Политическая стратификация в современной России классы, элиты, группы интересов

Если подытожить сказанное о роли бизнеса, как крупного, так и

малого, то России все еще предстоит пройти путь нахождения циви-

лизованного диалога между предпринимателями и властью, но его необходимо находить достаточно быстро. Высказанная Д. Медведевым шесть лет назад формула «четырех И» (институты, инфраструк-

тура, инвестиции, инновации) по-прежнему упирается в старые проблемы: недостаточно проработанную правовую базу, чрезмер-

ную коррумпированность, отсутствие налаженных механизмов честной конкуренции, отсутствие гражданских ассоциаций, способных контролировать действия властей на муниципальном уровне, всту-

пать с ними в контакт, консультации, но не в прямые партнерские отношения, как это происходит сейчас. На этом фоне, единствен-

ным эффективным элементом обратной связи между гражданским обществом и политическим классом становится теневая лоббистская деятельность. Причем естественное преимущество получают

те группы интересов, которые располагают наибольшим объемом ресурсов. Именно в такой системе отношений неформальные инте-

ресы аффилированных групп оказываются сильнее государственного интереса, потому что, как отмечает ряд исследователей, «преимущества в конкуренции получают почти всегда предпринима-

тельские структуры, созданные органами власти для реализации собственных интересов или близкие к ним»1. Интересы малого и среднего бизнеса отходят в этой системе отношений на второй план.

Выходов из данной ситуации не так много. Помимо предоставле-

ния большей свободы низовому предпринимательскому сектору,

необходимо создавать институциональные основы для повышения гражданской активности и сознательности, а также, как ни банально это звучит, новые институты борьбы с коррупцией. Мировой опыт предоставляет немало примеров создания подобных институ-

тов. Например, Бюро по расследованию коррупции в Сингапуре, об-

ладающее полной политической и функциональной самостоятельностью и отчетное напрямую премьер-министру. Ни один министр не вправе вмешиваться в деятельность Бюро, которое ведет полный контроль за всеми административными уровнями. Также в стране существуют дополнительные коррупционные «фильтры», в особенности в тех министерствах, которые имеют прямой контакт с эконо-

мическим сектором. В частности, в 1970-е гг. сингапурским министерством финансов была запущена масштабная антикоррупционная

программа, которая дала ощутимые плоды к концу десятилетия.

1 Сатаров Г.А., Римский В.Л., Головщинский К.И., Пархоменко С.А. Антикоррупционный гид для малого и среднего бизнеса (Первая попытка). М., 2004. С. 31.

С 1980-х гг. и по сей день Сингапур является одной из наименее кор-

румпированных стран мира1.

Примечателен и пример Южной Кореи и особенно Сеула, запустившего в конце 1990-х гг. программу «Open», позволившую снизить уровень коррупции в столице в шесть раз. Программа включает в

себя четыре основных пункта: 1) Превентивные меры (ослабление госрегулирования на муниципальном уровне; чиновник перестал

быть приписанным к конкретному району и вынужден рассматривать заявления из разных мест); 2) Репрессивные меры (взяты под личный контроль мэра города, введена система прямого обращения

к градоначальнику); 3) Прозрачность деятельности (постоянно публикуемый индекс антикоррупционных показателей); 4) Сотрудни-

чество (включает в себя подписание между частными лицами и госслужащими т. н. «Договора о неподкупности», который указывает меру наказания обеих сторон в случае коррупционных действий) 2.

Тем не менее изменение моделей поведения зависит не только от создания правовой базы для борьбы с коррупцией, необходима культурная и моральная база, которая развивает чувство ответс-

твенности. Ведь в конечном счете именно ценностная ориентация задает человеку систему мыслительных и поведенческих установок,

которые составляют его поведенческий кодекс. В России сложилась поляризованная политическая культура, когда базовые ценности не совпадают у целого ряда слоев населения (разрыв горизонтальных

субкультур, характеризующийся отсутствием единой системы цен-

ностей в обществе), а также у элиты/администрации и населения/

электората (разрыв вертикальных субкультур). Для смены моделей поведения требуется развитие культуры гражданина, когда человек соизмеряет свои интересы с интересами других людей, когда человек вступает в социальные отношения, базирующиеся на взаимном

доверии (которое подкрепляется действующими нормами права),

иными словами, гражданин (независимо от собственного статуса) должен быть социально ответственным. Как уточнял Ф. Шмиттер, для достижения баланса ответственности требуется и баланс между политикой государственной власти и нормами сосуществования индивидов. Со своей стороны государство должно обеспечивать свободу собраний, петиций и ассоциаций, налаженные каналы социаль-

ного представительства, гарантии участия в политике для граждан. Со стороны же граждан требуется развитое групповое сознание, го-

1 См.: Номоконов В.А. Коррупция в мире и международная стратегия борьбы с ней. Владивосток, 2004. С. 37–41.

