2815.Западная философия от истоков до наших дней. Книга 3. Новое время (От Ле

мировой механизм якобы был создан Богом, выступившим в каче­ стве архитектора некоего безмерного сооружения... Эти ученые мужи уверены, что физика, которой они обучают, она же и сама природа, и как бы ты не крутнул универсум, вновь окажешься перед той же физикой”.

Но, может быть, математико-геометрическое структурирование имеет ценность не только формальную, но и не лишено эмпиричес­ ких гарантий? Именно такой вопрос поставил перед собой Вико в работе “О древнейшей мудрости итальянцев” (1710). Здесь он напо­ минает, что в феномене человеческого важен акт самопознания homo сапиенса, который конституирует прочие элементы. И добав­ ляет: в физике работают лишь теории, проверяемые на практике с помощью фактов, обнаруживающих эффекты, сходные с природны­ ми. Аналитический математический метод недостаточен в естествен­ ных науках, ибо среди его элементов нет места фактическому эксперименту для проверки той или иной теории относительно ее ценности и плодотворности.

Критические замечания Вико по поводу картезианского метода дают нам представление о солидной дистанции, разделяющей его с господствующим течением мысли того времени. Галилео-картезиан- ский метод представлял собой путь научного познания, в основании которого лежал принцип радикальной гомогенности Бога, мира и человеческого разума, отстроенного наподобие той же математичес­ кой структуры, идеала совершенства и простоты. Однако там, где Галилей и Декарт вводили предпосылку гомогенности, Вико наста­ ивал на принципе гетерогенности. Бог не геометр, реальность вовсе не математическая структура, а связь людей посредством математи­ ки, и только — убогое представление. Паоло Росси сделал наблюде­ ние, что мысль Вико связана с гностико-каббалистической космо­ логией и герметической традицией: мотивы платоновского “Тимея” то И дело всплывают при чтении его работ. “Свойство материи,— пишет Вико,— быть бесформенной, неполноценной, темной, инерт­ ной, разделенной, текучей, «инакой», как называл ее Платон, всегда от себя отличной — и благодаря всему этому материя по природе беспорядочна, хаотична, готова к разрушению любых форм”.

Помимо несостоятельности картезианства в области научного метода, Вико показывает его низкую эффективность и в философии. Пресловутое “cogito ergo sum” лишь кажется фундаментальной ис­ тиной. Этот принцип: “Я мыслю, следовательно, я существую” — на деле не способен нейтрализовать все разъедающий скептицизм, ибо он достигает, в лучшем случае, осознания существования субъекта, но никак не обосновывает науку. Или иначе, он способствует психологической определенности, но не научной. Осознание равно­ сильно принятию факта, наука же имеет дело с причинами и

элементами, образующими факты. Поэтому “cogito” удостоверяет факт существования мысли и осознания ее, но не имеет прямого отношения к причинам, а, следовательно, и к науке. “Скептик,— подчеркивает Вико, — ничуть не сомневается, ни в том что он мыслит, ни в определенности того, что он видит... ни в том, что он существует... Он лишь утверждает, что определенность мысли о присутствии сознания еще не наука: обывательская данность самому себе доступна любому идиоту, но разве это та драгоценная истина, найти которую суждено лишь избранным?”

Кроме того, картезианский метод в своей хваленой отчетливости не оставляет и узкого просвета в область правдоподобного. Нечто среднее между истинным и ложным, необычайно богатое по гамме оттенков правдоподобное не есть ли сфера истин человеческих, по преимуществу проблематичных, а потому лишенных гарантий в непогрешимости? А что иное мы можем сказать по поводу морали, чувств, эмоций, фантазий, поэзии, искусства, красноречия — чего здесь больше: выдумки, обмана или правды и искренности? И разве история не дает нам понять, что все это в реальности перемешано? Допустимо ли, замечает Вико, “при неуемном рвении к естествен­ ным наукам оставлять в небрежении законы человеческого поведе­ ния, страсти, их преломления в гражданской жизни, свойства поро­ ков и добродетелей, характерные свойства разных возрастов, поло­ вых различий, племенных особенностей, типов рациональности, не говоря уже об «искусстве декора», что среди прочего особенно сложно. Все это причины, по которым наука, наиболее важная для государства, менее других разработана и мало кого интересует”. Итак, мы видим, как наш философ, благодаря отчаянной борьбе против редукции философского знания к физико-математической модели, сам того не подозревая, открыл новую главу в истории научной мысли. Вторая после Сократа попытка смещения философ­ ской рефлексии с космоса на человека, тем не менее, осталась маргинальным явлением на фоне набиравшей обороты научной мысли Нового времени.

