Политическая стратификация в современной России классы, элиты, группы интересов

материальных ресурсов на самой вершине стратификационной ие-

рархии, что, конечно, отразилось не только на уровне социального

неравенства, который по сей день остается крайне высоким, но и на всей политической структуре.

Смысл перестроечных социальных реформ заключался в том, чтобы постепенно начать латентную передачу госсобственности хозяйственному и партийно-комсомольскому аппаратам, но оставить

их в прямой зависимости от правящих союзных и республиканских номенклатурных групп. Но приватизация 1992 г. облекла номенкла-

турную собственность в законные формы свободного рынка, что привело к существенному обогащению многих высших чиновников

идиректоров предприятий, т. к. огромные объемы политического

капитала материализовались в чистую прибыль. Однако результатом данного процесса стало то, что политическое и экономическое

поля социального пространства, до этого существовавшие в рамках единого политического процесса, превратились в гораздо более разнородные сферы.

Когда Р. Рывкина в 1994 г. говорила о том, что перестройка была фактической «революцией сверху», она особо подчеркивала роль

номенклатурно-партийного аппарата как локомотива экономических изменений1. Подобный процесс, который Дж. Эйел, И. Cеленьи,

иЭ. Таунсли назвали «капитализмом без капиталистов»2, был характерен для большинства стран бывшего коммунистического блока. То есть развитие рынка было определено не экономическими субъ-

ектами, а политическим классом, который стремился создать подчи-

ненный себе класс крупных собственников. Россия не была исключением, и в первые годы финансово-экономической либерализации крупные собственники были подчинены государственным структурам. Однако вскоре значительные объемы собственности, которая,

как нами было установлено, способна наделить властью не меньше,

чем власть позиции, перешла в частное пользование, что привело к становлению крупнейших финансово-промышленных групп. В результате данного процесса образовался ряд индивидуальных властных субъектов, ставших независимыми акторами политического процесса, т. к., по словам Я. Паппэ, «любой хозяйствующий субъект, если он достигает масштабов, сопоставимых с национальной эконо-

микой, становится одновременно субъектом политики»3.

1 См.: Рывкина Р.В. Формирование новых экономических классов // Социологический журнал. 1994. № 4. С. 40.

2 См.: Szelenyi I., Eyal G., Townsley E. Making Capitalism Without Capitalists.

London, NY, 2000.

3 Паппэ Я. Олигархи. Экономическая хроника 1992–2000 годов. М., 2000. С. 19.

Таким образом, как отмечает О. Шкаратан, номенклатура не

смогла сохранить своего единства в условиях новой системы отно-

шений — она перестала действовать как коллективный субъект, объединенный общностью интересов. Одни члены правящей элиты,

которые «отбросили хлам ненужных лозунгов и сменили внешний вид»1, заняли позиции в новой государственной иерархии, в то вре-

мя как экономически ориентированные группы заняли ведущее положение в рыночных структурах. Однако последние не только не

потеряли политический вес, но в определенные отрезки президентства Б. Ельцина являлись одной из ключевых групп, влиявших на процесс принятия политических решений.

Именно усиление влияния экономической элиты стало во многом определяющей характеристикой деятельности и структуры по-

литического класса во второй период структурной трансформации (1993–1999). По словам О. Крыштановской, «едва оформившись как социальная группа, российские бизнесмены встали перед необ-

ходимостью отстаивать свои интересы в политической сфере, т. к. слишком зависели от нее»2. В результате участие финансово-про-

мышленных групп стало сводиться не только к лоббизму интересов и обмену ресурсами с правящей элитой, но к активному и прямому воздействию на саму элиту, в которой представительство крупного

бизнеса в 1990-е резко возросло. Более того, начался процесс обратной горизонтальной мобильности, в результате которого многие члены немногочисленной группы крупных собственников, вышед-

шие из номенклатурной организации, стали вновь инкорпориро-

ваться в элиту и занимать ключевые позиции в институциональной иерархии власти. Таким образом, экономический ресурс стало возможно обменять на административный ресурс, что позволило совместить власть собственности и власть позиции. Это и был процесс

слияния двух элит — правящей и экономической, — который поро-

дил в России специфическую властную элиту. В частности, Я. Паппэ приводит примеры образования таких компаний, как «Лукойл», «Газпром», РАО ЕЭС России, «Транснефть», «Транснефтьпродукт», ЮКОС, «Сургутнефтегаз», в качестве демонстрации конвергенции интересов бывшей номенклатурной части политического и новых предпринимателей. Данные компании создавались «путем первич-

ной структурации советской промышленности… Никаких новых людей для них не было, во главе ставили персонально отобранных

1 Шкаратан О.И. Социальная стратификация в постсоветской России: от со- словно-слоевых к классовым отношениям // Социальная стратификация. М., 1996. С. 299.

