних отвергает, а других избирает?; Если вера и добродетельная жизнь не являются человеческими заслугами, но есть исключительно Божественные дары, ниспослание которых никак не зависит от человеческих действий, то тогда по каким критериям одни будут вознаграждены, а другие осуждены? Пытаясь ответить на эти вопросы-упреки, Августин делает отсылку к тайне Божественного избрания, которая сокрыта от людей. Избрание является делом «некой сокрытой и незримой человеческими мерками справедливости»1. Но такой ответ, естественно, мог удовлетворить далеко не всех.

Особое возмущение августиновская сотериологическая концепция вызывала у тех людей, которые вели строго аскетический образ жизни, полагая, что их духовные устремления имеют какое-то значение в деле собственного спасения. Этим людям небезосновательно казалось, что Августин своим учением об избирательном спасении разрывает связь между земным аскетическим подвигом и посмертной участью человека.

1 Augustinus. De diversis quaestionibus ad Simplicianum, II, 16.

33

Глава 4

ДОКТРИНАЛЬНЫЕ АСПЕКТЫ ПЕЛАГИАНСКОГО СПОРА

На формирование зрелой антропологической системы Августина непосредственное влияние оказала та полемика, которая в самом начале V в. вспыхнула между ним и британским монахом Пелагием1. В противовес Августину, учившему о безнадежно поврежденной человеческой природе, Пелагий выдвинул свою концепцию так называемого антропологического оптимизма. Суть данной доктрины сводится к тому, что природа каждого человека обладает огромной волевой потенцией, которая дает возможность свободного устремления в деле духовного совершенствования и спасения. Каждый человек, по учению Пелагия, может беспрепятственно выбирать между добром и злом, праведностью и пороком: «Господь пожелал, чтобы человек был праведен по своей доброй воле, но не по принуждению, и потому оставил его на его собственную волю»2. В акте творения человек, по мысли британца, получил от Бога неотъемлемые дары, которые стали частью его естества. Поэтому неуничтожимой данностью всех людей являются «ум (ratio) и благоразумие (prudentia), чтобы знаниями и силой своего рассудка (mens), которыми он [человек] превосходит

всех животных, познавал он Творца и служил Ему»3.

1Некоторые исследователи подвергают сомнению версию, согласно которой Пелагий был монахом, и считают его просто аскетом, придерживавшимся строгого подвижнического образа жизни.

2Pelagius. Epistola ad Demetriadem, II.

3Ibid.

34

Доктринальные аспекты пелагианского спора

Пелагий яростно протестовал против августиновской пессимистичной оценки человеческих возможностей. Для него учение о первородном грехе – это просто выдумка Августина, но никак не учение Церкви. Британец уверен, что грех первого человека Адама лишил праведности именно его самого, но это явление не распространяется своим губительным действием на последующие поколения людей. Каждый человек, по мнению Пелагия, рождается в состоянии первозданной праведности, которая не отягчена пороками и прегрешениями предшествующих ему поколений. Никакой общей вины, довлеющей над человечеством, нет. Следовательно, люди несут ответственность только за свои личные грехи и не отвечают за грехи предков.

Отечественный исследователь А. М. Кремлевский выражает позицию Пелагия по данному вопросу в следующих словах: «Если грех коренится в природе человека, то напрасны все усилия бороться с ним: мысль о неизбежности и непреодолимости греха совершенно парализует нравственную энергию человека»1. Действительно, человек не в силах противостоять своей собственной природе. Вполне логично, что любые нравственные усилия в этом случае будут напрасны.

В письме к своей подопечной – знатной римлянке Деметриаде – Пелагий внушает принять мысль о том, что любая добродетель для человека вполне осуществима, иначе библейский призыв к праведной жизни был бы совершенно бесполезен: «Даже те, которые закоснели в грехе и почти подавили добро, присущее их природе, могут восстановить его своим покаянием, если, изменив образ жизни по своей воле (mutate voluntate vivendi), они могут заглушить привычку привычкой и из худших стать лучшими»2. Человек никогда не станет на путь добродетельной жизни, если не

1Кремлевский А. История пелагианства и пелагианская доктрина. СПб.: Аксион эстин, 2009. С. 31.

2Pelagius. Epistola ad Demetriadem, XVII.

35

Глава 4

будет иметь в себе уверенности, что он вполне способен осуществить желаемое: «Ведь тем меньше станет дух (animus) склоняться к добродетели, тем более он будет вялым, чем меньше уверует в свои силы, и пока он не ведает о том, что в нем есть, он полагает, будто ничем не обладает»1.