2 См.: Там же. С. 41–48.

товность участия в коллективных акциях1. Это способствует разви-

тию горизонтальных связей, когда граждане, действуя исходя из

коллективного интереса, формируют базис гражданского общества, институциональную основу которого составляют упомянутые предпринимательские организации, экологические, гендерные, религи-

озные организации, наконец, профсоюзы.

В данном случае гражданское общество учит людей организа-

ции, чувству кооперации, пониманию сущности политического процесса, способствует формированию самоидентификации и общинных ценностей. В этом смысле в гражданском обществе отсутствует

конфликт между индивидуализмом и коллективизмом, как на том настаивают некоторые исследователи. Гражданское общество лишь

фиксирует достаточный уровень политических ограничений и наделяет государственные органы определенным объемом властных полномочий. Конечно, нельзя забывать, что идея гражданского об-

щества может быть неверно истолкована как властью, так и гражданами, что чревато перекосами в политическом процессе и дестаби-

лизации политической системы. Однако и конфликты между гражданским сектором и официальной властью также неизбежны, т. к. являются неотъемлемой частью взаимодействия и в конечном счете

приводят к появлению новых консенсусов и трансформации общественного договора, исходя из ситуационных и временных реалий.

Суть в том, что двустороннее взаимодействие между организованным гражданским обществом (либо хотя организованными его сег-

ментами) и властью является большей гарантией стабильности для политической системы, нежели однобокое влияние сверху вниз, когда государство либо пытается симулировать (а не стимулировать) гражданскую активность, либо вести диалог с неорганизованными

сегментами.

1 См.: Шмиттер Ф. Размышления о гражданском обществе и консолидации демократии // Полис. 1996. № 5. С. 16–27.

cл="= 5. o!%-“%юƒ/ *=* “3KAе*2/ "л=“2…/. %2…%ше…,L

Внастоящее время российское профсоюзное движение находится в неоднозначном положении. С одной стороны, после крушения советской системы российскими профсоюзами была унаследо-

вана мощная организационная структура с высоким уровнем членства наемных работников. С другой стороны, эта система по-прежне-

му является одним из наиболее проблемных секторов российского общества и политической системы. Как показывает мировой опыт, ни одна модернизация не проходила успешно без активного вовле-

чения граждан в управленческий процесс. Это, во-первых, повышает потенциал взаимодействия между властью и обществом, во-вто-

рых, снижает кризисный и конфликтный потенциал политической системы. Однако механизм взаимодействия между профсоюзами и политической системой является многоуровневым, т. к., помимо

права конвенционального участия, профсоюзы должны обладать также конкретным механизмом взаимодействия с органами госу-

дарственной власти. А это значит, что с институциональной точки зрения профсоюзы должны быть встроены в процесс принятия политических решений, они должны иметь свою политическую базу в

виде партий и групп давления, которые были бы способны согласо-

вывать все основные вопросы. Что касается контекстуальной точки

зрения, то здесь необходимо, чтобы профсоюзы имели твердую опору в обществе, чтобы они выполняли функции консолидации наемных рабочих и их интеграции в правовую систему, в систему гражданского общества.

Вданной статье мы попытаемся разобраться, каким резервом

влиятельности потенциально обладают профсоюзы, а также на какие стратегии взаимодействия с государством в нашей стране они могут рассчитывать. В конечном счете, отвечая на эти вопросы, мы стремимся делать выводы не только о профсоюзах как таковых, но и

овсей системе социального партнерства, взаимовыгодного сотрудничества между политическими и социальными акторами. Ведь со-

циальное партнерство между гражданами и государством — это не только развитие трудовых отношений или экономически взаимовы-

годной коммуникации, но и фундамент взаимного доверия, недостаток которого ощущается сейчас во всем обществе.

Так как речь идет не просто о социальном партнерстве, но о функционировании политической системы, то важно рассмотреть про-

фсоюзное движение именно через призму конкретных механизмов

политического властвования, через реальный политический про-

цесс, т. е. через систему лоббизма как конкретного механизма артикуляции и агрегирования интересов. В России в настоящее время отсутствует налаженная модель социального партнерства. Точнее

говоря, внешне она присутствует, точно так же как присутствует и разветвленная сеть профсоюзных организаций, однако она с трудом

отвечает реальным интересам наемных работников и весьма своеобразно транслирует их требования в политическую систему. Российская специфика заключена не только в том, что не существует

нормативно оформленного института лоббизма1, но и в том, что в стране продолжается поиск подходящей модели социального партнерства, которая отвечала бы уровню развития политической куль-

туры и традиционным ценностным ориентациям.