2 Крыштановская О. Анатомия российской элиты. М., 2005. С. 347–348.

людей из крупных предприятий или министерств»1. При этом со сто-

роны новых собственников шла поддержка любых парламентских

групп, независимо от идеологической направленности — основной целью было получение влияния в процессе принятия решений.

Своего исторического максимума влияние собственников в процессе принятия решений достигло к президентским выборам 1996 г. Уже в 1995 г. «Независимая газета» включила ряд «олигархов» в чис-

ло наиболее влиятельных политиков России (в частности, Б. Березовского, Р. Вяхирева, В. Потанина). А накануне переизбрания Б. Ельци-

на на второй срок ряд наиболее влиятельных представителей экономической элиты в известном «письме 13-ти» выступили с предложением переноса либо отмены выборов, чтобы сохранить баланс сил

внутри правящей элиты и не допустить резкого изменения политической структуры, чему, по их мнению, угрожала радикальная ком-

мунистическая оппозиция во главе с Г.А. Зюгановым. Политическое влияние данной группы было обусловлено также тем, что в их руках стало происходить накопление политического капитала в обход фор-

мальных политических и юридических процедур и, следовательно, в обход правящей элиты. Экономическая элита получила контроль над

рядом крупнейших СМИ, в которых влияние государственного информационного потока стало резко снижаться, а повестку дня для общественного мнения стали создавать новые медийные группы.

В целом структура правящей элиты во времена президентства

Б.Н. Ельцина отличалась крайней нестабильностью. Это происходи-

ло во многом из-за того, что О. Крыштановская назвала «кадровой мясорубкой»2, которая полностью изменила характер политического процесса в высших стратах институциональной власти. Многим высокопоставленным политикам стало сложно в течение долгого времени сохранять статус, резко возросла динамика отставок. Это

отразилось на всей политической структуре, т. к., с одной стороны,

бывшие номенклатурные чиновники начали терять влияние, с другой — началось сращивание интересов правящей элиты и крупного бизнеса. В результате обостряется борьба между различными группировками за овладение стратегическими позициями, за сферы влияния и распределения властных ресурсов, за право повлиять на процесс принятия решений.

Кроме того, развитие политического процесса в 1990-е было ознаменовано попыткой создания альтернативных центров власти.

1 Что развивают институты развития? Беседа А. Зудина с Я. Паппэ. 2009. 8 сентября; http://www. polit.ru/analytics/2009/09/08/krbis. html.

2 Крыштановская О. Анатомия российской элиты. М., 2004. С. 203–207.

Наиболее ярким примером было возникновение неформального

ядра властной элиты, получившего в публицистике название «Се-

мья». В период усиления влияния экономической элиты и боязни потери власти Б. Ельциным после выборов 1996 г. внутри правящей

элиты началось заметное укрепление исполнительной ветви власти и, в частности, администрации президента. Институт помощников президента был расформирован, в результате чего произошло «рез-

кое ослабление интеллектуального обеспечения принимаемых президентом решений»1. Место неформальных помощников заняли дочь Б. Ельцина Т. Дьяченко, а также В. Юмашев и А. Мамут. В разное время частью ельцинской семьи считались А. Волошин, Б. Бере-

зовский, Р. Абрамович. Другими словами, образовалось неформальное ядро политического класса, которое вышло за рамки институци-

ональной иерархии. Появление такого феномена, как «Семья», противоречащее всем нормам демократии, говорило о том, что правящая элита имела все признаки дезинтегрированной общности, не

способной выполнять свои функции.

Становление института выборов, таким образом, не привело к

созданию полноценной конкурентной политики. Для действительной конкуренции требовалось наличие четких правил, в том числе и поведенческих, что является недостижимой целью в условиях пол-

ного взаимного недоверия между политическими субъектами. По мнению Дж. Сартори, «политический рынок является конкурентным лишь при условии легального контроля, который препятствует

его монополизации»2. Политическая структура нуждалась в новой

трансформации, т. к. под угрозой оказалась не только система социального представительства, но и целостность всей политической системы.

Следующий этап структурной трансформации (1999–2003) был

ознаменован избранием В.В. Путина. Смыслом ключевого лозунга

«равноудаление олигархов от власти», оглашенного новым президентом, стало обозначение новой системы отношений между правящей элитой и крупными собственниками. С одной стороны, роль крупных собственников и «Семьи» в кремлевской администрации стала постепенно снижаться, что привело к стабилизации политического процесса. С другой стороны, в региональной политике

удельный вес влияния экономической элиты сохранился на прежнем уровне, а в ряде регионов вышел на более высокий уровень.

