Политическая стратификация в современной России классы, элиты, группы интересов

са, но временами как единственный фактор. Это достигалось соот-

ветствующей интерпретацией конституции, гарантом которой про-

возглашен президент, но еще более так называемым указным законодательством, которое, формально не противореча конституции,

может давать ей весьма авторитарную трактовку.

По словам А. Медушевского, «демократический переход в России представлял собой реализацию не договорной модели (консен-

сус социальных движений и политических партий), а модели разрыва правовой преемственности»1. Принятие Конституции Российской Федерации 1993 г. стало результатом не конституционной реформы, а конституционной революции (согласно ее формально-

правовой оценке), в ходе которой победившая сторона навязала свою волю побежденным. Этим определяются принципиальные

особенности российской конституции.

Что касается роли субъектов законодательной ветви власти, то особенности последних выборных циклов демонстрируют полное

сближение позиций и основных политических взглядов между парламентскими фракциями и исполнительной властью, т. к. не нижняя

палата парламента формирует себя с помощью собственных каналов мобильности, а исполнительная власть формирует законодательную с помощью административного ресурса. В данном сближе-

нии заключается корень кризиса партийной системы России, потому что партии появляются как реакция общества на кризис легитимности государства. В современных обществах политические партии,

занимая позицию посредника между обществом и государством и

осуществляя функцию агрегации интересов (т. е. согласования и соединения политических требований индивидов и групп в партийные программы), оказывают существенное (в некоторых случаях и доминирующее) влияние на процессы выработки государственной поли-

тики. Еще М. Дюверже писал о том, что «развитие партий коренным

образом видоизменяет структуру политических режимов», указывая на то, что классические различия между президентскими и парламентскими режимами «имеют тенденцию уйти в прошлое», т. к. «понятия кабинета министров, вопроса о доверии, политической ответственности, роспуска парламента больше не имеют одного и того же значения в двухпартийной и многопартийной системах»2.

Впрочем, подобная ситуация связана не только со структурой правящей элиты и особенностями российского законодательства,

1 Медушевский А.Н. Российская конституция в мировом политическом процессе: к десятилетию Конституции РФ 1993 г. // Мир России. 2003. № 3. С. 71.

2 Дюверже М. Партийная политика и группы давления // Социально-гуманитар- ные знания. 2000. № 4. С. 427–428

но и с тем, что для создания политических партий практически не

поступает требований снизу — от общества. На протяжении всего

периода демократического транзита роль партий оценивалась обществом достаточно низко. На первый взгляд, в 2007 г. около половины

общества признавало необходимость для России «многопартийности, сильной партийной системы», в то время как противоположной точки зрения придерживались лишь 30 %1. Однако за последние годы доверие к парламенту и политическим партиям заметно снизи-

лось. Так, в 2013 г. с утверждением, что «России нужна Госдума» согласились лишь 39 % респондентов (по сравнению с 48 % в 2007), в то время как с тем, что «жизнь страны может быть с тем же успехом

организована указами президента» согласны 43 % (на 6 % больше, чем в 2007), а 49 % «совершенно не осведомлены», каковы полити-

ческие цели и предпочтения депутатов2.

Однако если отсутствие предпосылок снизу для формирования сильного парламента можно объяснить фрагментированностью ин-

тересов общества, отсутствием сильного среднего класса, то еще важнее констатация того факта, что таких предпосылок не наблюда-

ется и в самой правящей элите. Институциональная структура власти не создает стимулов для развития партий, которые, по определению М. Дюверже, «вырастают из парламентов». В России же парла-

мент слаб и институционально, и исходя из сложившейся практики разграничения полномочий внутри правящей элиты.

Дисбаланс между исполнительной и законодательной ветвями

власти можно проследить исходя из индекса форм правления, рас-

считанного О. Зазнаевым. Данный индекс показывает, что среди всех республик со смешанной формой правления, в России индекс влияния президента оказывается одним из наиболее высоких, а парламента — одним из самых низких3. По объему реальных полномо-

чий, оцененных по скорректированной методике голландского по-

литолога А. Кроувела, российский президент уступает только главам государств в чисто президентских республиках: Туркменистана, Узбекистана, Таджикистана, Киргизии времен А. Акаева и Казахстану до конституционной реформы.

С другой стороны, объем полномочий российского парламента, рассчитанный по индексу американского политолога С. Фиша

Центра. 2013. 26 сентября; http://www. levada.ru/26–11–2013/obshchestvennoe- mnenie-o-deyatelnosti-gosdumy-i-deputatakh.

3 См.: Зазнаев О. Индексный анализ полупрезидентских государств Европы и постсоветского пространства // Полис. 2007. № 2. С. 146–165.