3. “VERUM-FACTUM” И ОТКРЫТИЕ ИСТОРИИ

Полемика с рационализмом картезианского обжига и свойствен­ ной ему тенденцией интенсивного распространения привела Вико к убеждению, что возможна одна лишь наука — наука о том, что можно сделать или воспроизвести. Критерий истинности в делании: сделать нечто — значит достичь подлинной ясности и отчетливости на путях строгого познания. Так понятая наука об артефактах (фактах произ­

веденных, а не только мысленных), ясное дело, доступна только homo faber, человеку-производителю, ремесленнику, мастеру. Имен­ но эта теоретическая интуиция поведет неаполитанского философа вперед через рифы иссеченного дна эпистемологии века научных потрясений. Образцовая четкость геометрии невозможна без допу­ щения, что она изобретена человеком. Факт и фактор-делатель суть условия и приют истины. “Verum (истинное) и factum (сделанное) в латинском,— пишет Вико все в той же работе “О древнейшей мудрос­ ти итальянцев”, — взаимно конвертируемы. Отсюда вполне право­ мерно заключить: древние ученые были убеждены, что истинное и сделанное одно и то же, ведь и первый Творец, Господь наш, стал первой истиной”.

Ясно, Бог — высшая премудрость, ибо Он Создатель всего. Ну а человек? Человек может знать лишь то, что произведено им самим, начиная с математики и геометрии и кончая внешним миром в колеблющихся пределах его экспериментальных возможностей про­ изводить и воспроизводить нечто. Но помимо того есть царство, где человек властвует безраздельно,— это мир истории. Коммерция, всевозможные институты, войны, обычаи, мифы, наречия — разве все это не дело рук человеческих? “Гражданский мир целиком,— замечает Вико в своей «Новой науке»,— сотворен людьми по их разумению, ибо они не могли не искать и не найти, в конце концов, тех принципов, согласно которым меняется сам разум человеческий”.

Именно этот мир надлежит исследовать — поднимая один пласт за другим и перерабатывая их как сделанные, можно достичь знания не менее точного и ясного, чем геометрия и математика. Однако открывая эту новую главу, необходимо понять принципы и методы выведения науки из того, что было до сих пор обледенелой массой, погребенной и забытой всеми. Речь идет о науке, похожей и вместе с тем превосходящей геометрию. “Эта наука должна освоить нечто сверх элементов геометрии, имеющей дело с величинами, реаль­ ность которой точки, линии, плоскости, фигуры. Ее доказательства как бы сродни божественному, они должны преисполнить тебя, читатель, упоением неземным, ведь в Боге знать и делать есть одно и то же”

4. ВИКО ПРОТИВ ИСТОРИИ ФИЛОСОФОВ

Бэкон с его критикой идолов, Декарт с врожденными очевидными идеями, Лейбниц с его “mathesis universalis”, Спиноза с экзальтацией разума, под властью которого оказались эмоции и страсти,— все они были единодушны в том, что познавательный идеал — в простоте и логической строгости математики. Как же трактовать появившиеся

ктому времени новые документальные материалы о примитивных народах в свете такого идеала? Чем иным, как не фантазмами и извращениями событий и персонажей представали отчеты об экспе­ дициях? Как понимать вечные противоречия историков в подаче одного и того же материала? Что значат преувеличение и идеализа­ ция персонажей, придуманные историками якобы в пользу “любви

котечеству”, вопреки интеллектуальной честности? Может быть, прошлое непознаваемо в своей исторической объективности ввиду своей удаленности, либо, если и познаваемо, то ничему путному не может научить нас, обладателей наконец созревшего разума. Какая хлесткая самоирония в словах Вольтера, заметившего как-то, что не так много эпох в истории, дающих повод для гордости цивилизо­ ванным нациям: эпоха Александра, закрывающая классическую Элладу, век Августа, зенит Республики и Империи, Флоренция времен Возрождения и, наконец, эпоха Людовика XIV во Франции.