1 Кива А.В. Российская олигархия: общее и особенное // Общественные науки и современность. 2000. № 2. С. 24.

2Sartori G. Parties and Party Systems: A Framework for Analysis. Cambridge, 1976.

P. 139.

В качестве примеров можно привести доминирующее положение,

которое заняли группа Р. Абрамовича в Чукотском автономном ок-

руге, нефтяные компании РОСНЕФТЬ и ЛУКОЙЛ — соответственно в Ханты-Мансийском и Ямало-Ненецком автономных округах,

Горно-металлургическая компания «Норильский никель» в Таймырском автономном округе. С избранием летом 2002 г. губернатором Красноярского края одного из бывших топ-менеджеров «Нориль-

ского никеля» А. Хлопонина этот процесс распространился на системообразующие субъекты РФ, численность населения в которых

превышает миллион человек. Вступая в договорные отношения с местными властями, финансово-промышленные группы становятся активными участниками процесса формирования региональной и

социально-экономической политики.

В рамки этой же тенденции укладывается осуществленная в

2001 г. реорганизация верхней палаты Федерального Собрания — Совета Федерации, которая, с одной стороны, отчетливо продемонстрировала складывающуюся систему представительства, с другой —

суть государственного корпоративизма1. Количество членов этой

палаты, которые были выдвинуты крупным бизнесом, составляло 50 %2. Тот факт, что их делегирование в Совет Федерации производится от имени высших органов законодательной и исполнительной

власти каждого из субъектов РФ, свидетельствует, по мнению В. Закса, о том, что новые члены верхней палаты более «не являются непосредственными представителями народа, а лишь позиционируют

себя в качестве таковых»3.

Изменение социальной сущности Совета Федерации сменило направленность представительства данной палаты на крупных акторов поля экономики. Создание подобного института привело к усилению горизонтальной мобильности между крупными корпорация-

ми и правящей элитой. Несмотря на внесенные поправки в порядок

формирования Совета Федерации в 2012 г.4 и ряд скандалов с имуществом сенаторов в 2012–2013 гг., вследствие чего ряд членов верхней палаты парламента были вынуждены подать в отставку, Со-

1 См.: Федеральный закон «О порядке формирования Совета Федерации Федерального Собрания Российской Федерации» от 5 августа 2000 г. № 113-ФЗ; http:// www. consultant.ru/online/base/?req=doc;base=LAW;n=69991

2 См.: Зеленко Б.И. Финансово-политические группы в российском политическом процессе // Социологические исследования. 2004. № 5. С. 109.

3 Закс В.А. Российский парламент как орган сословного представительства // Свободная мысль XXI. 2002. № 4. С. 69.

4 См.: Федеральный закон «О порядке формирования Совета Федерации Федерального Собрания Российской Федерации» от 3 декабря 2012 г. № 229-ФЗ; http:// www. consultant.ru/document/cons_doc_LAW_148542.

вет Федерации сегодня еще в меньшей степени способен эффектив-

но артикулировать связи с субъектами Федерации. Во многом это

обусловлено новой редакцией закона о формировании СФ, который ограничивает возможность губернатора влиять на политику пред-

ставителей своего региона.

При этом Совет Федерации сохранил свою важнейшую реальную функцию объекта лоббистской деятельности. Начиная с зарож-

дения первых структур частного сектора в России, организованные группы интересов бизнеса стали не только косвенно оказывать вли-

яние на процесс принятия решений, но непосредственно проникать в структуру правящей элиты, получая прямой доступ к властным ресурсам. В отличие от западноевропейской корпоративистской моде-

ли 1950–60-х гг., когда финансовые и промышленные элиты стали создавать ассоциации и объединения для согласованного влияния

на процесс принятия решений, в российском корпоративизме стала обозначаться ведущая роль государства, вокруг которого строится система горизонтальных и вертикальных связей. Таким образом,

финансово-промышленные группы оказываются, с одной стороны, вписаны в административную вертикаль политической власти, с

другой — являются активными участниками горизонтального обмена ресурсами, что, несомненно, повышает мобильность между правящей элитой и классом собственников.

Внешне данная модель действительно напоминает структуру

власти в том виде, в каком ее описывает теория властных элит, когда

экономическая элита опосредованно подчиняет себе распределительные функции правящей элиты. Но особенностью российского политического процесса является то, что крупные собственники и правящая элита стали взаимодействовать не по принципу патрон-

клиентских отношений, но по принципу равного партнерства.