Для начала попытаемся рассмотреть те попытки встраивания

профсоюзов в механизм политической системы, которые принимались в последние десятилетия. Ряд авторов справедливо отмечают, что в ранние годы независимости в России имелись отчетливые тен-

денции движения в сторону реального трипартизма — особой модели корпоративизма, характеризующейся взаимодействием между

профсоюзами, работодателями и властью2. Подобные трехсторонние консультационные комиссии стали повсеместно развиваться после Второй мировой войны в Западной Европе, со временем пре-

вратились с целую систему. Их появление было связано с развитием

и воплощением в жизнь социал-демократической доктрины, кото-

рая, по мнению западноевропейских политиков должна была послужить «подушкой безопасности», страховавшей новую Европу от крайностей как левого, так и правого толка. В результате на смену глобальным классовым конфликтам пришел диалог между компани-

ями и их работниками, а ключевая роль в посредничестве между

ними стала отводиться государству.

1 Именно профсоюзы, наряду с ассоциациями предпринимателей, являются теми группами интересов, которые стояли у истоков лоббизма в Западной Европе, США, странах Юго-Восточной Азии. В частности, сейчас профсоюзы являются одними из ключевых групп, влияющих на процесс принятия решений в Европейском союзе. Профсоюзы, вместе с бизнес-ассоциациями, оказали решающее влияние в ходе нормативного оформления единого внутреннего рынка ЕС, который, наряду с Таможенным союзом и Экономическим и Валютным союзом, составляет основу единой европейской экономической зоны. См.: Бусыгина И. «Невидимая рука»: корпоративный лоббизм в Европейском союзе // Неприкосновенный запас. 2006. № 48–49.

2 См., например: Перегудов С.П. Трипартистские институты на Западе и в России: проблемы обновления // Политические исследования. 2007. № 3. С. 78–91.

Врамках взаимных соглашений принимались ключевые вопро-

сы по занятности, уровню заработной платы, длительности рабочей

недели, пенсионной системе, социальным гарантиям работников и пр. Это не могло исключить классовую напряженность, однако заметно снизило кризисный потенциал социально-политической сис-

темы. Причем трехсторонние комиссии в разных странах выполняли различные функции. Ведь платой за введение корпоративистских

принципов партнерства в жизнь была бюрократизация профсоюзов, что несколько снижало динамику производства, т. к. перед принятием решений требовалось множество предварительных консуль-

таций.

Вотдельных странах, как, например, в Италии, трехсторонние

комиссии возникали лишь в отдельные исторические периоды, когда нужно было устанавливать новые правила игры. Итальянские профсоюзы в определенный момент стали одними из самых влия-

тельных групп интересов в обществе, добившись небывалых привилегий в т. н. период «горячей осени» (1968–1975 гг.), получая посто-

янную поддержку со стороны социалистического правительства, что еще более укрепляло их позиции. Однако в данном случае перекос в сторону профсоюзов оказался так велик, что ущемлялись уже

права работодателей, которые несли серьезные убытки и уже они начинали выступать в роли отыгрывающейся стороны. Наиболее яр-

ким примером реакции со стороны компаний является знаменитый «марш 40 тысяч», в котором на массовые акции протеста вышло все

среднее звено менеджеров и белых воротничков автомобильного гиганта Fiat1. Обратная тенденция в отношениях между работниками и работодателями в Италии (и во многих других странах мира) началась уже в 1980-е гг., когда во всем мире начались процессы глобализации и децентрализации рынка, повлекшие за собой спад по-

пулярности профсоюзов, которые все больше углублялись в межор-

ганизационные противоречия (три ведущие итальянские ассоциации профсоюзов традиционно тяготеют к различным сторонам идеологического спектра)2. Эти противоречия удалось снять вре-

1 См.: Pulignano V. Understanding the Changing Influence of Trade Unions in Contemporary Italy // Phelan C. Trade union revitalisation: trends and prospects in 34 countries. Oxford, 2007. P. 233.

2 CGIL (Всеобщая Итальянская Конфедерация Труда), включающая в себя 5,5 млн членов традиционно ориентирована на социалистическую и коммунистическую политические силы, CISL (Конфедерация Профсоюзов Италии) имеет прочные связи с римско-католической церковью и христианскими демократами, UIL (Итальянский рабочий союз), состоящий из сторонников республиканской и либеральной доктрины. См.: Trade Unions Across Europe; http://www. fedee. com/tradeunions. html#Italy.

ет Германии бессменно удерживать звание первой экономики Евро-

пы, избегая серьезных кризисов между компаниями и работниками.