Такая морализаторская установка уже сама по себе размывала основы исторического исследования и упраздняла научную ответст­ венность за результаты поиска, делая непроходимой пропасть между сферами знания научного и исторического. В самом деле, характе­ ристикой научной модели века была “квантификабелъность”, т. е. количественная сосчитываемость, ведь только в этом случае приме­

нимы математические методы. Это была явная передержка по отно­ шению к античной модели — полагать, что на всякий вопрос возможен один и только один ответ, универсальный, вечный, неиз­ менный. Казалось, и математика, и физика, и механика, и астроно­ мия, а потом и химия, ботаника и зоология, как и все прочие науки, делали неизбежным критерием объективной истины логическое доказательство, измерение.

Естественно, в рамках такой постановки проблемы уже не оста­ валось места для трактовки материала квалитативного происхожде­ ния, где качественные характеристики доминируют, — такова, на­ пример, история. Декарт, напоминает Вико, хотя и не находил зазорным времяпрепровождение тех, кому нравилось учиться како­ му-то диалекту, швейцарскому или бретонскому, но все же думал, что это занятие не для тех, кто всерьез посвятил себя приумножению знания. Малъбранш называл историю уделом сплетников. Лейбниц, хотя и написал сам пространное историческое сочинение, продол­ жал считать историю средством удовлетворения любопытства по поводу происхождения того или иного рода или государства, в лучшем случае, школой морали. Ее подчиненное по отношению к математике положение оставалось решительно всем очевидным.

Итак, пренебрежение к истории не было случайным: история не числилась в штате серьезных наук. История трактовалась как школа морали, проблемы научности ее деталей не возникало, ведь что за наука — мораль? Вопреки всем Вико объявил: история не наука, но

может и должна ею стать. Ведь этот гражданский мир сотворен людьми, а потому более других предметных сфер реальности научно объясним и подлежит систематизации. Но все это возможно лишь после отказа от неверных методологических предубеждений.

5. ВИКО ПРОТИВ ИСТОРИИ ИСТОРИКОВ

История с точки зрения самих историков Вико также мало удовлетворяет, как и история, увиденная глазами философов. Бес­ конечные противоречия и фальсификации, сомнительные интерпре­ тативные принципы историографами использовались часто произ­ вольно, все это Вико называет “национальным чванством” и “уче­ ной спесью”. Важнее всего показать, что именно их нация раньше других пришла к цивилизованным формам жизни, что записано в памяти народа с сотворения мира. Такими находит Вико рекон­ струкции событий Геродота, Тацита, Полибия, Ливия — чересчур много сыновней любви к родине.

Говоря о более близких по времени историках, о Маршаме, Спенсере, ван Херне, Вико упрекает их в буквализме относительно документов и их интерпретации: для них цивилизация взяла старт с египтян, распространившись из этого единственного источника на прочие регионы. В чем же ошибка? Она в некритическом прочтении древних текстов александрийских ученых, которыми руководил ин­ терес национального престижа. Подчеркнуть свой критический угол зрения необходимо Вико для уяснения общей концептуальной схемы, согласно которой любой историк-доксограф наделен опре­ деленными предпочтениями просто благодаря факту принадлежнос­ ти к исторически данному обществу. Верования рассказчика или группы рапсодов вовсе не продукт их индивидуального творчества, скорее, они рождены обществом. Традиционные источники истори­ ческой документации никак не отражают этой предцанности субъ­ ективного характера, тем важнее выделять всякий раз систему цен­ ностей и просто предрассудков фактического и нормативного харак­ тера. Не принимать их в расчет означает остаться в плену фантазий­ ной цепочки и никогда не встать на путь корректной интерпретации исторического документа.