В этом смысле данную модель скорее можно описать как новую форму административного рынка, основным отличием которой от советской модели является то, что обмен ресурсами происходит не в рамках единой институциональной иерархии, а между различными

субъектами, находящимися в разных социальных и правовых изме-

рениях. Как справедливо отмечают О. Шкаратан и В. Ильин, «сфор-

мировались специфические «контракт-отношения», уже не сводящиеся к простому обмену услугами между политиком и бизнесме-

ном, скорее они предусматривают взаимную стратегическую и тактическую поддержку в рамках длительного сотрудничества»1.

1 Шкаратан О.И., Ильин В.И. Социальная стратификация России и Восточной Европы. М., 2006. С. 161.

Подобная структура властных отношений, ввиду ее полной за-

крытости, с трудом поддается точному анализу, однако она близка к

понятию рентоориентированного поведения. Данная политэкономическая концепция в рамках более широкой теории общественно-

го выбора была впервые сформулирована Дж. Бьюкененом и применена к российской специфике Р. Нуреевым1. В основе рентоориен-

тированного поведения лежит рента особого рода, которая строится на стремлении к извлечению выгоды из собственного положения в

политической структуре. В частности, речь идет об использовании искусственно созданных компаний, путем конвертации административного ресурса в экономический. Подобные отношения стано-

вятся одним из основных источников дохода как для политического класса, так и для подчиненного ему слоя бюрократии. Разница за-

ключается лишь в том, что правящая элита, внутри которой происходит наибольшая концентрация административного ресурса, имеет больше преференций, чем какой-либо иной субъект политического

процесса.

Другой важной характеристикой, присущей третьему и четвер-

тому (2004 — по настоящее время) периодам структурной трансформации политической структуры, стало усиление исполнительной ветви власти и ослабление роли парламента. Администрация прези-

дента и правительство стали ключевыми сегментами внутри правящей элиты, в то время как парламент и политические партии перестали оказывать серьезное влияние на политический процесс. Не-

сомненно, российский парламент сохранил статус важного полити-

ческого института, однако его положение в политической структуре не соответствует принципу дисперсности власти, где законодательные органы отвечают за децентрализацию и демонополизацию политики. В России же верхняя и нижняя палаты стали в первую оче-

редь играть роль «приводных ремней» для высших политических и

экономических кругов. Подобная тенденция подтверждается данными «Фонда развития политического центризма», согласно которым за 1996–1997 гг. Государственная Дума одобрила 35 % внесенных президентом законопроектов, в 1999 г. данный показатель возрос до 60 %, а ко второму сроку президентства В. Путина составил почти 100 %, в то время как законодательная деятельность самой

Думы резко снизилась и не превышает 20 %2.

1 См.: Бьюкенен Дж. Конституция экономической политики. М., 1997; Нуреев Р.М. Государство и рынок: Развитие представлений о роли государства в рыночной экономике. Интернет-конференция; http://ecsocman. edu.ru/db/msg/270050.html.

2 Гаман-Голутвина О. Политические элиты России. М., 2006. С. 347.

Неравномерное распределение властных ресурсов в политичес-

кой системе ведет к ее неспособности эффективно интегрировать

общественные запросы. В результате складывается ситуация, когда существующий механизм социального представительства не может

перевести многообразные индивидуальные и групповые интересы на язык общезначимых проблем. Поэтому и не возникает «связки» между социально-экономическим и политическим участием росси-

ян, — даже в тех случаях, когда затрагиваются их коренные социаль- но-экономические права. Судя по имеющимся данным Росстата и

других служб, количество забастовок сократилось с 6 тыс. в 2004 г. до почти 200 — в 2012 г1.

В то же время в крупных городах, прежде всего в Москве, сегодня постепенно формируется абсолютно новый тип низовой гражданской

активности, которая отражается на состоянии политической системы. Причем речь идет не о количественном росте политического участия, но о качественном его изменении. Мониторинговые исследования

ВЦИОМ показывают, что за семь лет (с 2005 по 2012 г.) с 25 % до 45 % выросло число граждан, которые участвуют в политической жизни не

исходя из шаблонных трактовок недовольства властями, но руководствуясь идеями и ценностями общего блага — изменить жизнь к лучшему в своем городе, поселке, стране2. Отчасти подобные изменения про-

исходят благодаря социализации и вхождению в активную фазу жизни первого постсоветского поколения, отчасти с более глубинными процессами изменения социальных взаимодействий, которые все более

неумолимо меняются под натиском рыночных отношений. В итоге это

ведет к ситуации, которая с трудом мыслилась 5–10 лет назад — в мегаполисах 89 % опрошенных в той или иной степени интересуются политикой и лишь 6 % — не интересуются, 67 % — имеют в своем непосредственном окружении людей, интересующихся ею3. Значительную

роль в данном процессе, несомненно, сыграла возросшая роль новых

форм коммуникации, прежде всего Интернета, хотя его роль в формировании новых политических структур трактуется сегодня неоднозначно. Кто-то считает это новым словом в политической самоорганизации, кто-то, как Красин, имитационной формой участия и возможностью для изощренных форм манипуляции общественного мнения4.