Британец особо подчеркивает, что свободное произволение в выборе между добром и злом является неотъемлемой человеческой способностью, которую ничто не может уничтожить. Никакая сила не способна отнять у человека свободу, дарованную ему Богом. Пелагий абсолютно уверен, что именно эта свобода человека выступает основанием для той ответственности, которую Творец возложил на всех людей. Августина же он обвиняет в том, что тот своим учением о немощной человеческой природе пытается сгладить всю остроту моральной ответственности за дурные поступки. По мнению Пелагия, результатом такого потворства греху, который якобы поработил человеческую волю, неминуемо будет нравственно распущенная жизнь, что, как будет показано в следующей главе, непосредственно и наблюдал британский монах, находясь в окружении современного ему римского общества. Многие исследователи сходятся во мнении, что в среде римских христиан к тому времени уже наблюдались упадок нравов и беспечность в вопросах соблюдения религиозных предписаний2.

Концепция Пелагия действительно не лишена определенного смысла, так как справедливость воздаяния неминуемо обусловливается наличием способности свободного, т. е. сознательного выбора. Августинова детерминированность воли, по мнению британца, никак не может совмещаться с понятием о Божественном правосудии. Если Бог призывает к тому, что заведомо для человека недостижимо, то ни о каком заслуженном (справедливом) воздаянии не

1Pelagius. Epistola ad Demetriadem, II.

2Шмеман А., прот. Исторический путь Православия. М.: Православный паломник. С. 131–138.

36

Доктринальные аспекты пелагианского спора

может быть и речи. Как отмечает Э. Кларк, «для Пелагия и его сторонников благость Бога проявлялась в дарованиях, которые он оставил в человеческой природе»1.

Доктрина Августина о духовной пассивности человека видится Пелагию кощунственной и потому недостойной звания христианской догмы. Кощунство он усматривает в том, что при постулировании тотальной немощи человеческой природы Божественные предписания, изложенные в заповедях, становятся заведомо неисполнимой задачей. По его мнению, каждый, кто в своих рассуждениях проповедует о тотальной пагубности первородного греха, в действительности перемещает вину за неисполнение заповедей на самого Бога: «…будто Он возложил на человека такие заповеди, которых человек не в состоянии исполнить»2. Но может ли Бог заповедать то, что для человека заведомо неисполнимо? На этот вопрос Пелагий дает однозначно отрицательный ответ. Конечно же, нет. Следовательно: «Дева ли, вдова ли, замужняя женщина, высшего, среднего, низкого сословия – все одинаково должны исполнять заповеди»3.

Началом духовного подвига британец считает познание своих сил и возможностей. Познавая себя, человек обнаруживает «тайные богатства» своей природы и неиссякаемые «сокровища души»4. Это познание дает необходимую уверенность в достижении духовных высот. Вопреки учению Августина о первородном грехе он учит, что человеческая природа является благой и непорочной сама по себе, поскольку создана по образу и подобию Бога. Даже святость, по мнению Пелагия, является частью человеческого естества: «В душах у нас есть некоторая природная святость,

1Clark A. E. The Origenist Controversy: The Cultural Construction of an Early Christian Debate. Princeton: Princeton University Press, 1992. Р. 197.

2Pelagius. Epistola ad Demetriadem, XVI.

3Ibid. X.

4Ibid. IV.

37

Глава 4

которая, пребывая как бы во внутреннем святилище духа, совершает суждение о добре и зле»1.

Пелагий уверен, что оценивать деяние как злое или благое может каждый человек, причем вполне самостоятельно, опираясь на ту «природную святость», которая присуща его естеству. В связи с этим стремление к познанию Бога может осуществляться человеком свободно и сознательно, т. е. без какой-либо внешней побуждающей силы. Познав духовные возможности своего естества, каждый человек, согласно Пелагию, должен реализовать свой природный потенциал в соблюдении Божественных заповедей. В этом и состоит смысл жизни христианина.