Надо сказать, что в России весьма слабо учитывается положительный опыт развития профсоюзного движения и его правовое регулирование в зарубежных странах, где данные акторы уже давно

являются неотъемлемым элементом политической системы и решительно выдвигают критические замечания в адрес компаний, собс-

твенников, а также государства и проводимой им политики. Впрочем, пример той же Италии демонстрирует и ту важнейшую

роль государства, которая отводится ему в спорах между сторонами.

По логике трехсторонних соглашений государство всегда должно защищать интересы более слабой стороны, стремясь к балансу сил.

Слишком большая свобода для профсоюзов чревата экономическими трудностями для компаний и правительства, однако, будучи оставленными наедине в борьбе с работодателями, профсоюзы неизбежно

скатываются к радикализации, проникаются крайне левыми взглядами, что ведет к затяжным и опасным для политической системы акци-

ям протеста. Примером последнего является недооценка протестного потенциала в Греции, где забастовки вышли за рамки профсоюзного движения, привлекли на свою сторону радикально настроенную мо-

лодежь и не первый год расшатывают политический каркас страны. В России потенциальный уровень протеста в последнее время так-

же значительно возрос. Согласно данным ФОМ, более трети россиян испытывают желание участвовать в акциях протеста и замечают по-

добные тенденции в своем окружении. Даже среди граждан, лояльных политике Д. Медведева и В. Путина, этот показатель составляет 30 %1. По данным Левада-Центра, за последние два года число тех, кто считает, что забастовка — это реальный способ добиться удовлетворения своих требований, выросло с 12 % до 16 %. Крайней, но неизбежной

мерой считают забастовку студенты (39 %), руководители предпри-

ятий и управленцы (37 %) и в целом россияне моложе 25 лет (35 %)2. Если учесть не самую благоприятную макроэкономическую ситуацию в стране, то эти показатели не являются критичными. Однако они показывают, что в обществе нарастает потенциал именно стихийной активности, яркими примерами которой можно назвать выступления рабочих в Пикалево или приостановка судоремонтного завода в При-

морье в 2009 г. В данном случае речь идет о единичных акциях в моногородах, но у подобных акций всегда есть возможность превращения в

1 Кто готов бастовать и протестовать? // Финам. 2010. 11 ноября; http://www. finam. info/need/news242D100001/default. asp.

2 Там же.

более массовые выступления. Ключевым же моментом является то,

что профсоюзы, не будучи встроенными в процесс принятия реше-

ний, фактически оказываются обречены именно на стихийные выступления, рассчитывая нанести болезненный удар по инфраструктуре (перекрытие дорог, остановка ключевых предприятий) с целью

привлечь к себе внимание властей и общественного мнения. Следовательно, умеренное вмешательство в экономические воп-

росы и разумный контроль за предпринимателями со стороны государства является в ряде случаев не желаемым, а необходимым компонентом модели социального партнерства. Особенно четко эта не-

обходимость проявляется с началом всемирного экономического кризиса, который вскрыл все недоработки правительства в этой

сфере, непропорциональный перевес в сторону бизнеса (особенно крупного бизнеса) и вынудил идти по пути непопулярных реформ, лишая профсоюзы и без того незначительного влияния и ставя под

удар социальную стабильность.

Как мы видим, какой-либо определенной стратегии в отношени-

ях как с бизнесом, так и с властью здесь все еще не сложилось. В советское время условные трехсторонние комиссии существовали на пересечении различных уровней государственного управления: ди-

ректорат предприятий вступал в контакт с государственными же по сути профсоюзами, где последние выступали придатками первых,

не принимая ни одного решения без одобрения администрации. К тому же профсоюзы были крепко связаны с местными отделения-

ми коммунистической партии, с распадом которой они лишились и своего стержня, будучи вынужденными искать новую организационную структуру и ориентироваться в изменившемся экономическом пространстве.

Новый этап становления диалога между профсоюзами и властью

начался в 1991-м году и был ознаменован очень осторожными отношениями относительно независимых профсоюзных лидеров с государственными органами, т. к. политическая сфера была в состоянии нестабильности и расклад сил не был ясен до конца. Однако в 1993 г.

произошел решающий конфликт между Кремлем и Белым домом, в

ходе которого ведущий профсоюз страны ФНПР (Федерация независимых профсоюзов России) — главный наследник ВЦСПС — во

главе с И. Клочковым выбрал сторону А. Руцкого, призвав рабочих к массовым акциям протеста в ответ на антиконституционные меры

президента1. Однако политический конфликт окончился поражени-

1 См.: Малышев М.А. Трипартизм в системе социального партнерства // Социология власти. 2008.№ 1.