“Концептуальным анахронизмом” называет Вико привычку рас­ пространять на отдаленные эпохи представления и категории, ти­ пичные для нашего времени. Утрата чувства исторического времени, как и преувеличение рациональных возможностей, — это ошибки историков разных поколений. Вико не согласен с Бэконом, когда тот говорит о “несравненной мудрости древних”, не потому, что

недооценивал мудрость древних, а потому, что Бэкон не усматривал различия между идеалом мудрости древним и новым. Что же каса­ ется древней римской истории, то Вико был резко против толкова­ ния ее документов в терминах “народ, царство, свобода” в совре­ менном значении этих слов, без старого понимания того, что “народ” — это “патриции”, а “царство” — это “тирания”. Кпримеру, национальную спесь он усматривал в толковании “Законов Две­ надцати таблиц” (древний римский кодекс законов) как простое воспроизведение афинского кодекса. Во-первых, вряд ли корректно представлять римлян естественными наследниками греков, во-вто­ рых, еще более сомнительно читать “Двенадцать таблиц” на катего­ риальном языке эпохи, во всем чуждой древнеримской. Отвергая все, Вико начинает с нуля: “Ничто не вытекает само собой из накопленной эрудиции”. Исторические реконструкции неадекват­ ны, ибо их теоретические предпосылки недостаточны.

6.“ЧЕТЫРЕ АВТОРА” ВИКО

Всвоей “Автобиографии "Вико называет имена, составившие вехи

вего культурном созревании. Конечно, это Платон, который подви­ нул его к “идеалу вечного царства идеи в плане Провидения, идеи, на которой могут быть основаны республики всех времен и народов”. Другие философы были склонны анализировать частные проблемы,

вто время как Платон — теоретик мудрости универсальной и конкретной в то же время. Он видел в метафизике абстрактные субстанции более реальными, чем телесные, уже Потому, что они творят все прочее во времени. Это идеальная справедливость, когда архитектор и управляющий — координирующее и распределяющее начала,— как два божественных кузнеца.

Но кроме идеальной справедливости есть еще и конкретная человеческая история. Каковы же пути ее реализации? Здесь на помощь приходит Тацит, который показывает человека таким, каков он есть. Платон, слишком занятый “человеком идеальным”, забы­ вает о примитивном его состоянии и о том, как он мог из недораз­ витого стать образованным. Тацит же показывает, как в море беско­ нечных и беспорядочных событий, среди удач и поражений практи­ ческая мудрость ведет человека к благу. Платон и Тацит стали двумя эскизами, в рамках которых Вико начал работу по реконструкции вечной идеальной истории, где государства, народы, нации восходят к своему зениту, а затем вступают в фазу декаданса.

Если Платон — теоретик вечной мудрости, то Тацит — знаток простонародных нравов. Рядом с ними и Бэкон, барон Веруламский,

“человек универсальный в теории и на практике”, философ и министр. Мечта Вико — соединить “потаенную мудрость” Платона и “практичную искушенность” Тацита в глобальном проекте бэконовской “универсальной республики ученых-литераторов”, где “каждая наука помогает другой, и ни одна не мешает”.

Четвертым авторитетом Вико стал Гуго Гроций, который в работе “О праве войны и мира” поставил вопрос о плодотворности союза философии и филологии, где первая — наука об истинном, а вторая — о точном знании, встречаются на пути преодоления пони­ мания философии в духе чистого концептуализма, а филологии — как только грамматологии. Гроций, полагает Вико, “приводит в систему универсального права всю философию и филологию, исто­ рию вымышленного либо определенного, помещая все в лоно исто­ рии трех языков— еврейского, греческого и латинского”.

Мы видим теперь теоретический проект Вико — удержать вместе мир универсальных идей Платона, мир фактов Тацита, и с помощью филологического инструментария Гроция применить сумму этих знаний к миру языков, нравов, обычаев, гражданских и религиозных установлений, чтобы продвинуть, наконец, бэконовскую “ученую республику” к жизни.