(Parliamentary Power Index), составляет 0,44: слабее российского по

этому параметру оказывается набор парламентов тех же стран, что

и в предыдущем случае1. Совпадение неудивительно, потому что оба индекса основаны на «взвешивании» полномочий парламентов и

президентской власти. Добавим, что анализ реальной работы российских институтов выявляет «существенные расхождения между конституционными положениями и политической практикой»2, разумеется, не в пользу законодательной власти.

Коренная причина проблемы кроется в том, что изначально парламент должен играть роль публичного дискуссионного поля, в рамках которого рассматривается весь спектр вопросов, связанных с

функционированием государства и политической системы. Однако особенностью современного института парламента России является

отчужденность от социальных интересов. Активность дискуссионного процесса в последние годы неизбежно снижается, что подтверждает тезис о растущей зависимости Думы от исполнительной

власти. Можно утверждать, что, в результате сложившейся системы отношений, по отношению к законодательным органам применимо

суждение о двойной легитимности. Но если изначально понятие двойной легитимности подразумевает делегирование властных полномочий от народа партии, а от последней — единому государю или

группе лиц, то в данном случае речь идет об изначальном делегировании властных полномочий сверху, в то время как народ производит конечную процедуру узаконивания этих полномочий.

Отметим также другую важную функцию парламентариев, а

именно участие в лоббистской деятельности, что повышает их статус не только во внутренней политической жизни, но и в других направлениях, в том числе в поле экономики, внешней политики и пр. Чем выше статус у депутата, фракции, партии, представленной в

Думе, тем выше уровень административного ресурса, которым они

обладают, и тем больше политических заказов они имеют. Схожий статус имеют и члены Совета Федерации, который также служит представителем интересов экономического сообщества. Важным формальным элементом, объединяющим статус депутатов Государственной Думы и членов Совета Федерации, является объем предо-

1 См.: Fish M.S. Stronger Legislatures, Stronger Democracies // Journal of Democracy. 2006. Vol. 17.

2 Зазнаев О. Индексный анализ полупрезидентских государств Европы и постсоветского пространства // Полис. 2007. № 2. С. 153. К аналогичному выводу пришел также и российский исследователь Б. Макаренко. См.: Макаренко Б. Российский политический строй: опыт неоинституционального анализа // Мировая экономика и международные отношения. 2007. № 2. С. 40.

ставляемых социальных гарантий. Члены Федерального Собрания

по этому показателю официально приравниваются к федеральным

министрам, а председатель каждой из палат, заместители председателя палаты — к председателю Правительства РФ и заместителю

председателя Правительства РФ соответственно1.

Тем не менее даже в условиях структурного дисбаланса между

различными ветвями власти российская правящая элита с начала 2000-х гг. находится в поисках консолидирующего начала, причем не

только для самой элиты, но и для всей политической структуры. Рубежной точкой в данном процессе стал избирательный цикл 1999– 2000 гг., изменивший расклад сил и баланс внутри правящей элиты.

Спровоцированная проигрышем блока ОВР, впервые за десятилетие произошла резкая девальвация моделей политического поведения,

развившихся в конце 1980-х и в 1990-е гг. В основе поведенческого габитуса позднесоветской номенклатуры лежало убеждение в существовании алгоритмов поведения в поле политики, которые постепенно

разрушались стихийностью политического процесса. Однако, по словам О. Гаман-Голутвиной, «политическая смерть номенклатуры ока-

залась клинической»2. Это отразилось в реставрации элементов номенклатурного типа политического рекрутирования и создании ряда новых институциональных фильтров при инкорпорации в правящую

элиту. Функции фильтров состоят в том, чтобы тестировать потенциальных членов правящей элиты на предмет их профессиональной пригодности, способствовать развитию политической конкуренции

за право продвижения по карьерной лестнице. Тем не менее сегодня

не приходится говорить о полной реставрации номенклатурной системы фильтров, потому что элита действует в совершенно иных социальных и идеологических условиях. Сегодня речь идет о создании принципиально новой генерации профессиональных политиков, ко-

торые склонны к более сложному политическому мышлению, способ-

ны выстраивать новые каналы коммуникации в рамках пересекающихся полей социального пространства, создавать новые механизмы взаимодействия в многоуровневой структуре власти.

Как было сказано в первой главе, важнейшую роль в консолидации элиты и в процессе появления у группы единых интересов, цен-

1 См.: Федеральный закон «О статусе члена Совета Федерации и статусе депутата Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации» от 19 июня 2004 г. № 53-ФЗ; http://www. council. gov.ru/about/status_proxy/fz–3–1994/ index. html

2 Гаман-Голутвина О.В. Бюрократия или олигархия? Политический процесс приблизился к точке бифуркации; http://scenario.ng.ru/elections/2000–03–15/1_ bureau. html.