Следует, однако же, отметить, что учение Августина о немощной человеческой природе и Божественном предопределении тоже не было беспочвенным. Обоснование своим новым богословским взглядам он находил в посланиях апостола Павла, в текстах которого недвусмысленно указывается на бессилие поврежденного грехом человека в его деле спасения: «Ибо знаю, что не живет во мне, то есть в плоти моей, доброе; потому что желание добра есть во мне, но чтобы сделать оное, того не нахожу. Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю. Если же делаю то, чего не хочу, уже не я делаю то, но живущий во мне грех. Итак, я нахожу закон, что, когда хочу делать доброе, прилежит мне злое. Ибо по внутреннему человеку нахожу удовольствие в законе Божием; но в членах моих вижу иной закон, противоборствующий закону ума моего и делающий меня пленником закона греховного, находящегося в членах моих. Бедный я человек! кто избавит меня от сего тела смерти?» (Рим. 7:18 – 24).

У того же апостола Павла можно легко найти высказывания, явно указывающие на Божественное предопределение: «Итак, [Бог] кого хочет, милует; а кого хочет, ожесточает. Ты скажешь мне: «за что же еще обвиняет? Ибо кто

1 Pelagius. Epistola ad Demetriadem, IV.

38

Доктринальные аспекты пелагианского спора

противостанет воле Его?» А ты кто, человек, что споришь с Богом? Изделие скажет ли сделавшему его: «Зачем ты меня так сделал?» Не властен ли горшечник над глиною, чтобы из той же смеси сделать один сосуд для почетного употребления, а другой для низкого?» (Рим. 9:18 – 21).

Вооружаясь цитатами из Библии, Августин настойчиво утверждает, что человек не должен приписывать себе никаких добродетелей, которые в действительности ему принадлежать никак не могут. В письме настоятелю Адруметского монастыря Валентину он пишет: «Притом Сам Господь не только показывает нам, от какого зла уклоняться и какое добро творить… но и помогает нам уклоняться от зла и творить добро, – и на это никто не способен без Духа благодати»1. Тех, кто в вопросах спасения пытается полагаться на свою свободную волю, Августин прямо называет самонадеянными гордецами, выступающими против Евангелия2.

На основании всего вышесказанного может возникнуть соблазн свести всю историю возникновения августиновской доктрины о немощности человеческой природы и предопределении к простой реакции на пелагианское учение. Несомненным является тот факт, что доктрины Пелагия заставили Августина пересмотреть многие свои ранние произведения, результатом чего и явились его так называемые «Пересмотры». Но, несмотря на это, учение о немощи и бессилии человеческой природы, логическим продолжением которого явилась доктрина о предопределении, возникло независимо от пелагианских споров и задолго до них.

То, что мы сегодня называем августинизмом, не было лишь реакцией на пелагианство. В трактате «О даре пребывания» Августин сам говорит, что доктрину о всеобъемлющей роли благодати и учение о предопределении он стал разрабатывать задолго до пелагианских споров3. Безуслов-

1Augustinus. De correptione et gratia, I, 2.

2Augustinus. Epistola CXCIV. Sixto Romano presbytero, III, 13.

3Augustinus. De dono perseverantiae, XX, 52.

39

Глава 4

но, его предестинационистская доктрина в своем окончательно выкристаллизованном виде состоялась в результате борьбы с концепциями Пелагия, но опять же, ее исток лежит не в пелагианском споре.

Мировоззренческая позиция Августина относительно греха и благодати была в первую очередь результатом его мучительных духовных исканий. «Исповедь» открывает нам картину глубоких внутренних конфликтов и нестроений, терзавших душу Августина до того момента, как он обрел успокоение в христианской религии. Та жизнь, которую он вел до своего обращения, была далека от идеала христианской нравственности. Сам Августин говорит

с ним прозрение не могло появиться откуда-то изнутри, т. е. исходить от человеческого естества. По убеждению Гиппонского епископа, оно пришло от Бога как незаслуженный дар: «…освободил Ты меня от пут плотского вожделения и от рабства мирским делам»1.

Здесь, по-видимому, и заключается главная особенность августинова учения о спасении. Субъективный опыт своего обращения от жизни порочной к христианской вере он воспринял как объективную данность и возвел его в ранг общецерковной догмы2. Р. Х. Уивер отмечает, что «августинизм был продуктом творчества одного человека. Традиция, к которой апеллировал Гиппонский епископ, была результатом его собственного конструирования»3.

В трактате «О предопределении святых» Августин пишет: «Бог избрал во Христе прежде создания мира Его членов; и каким образом избрал тех, кого еще не было, если

1Augustinus. Confessiones, VIII, VI.

2Rees B. R. Pelagius – a Reluctant Heretic. Woodbridge, Suffolk. The Boydell Press, 1988. Р. 38.

3Уивер Р. Х. Божественная благодать и человеческое действие: исследование полупелагианских споров. С. 94.

40