7. ЕДИНСТВО И РАЗЛИЧИЯ “ФИЛОСОФИИ” И “ФИЛОЛОГИИ”

Дух исторических сочинений Вико устремлен к жизнеспособному синтезу универсального и частного, абстрактного и конкретного, идеального и действительного. Для этого, по его мнению, необходим союз философии и филологии. Философия без филологии пуста, а филология без философии слепа. При этом речь идет не о правиль­ ном распределении их ролей, а об одной целостной науке. Вопреки абстрактной философии картезианства, Вико интересуют лишь те универсальные принципы, ценность и плодотворность которых из­ меряется реальной историей в ее фазовом развитии. Не априорные философские принципы с их аподиктической силой и не отдельные утверждения, подтверждающие или отрицающие те или иные факты, — его интересует теоретическая система как целое, факты исторической эпохи вместе взятые, от обычаев до религиозных и гражданских институтов, наречий, преданий.

Филология, с другой стороны, непонятна в отрыве от теорети­ ческой информации, когда она не отдает себе отчета в безмерном богатстве смыслов, таящихся в документах. Разве возможна фило­ логия как наука, неартикулированная в аналитической плоскости?

Она может стать наукой только тогда, когда обнаружит в себе очертания вечной идеальной истории, поверх которой течет история всех наций, растворенная во времени. И в самом деле, ведь нет фактов нейтральных, лишенных теоретических предпосылок. Рекон­ струировать теоретическую картину, используя ее в филологических исследованиях, — значит подняться от грамматики до строгой науки лингвистики.

Филология, конечно, ориентирована на уточнение различных языковых фактов мифологии, поэзии, древностей. Она становится доктриной тогда, когда интересуется всем этим как социальным продуктом. Фактографическое описание вообще невозможно, или, во всяком случае, неполно, если оно не опирается на философское понятие истинного. Истинное — это идея (философия), определен­ ное — это факт (филология). Но и истина и определенность, истина и факт в конечном итоге взаимообратимы. Нет истины вне факта или истины без факта, есть факт в истине и истина в факте. Таким образом, речь теперь идет о верификации определенного и об определении истинного. В итоге мы получаем науку о том и о другом. Теоретико-эмпирический дискурс Вико удерживает несводимость и нераздельность точного и истинного в редком для любой эпохи рав­ новесии. Платоновский “человек, каким он должен быть” сливается с тацитовским “человеком, каков он стал в действительности”.

Напоминая спинозовскую максиму “ordo et connexio idearum idem est ac ordo et connexio rerum” (“порядок и связь идей суть те же самые, что и порядок и связь вещей”), в “Новой науке” Вико делает несколько иной акцент: “Порядок идей должен соответствовать порядку вещей”. Это и есть принцип перенесения логического порядка на исторический. Идеальный процесс в философии должен найти себя в процессе историческом, не противореча его составу и последовательности. Между тем философия продолжает созерцать разум, науку об истинном, а филология ограничивается человечес­ ким мнением и самоупоением собственной точностью, и ни одна не интересуется мнением другой. Итак, мы пришли к необходимости брачного союза “cogitata et visa” Бэкона, “мыслимого и видимого”, истин разума и истин факта Лейбница.

8. ИСТИНА, КОТОРОЙ ФИЛОСОФИЯ ОСНАЩАЕТ ФИЛОЛОГИЮ

Мы говорили о том, что филология находит свое оправдание в философии, идеях, которые она поставляет, в то время как филоло­ гия дает факты. Без этого симбиоза непонятны ни та, ни другая. Так

каковы же принципы, характеризующие философию, какова грам­ матика исторического универсума? В “Новой науке”Вико перечис­ ляет десять оснований, согласно которым можно анализировать жизненный мир наций на почве науки, которая, говорил еще Арис­ тотель, должна быть вечной и универсальной. Поэтому он озабочен установлением некоторых аксиом, или теоретических универсаль­ ных принципов, для придания рационального статуса исторической науке.

Так что же понимает Вико под “вечной идеальной историей”, интерпретировать которую дано лишь философии, а филологии принимать к сведению? Он исходит из предпосылки о том, что через все изгибы и отклонения человеческая история реализует некий “гражданский порядок”. Речь идет о созидании “великого града рода человеческого”. Это факт. Однако философию заботят не только факты, она исходит из идеального мира, ее предмет — идеальная необходимость, направляющая первые робкие шаги примитивных людей в сторону цивилизации. Вико находит эти признаки в инсти­ тутах семьи, религии, ритуалах погребения,— все это развивается в определенном направлении, несводимом к чисто эмпирической данности. Существо по сути созидательное, человек мог развиваться как в векторе добра, так и зла, справедливого и несправедливого, правды и лжи. Невозможно обьяснить выбранное примитивными племенами направление, если не уяснить себе титанические их усилия и нечто трансцендентное, толкавшее их в том, а не другом направлении. Человек создавал себя по законам справедливости, умеряя страсти и преодолевая инстинкты. Здесь необходим теорети­ ческий потенциал Платона, чтобы понять ведущую роль идеалов справедливости и красоты в прогрессе.