ностей и идеологических воззрений является система образования.

Особенностью социокультурного потенциала членов правящей эли-

ты России является то, что, в отличие от европейского и американского типа рекрутирования, в СССР элитарность вуза не играла ре-

шающего значения при инкорпорации в органы власти. Так, данные исследования агентства «Российских образовательных ресурсов» демонстрируют, что лишь 7 % высших политических чинов окончи-

ли вузы, которые традиционно считаются элитарными: МГУ, СПбГУ (ЛГУ) — 4 %, МГИМО — 2,4 %, Уральскую юридическую ака-

демию — 1,5 %, Московскую юридическую академию — 1,5 %, МЭИ, ГУУ, РЭА им. Плеханова, МГТУ им. Баумана — менее 1 % каждый1.

Таким образом, на долю ВУЗов, которые принято считать элитными, приходится менее 15 % выпускников из числа представителей пра-

вящей элиты. Подобная тенденция не позволяет говорить о российских элитарных вузах как существенном канале политической мобильности.

Так, в Великобритании на долю Оксфорда и Кембриджа приходятся 2 % всех выпускников страны, и тем не менее около 40 % пози-

ций в высших политических и экономических иерархиях заняты выходцами из данных вузов2. В качестве примера можно рассмотреть и систему политического рекрутирования Японии, где занятие

политикой является наиболее престижной профессией. Должности членов японской правящей элиты распределены между выпускниками Тодай (престижного Токийского университета) и Киотского

университета, причем право инкорпорации в высшие органы власти

получают лишь самые лучшие выпускники3. Более того, в Японии фактически отсутствует понятие дополнительной специализированной подготовки, потому что система образования в Тодай и Киотском университете выстроена таким образом, что во время обуче-

ния потенциальные члены элиты получают все знания, необходимые

для своей будущей политической деятельности. Поэтому мы можем говорить о том, что формирование габитуса как среди британских, так и среди японских профессиональных политиков во многом фор-

1 См.: Где учились наши политики. По материалам исследования агентства «Рейтинг образовательных ресурсов». 2006; http://www. msu.ru/press/federalpress. html?2006–12–22_17–04.d255309.

2 См.: The Guardian. 2000, May 28; http://education. guardian.co.uk/print/ 0,3858,4023021–104272,00.html.

3 См.: Ирхин Ю. Роль этических норм и кодексов в формировании профессиональных компетенций государственных служащих: Опыт Японии // Сборник материалов научно-практической конференции кафедры политологии и политического управления РАГС «Политическая компетенция государственного служащего». 2008. 21 октября; http://viperson.ru/wind. php?ID=511885&soch=1.

ка В.В. Путина, с советских времен традиционно является ориенти-

рованной на повышение административных качеств. Поэтому лиди-

рующая категория вузов вторичного образования представлена заведениями подготовки госслужащих — 27,6 % (См. граф. 2), основными из которых являются Академия государственной службы при

президенте РФ, Северо-западная академия государственной службы, Высшая комсомольская школа при ЦК ВЛКСМ, Московский ин-

ститут управления им. Орджоникидзе, Высшая партийная школа (в т.ч. региональные подразделения). Данные учебные учреждения являются ключевыми центрами подготовки и переподготовки поли-

тических агентов, не имевших достаточной степени квалификации до момента интеграции в элиту.

График 1. Первичное образование членов правящей элиты (данные на 2010)1

Такие ключевые специализации, как юриспруденция и экономика, которые, наряду с социально-политическими науками, явля-

1 Здесь и далее — результаты исследования, проведенного автором в 2007– 2010 гг. В ходе исследования были проанализированы личные биографии 1252 членов политического класса. В исследовательскую выборку вошли 433 депутата Государственной Думы, 169 членов Совета Федерации, 294 члена Правительства (главы и заместители глав федеральных министерств, служб, агентств), 73 члена Администрации Президента (включая глав управлений), 249 региональных лидера (главы субъектов Федерации, их заместители, а также главы высших законодательных органов субъектов Федерации), 34 представителя судебной власти (конституционного, верховного и арбитражного судов), а также руководители контролирующих органов (Счетной палаты и ЦИК). Социально-профессиональный классификатор был сконструирован на основе двух составляющих: персонального и корпоративного ранга. К персональным рангам относятся в первую очередь аскриптивные (пол, возраст, место рождения) и приобретенные (количество полученного образования, ученая степень, специализация).