1 См.: Как по-русски «демократия»? // Российская газета. 2014. 10 января; http://www.rg.ru/2014/01/10/demokratia.html.

сюжеты. М., 2009.

Однако в условиях пока еще стихийных процессов формирова-

ния гражданского сознания сегодня прослеживается и другая, более

парадоксальная ситуация, которая заключается в том, что сами правящие элиты и бюрократия проявляют готовность переложить от-

ветственность за решение многих социальных проблем на гражданские институты и новые партийные структуры. Так, В.В. Путин и ведущие политики постоянно заявляют о необходимости развития

многопартийности и о том, что «гражданское общество должно быть максимально независимым» и «расти из самуправления»1. Речь идет о разгрузке ряда функций государства и их перекладывании на активную часть общества, которое смогло бы, таким образом, более

активно артикулировать и структурировать общественные интересы. В.В. Петухов из ИС РАН считает, что есть основания полагать,

что к следующему выборному циклу в России сформируется более гибкая партийная конфигурация, где наряду с традиционными вертикально интегрированными партиями появятся новые политичес-

кие силы, более адекватно отвечающие задаче консолидации общества и различных групп правящей элиты2. Нынешнее состояние по-

литической структуры показывает, что общество все еще переживает трудный переход от одного консолидирующего начала, которое исчезло вместе с советской системой, к новому, черты которого

пока не до конца определены и во многом зависят от векторов консолидации внутри элиты и внутри общества.

1 См.: Путин: гражданское общество России должно быть максимально независимым. РИА «Новости». 2013. 4 сентября; http://ria.ru/society/20130904/960704977. html; Владимир Путин: гражданское общество вырастет из самоуправления. Торго- во-промышленные ведомости. 2013. 20 сентября; http://www. tpp-inform.ru/analytic_ journal/3865.html.

2 Петухов В.В. Гражданская активность как альтернатива антидемократическому тренду российской политики // Полис. 2013. № 5.

cл="= 2. o!%Kлем= *%…“%л,д=ц,, .л,2/

,%K?е“2"=

Впоследнее время в мировой политике и академическом сооб-

ществе все большее распространение получает концепция «социальной сплоченности» (social cohesion), которая используется для

определения социальных целей и задач теми, кто причастен к формированию государственной политики. Общепринятым является положение о том, что сплоченность общества выступает фундамен-

тальной ценностью, обеспечивающей его эффективное существование. В свою очередь, низкая сплоченность создает предпосылки для

дестабилизации общества и возникновения ряда неблагоприятных тенденций в развитии. Постсоветский период показывает, что наибольшую сложность представляет обеспечение согласованности

векторов развития государства и общества. Иными словами, мы имеем дело с постановкой двойственной проблемы — каким обра-

зом внутренняя консолидация элиты и, следовательно, государственной политики, соотносится с консолидацией общества.

Сравнительно новой проблемой в общественно-политической

жизни современной России стала дифференциация путинского большинства. «Если в начале 2000-х, — отмечает заведующий кафедрой общей политологии Государственного университета Вы-

сшей школы экономики В. Федоров, — вокруг Путина объединились

люди независимо от идеологических предпочтений, то сейчас, когда появилось много новых партий и лидеров, Путину надо искать новые ходы для консолидации сторонников»1.

Причины данной проблемы надо искать не только в сегодняшней

социально-политической ситуации, но в и системном дисбалансе

между ветвями власти, который уходит корнями в 1993 г., когда была принята Конституция РФ, не содержащая даже тех ограничений президентской власти, которые присутствуют в конституциях других президентских или смешанных режимов (США, Франция). В условиях политического кризиса постсоветского периода, особенно в периоды острой конфронтации с парламентом, именно чрезвычай-

ные полномочия президента определяли логику политического процесса. Президентская власть выступает в России не только как опре-

деляющий и наиболее динамичный фактор политического процес-

1 Согласие в обществе как условие развития России. Вып. 3. Политическое согласие: Стратегии и реальность / Отв. ред. О.М. Михайленок. М., 2013. С. 213.