История свидетельствует, сколь тяжким и мучительным был путь завоевания этих идеалов, как если бы некий “вечный свет” вел народы по верному пути. Именно о той или иной степени прибли­ жения к идеалу и следует вопрошать исторические документы, если речь идет о филологическом исследовании. В истории правит не случай, как полагали Эпикур, Гоббс и Макиавелли, но факт, о чем Догадывались стоики и Спиноза. Случай не может объяснить поряд­ ка, медленно, но верно утверждающегося, но свобода, которую трудно оспаривать, необьяснима одним лишь фактом. Ведь человек мог выбрать иной путь, и в самом деле, мы знаем примеры погибших Цивилизаций, которые, едва успев родиться, исчезали с лица земли.

Вико предпочитает говорить об “участии в вечной идее”, которая сначала смутно, затем все более отчетливо заявляет о себе в росте Цивилизации. “Все, что вне естественного состояния, не может ни Укорениться, ни прорасти” Ничто не остается надолго, не будучи выражением фундаментальных ценностей человеческой жизни. Ис­

тория не дает исчерпывающих объяснений, почему, например, мо­ раль основана на мнении, право — на силе, а социальность возникает из утилитарности. Необходимо допущение предсуществования оп­ ределенных ценностей, далее которых невозможно углубляться, ибо нет ничего более изначального, даже если слабо выражено. Истори­ ческие раскопки максимум могут дать убеждение, что традицию создает лишь то, с чем реальный человек срастается как со своим.

Кроме того, Вико формулирует другой фундаментальный прин­ цип. “Природа вещей такова, что они рождены определенным временем в характерной для него упряжке, поэтому они такие, а не другие”. Так мы получаем путеводитель действенного понимания исторических феноменов в их генезисе: с точки зрения условий рождения события, в том числе изменений предшествующего перио­ да, с участием людей, героев события. Этот принцип характеризует историко-социальный ракурс анализа природы человека-произво- дителя, который, производя, меняет среду обитания и заодно самого себя. В таком контексте уловить генезис исторического феномена — значит уточнить обстоятельства его происхождения в их неповтори­ мом стечении, понять социальную атмосферу как мизансцену с живыми актерами.

Такая теоретико-эмпирическая установка настраивает исследова­ теля не приписывать героям прошлого фальшивых атрибутов и иллюзорных потенций, но трезво оценивать и высвечивать черты, реализованные в институтах. Характеристики, неотделимые от субъ­ ектов, отмечает Вико, спровоцированы изменениями, связями, в лоне которых они родились. Субъективные характеристики, таким образом, нельзя установить априори, но их можно получить методом “раскопок”, обнаруживая следы в измененных пропорциях, сохра­ няя верность схеме-константе — человек-институт. Историко-соци­ альная теория Вико полагает незаконным рассмотрение историчес­ ких фактов независимо от человека, а человека вне исторических эффектов, виновником которых он стал. Идеальный проект запре­ щает растворять человека в эмпирии фактов, аннигилировать его в океане бессвязных событий, но и навсегда прощается с чисто абстрактными принципами, безразличными к модальности действия и конкретности.

Теоретический фундамент, разработанный философией, будучи грамотно примененным, раскрывает филологию триединством: 1) “вечная идея”, или идеальный проект, сумма его ценностей — справедливость, истина, сакральность жизни (все это есть уже у Платона); 2) их сплетение в человеческом уме, в противном случае необъяснимы постоянство некоторых исторических событий и тра­ диции, ими образуемые; 3) наконец, необходима реконструкция генезиса событий, рождения и смены эпох, герои которых — люди.