вузов силовых структур. Схожая картина просматривается и при

анализе третьего и четвертого образования (его получили соответс-

твенно 12,6 % и 1,1 % от общего числа членов правящей элиты), где лидирующими категориями также являются государственно-адми- нистративная подготовка (27,8 %), вузы силовых ведомств (26,6 %),

экономическая направленность (26 %). В наибольшей степени административная переподготовка касается региональных лидеров, ко-

торую получили 52 % членов данной группы, имеющих более одного диплома. В остальных группах правящей элиты данная цифра колеблется в районе 24–30 %. Совокупный анализ всех накладывающих-

ся специализаций (второго, третьего и четвертого образования) демонстрирует, что недостатки первичного образования неизбежно

уходят на задний план и, например, с чистым инженерно-техничес- ким образованием остаются лишь 7,3 % представителей правящей элиты (причем во многих случаях оно дополнено техническими дип-

ломами более престижных вузов), а сельскохозяйственное и педагогическое остаются единственным образованием менее чем у 1 %.

В целом число индивидов, имеющих высшее образование, близко к абсолютному — 99,8 %. Также высоким является уровень членов правящей элиты, имеющих ученую степень: 28,6 % являются канди-

датами, 16,3 % — докторами наук.

С одной стороны, общий уровень образования позволяет гово-

рить о правящей элите как о группе с высоким уровнем социокультурного потенциала. С другой стороны, политический профессио-

нализм в подавляющем большинстве является следствием, во-пер- вых, недостатка первоначальных экспертных качеств в момент начала политической деятельности, отчего появляется необходимость проходить профессиональную переподготовку. Во-вторых, транс-

формационные процессы в постсоветский период способствуют

возникновению новых требований, необходимых для успешного рекрутирования. В первую очередь возрастает необходимость в специалистах в области экономики — отсюда резко возросшая роль данной специализации в системе вторичной политической подго-

товки.

Советская система первичного высшего образования мало способствовала политической профессионализации, поэтому особая

роль отводилась институтам вторичной подготовки, которые наделяли будущих политиков и администраторов необходимым полити-

ческим капиталом (основой которого являлись административные и хозяйственные навыки). Отметим, что правом проводить переподго-

товку были (и остаются по сей день) наделены не только вузы административной направленности, но и учебные заведения силовых ве-

домств — армии и специальных служб1. Данная система была и оста-

ется регламентируемой государством, следовательно, каналы поли-

тического рекрутирования по-прежнему открыты лишь для тех, кто получает «разрешение» на вертикальное восхождение, либо уже является действующим политическим агентом. По Т. Билтону и К. Бон-

нету, это становится способом реализации «социальной дифференциации в системе статусного образования, которая призвана вос-

производить ответственные политические позиции»2.

Но может ли в действительности сложившаяся система образования и дополнительной подготовки кадров влиять на процесс поли-

тической профессионализации и повышение уровня социокультурного потенциала? Российские исследователи, анализирующие систему образования как канал политического рекрутирования — пре-

жде всего Г.К. Ашин, П.Л. Карабущенко, Е.Ф. Самойлов, Л.Н. Бережнова, В.С. Горшкова3, — констатируют, что уровень подготовки

отечественных политиков не отвечает вызовам «постиндустриального, информационного общества, в котором решающее значение приобретают инновационные способности, умение нестандартно

мыслить, способности к оригинальному решению проблем»4. Российская правящая элита все еще ориентируется на бюрократичес-

кие практики, от его членов требуются знания в области государственного управления и координации действий между ветвями власти. Несомненно, такие требования должны предъявляться полити-

ческим деятелям любого государства, однако структура современ-

1 Стоит отметить, что подобное право зависит не только от традиций, но и от непосредственного политического климата, складывающегося внутри политического класса. Причем далеко не всегда элитарность играет определяющую роль. Например, на высших позициях в администрации американского президента Дж. Буша-млад- шего числились 150 выпускников юридического колледжа им. П. Робертсона (относится к системе вторичного образования), который никогда не считался престижным вузом по качеству специализированной подготовки, однако отвечал важному запросу президентского истеблишмента — религиозно-политическому воспитанию. См.: Associated content. 150 graduates of Pat Robertson’s college in Bush administration; http://www. associatedcontent. com/article/209660/150_graduates_of_pat_robertsons_ college. html.

2 Bilton T., Bonnet K. Introductory Sociology. London, 1993. P. 71.

3 См., например: Ашин Г.К., Бережнова Л.Н., Карабущенко П.Л., Резаков Р.Г. Теоретические основы элитологии образования. М., 2004; Ашин Г.К. Элитное обазование // Общественные науки и современность. 2001. № 5; Карабущенко П.Л. Политическое образование для становления элит // Полис. 2000. № 4; Самойлов Е.Ф. Элитное образование. Социальная справедливость // Общественные науки и современность. 2006. № 11; Элитное образование: вчера и сегодня / Под ред. В.С. Горшкова. СПб., 2007.

4Ашин Г.К. Элитное обазование // Общественные науки и современность. 2001.

№5. С. 82.