просвечивало из них. Мы наново окрасили вещи, мы непрестанно малюем их — но куда нам все еще до красочного великолепия того старого мастера! — я разумею древнее человечество» [4:1:604].

Итак, мы видим, что исходные позиции для производства оценок и суждений не всегда у Ницше согласуются между собой. Его эстетизм заставляет его более чутко и взвешенно относиться и к христианской куль-

111

туре, что вполне вписывается в образ Ницше-романтика. Однако ницшевский биологизм с его жестким редукционизмом по отношению к христианской морали, его волюнтаризм и преклонение на этой основе перед язычеством древних определяют прямо противоположные оценки.

Что же произошло в результате всех этих коллизий жизни и ценности у Ницше? Ценности здесь выступают как то, что дает смыслу возникнуть: жизнь, реализующая ценности, является осмысленной. «Красивое» устранение «истинного мира» (а то, что эстетические аргументы или соблазны были здесь не последней сиреной, доказывать не приходится), включая «богоубийство», Ницше разрисовывает пусть и трагическими, но по-своему привлекательными красками спасения жизни. И иначе и быть не может, раз «истинный мир», как он говорит, был «опаснейшим покушением» на жизнь [583в]. Получается, что для спасения жизни нужно убить ее смысл! Оправдание этого парадоксального хода мысли ясно: смысл, мол, пришел в негодность, в упадок, вера в него утратилась, он стал антижизненным (по Ницше, он с самого начала, генеалогически был таковым). И в итоге возникает трагическая дилемма: или опасное покушение на саму жизнь (со стороны смысла) или не менее опасное покушение на смысл (со стороны защищающейся жизни). В условиях такой дилеммы не было выхода, кроме попытки создания нового смысла — начертания скрижалей новых высших ценностей. В этом и состоял его рискованный эксперимент с переоценкой всех ценностей. Подчеркнем: ценность как позиция, как идея и функция не была при этом преодолена. Переоценке была подвергнута не сама идея ценности как таковая, а только ее конкретное наполнение. В результате метафизика субъекта как метафизика ценностности осталась не преодоленной.

Библиография

1.Риккерт Г. Философия жизни. Петербург, 1922.

2.Ницше Ф. Поли. собр. соч. Т. IX. М., 1910.

3.Ницше Ф. Собр. соч. Т. II. По ту сторону добра и зла. М., 1903.

4.Ницше Ф. Соч.: В 2 т. М., 1990.

СМЫСЛ

4. Эксперимент с высшими ценностями: урок Ницше

Задача, которую ставил перед собой Ницше, была, по сути дела, неисполнимой. Действительно, он хотел идти до конца в разоблачении всех высших ценностей, прежде всего религиозных и нравственных. Но «освободив» человека от нравственно-религиозных идеалов, он хотел возникавшим на их месте трактовкам человека как «больного зверя» придать все тот же

идеальный пафос или ореол. Кажется, что нет философа равного ему в способности разоблачать мифы сознания. Но равным образом нет философа, столь же озабоченного и созиданием новых мифов. Идеал был для Ницше подобен голове легендарной гидры — сколько ни отсекает ее Геракл, она все равно тут же вырастает.

Подчеркнем еще раз: задача Ницше — сокрушить все прежние ценности с водружением на их место новых — была в себе самой противоречивой. Ведь смена ценностей сохраняла саму функцию ценности как таковой, к которой относилась и критика ее Ницше. Разоблачение идеалов оставляло нетронутой потребность в идеале. Остаться при одной витальной жизни оказалось невозможным. «Больной зверь» нуждается в излечении, и для этого ему все равно нужны ценности, идеи, идеалы... В конце концов, ценой собственного разума Ницше все же провел свой грандиозный эксперимент с высшими ценностями. И этот опыт, надо в этом признаться, провалился. Человечество не усвоило себе ницшеанских идеалов. Вечное возвращение того же самого, сверхчеловек, воля к власти и «смерть Бога», открывшая путь к этим идеяммифам и освободившая для них место, стали не более чем симптоматикой глубокого кризиса культуры и человека, символами анонимно-машинного прогресса секуляризованной цивилизации как техники покорения природы и обустройства «пристегнутого» к ней мира человека. Воля к власти как метафизическое сосредоточие этого процесса стала, по словам Хайдеггера, «волей к воле», так как какое-то особое содержание воли, отличное от нее самой, как выяснилось, отсутствует. Но описав в общем-то горькую для человеческого достоинства и жизни ситуацию, мифологемы Ницше, повторяю, не стали осознанными живыми идеалами людей, не стали содержанием их свободы.

Ницше претендовал, конечно, на всемирно-исторический поворот, в его воображении, все более погружающемся в гордыню, сопоставимый по своим масштабам с событием боговоплощения. Но воплощением его «сверхчеловека» оказался лишь европейский «технократ» и «империалист». Ницше не без оснований был признан пророком ближайшего будущего Европы, ее очередного исторического этапа — но не более того.

Ницше хотел, чтобы человечество окончательно рассталось с христианскими началами цивилизации и перешло к началам языческим, к дионисийству, к кастовому строю с воинствующей аристократией,

исповедующей псевдорелигию земного могущества. Но и это сорвалось, даже в своем гротескном и карикатурном варианте, благодаря краху фашизма и коммунизма,

112

говоря политически и исторически. В результате отрицательного итога этого эксперимента («событие Ницше») Европа подтвердила свое христианское основание как первое по рангу и значимости. Языческое греко-римское наследие было поставлено на свое место. И при этом скорее в своей, так сказать, аполлоновской, а не в дионисийской версии.

На языке семиотических аналогий Ницше своей философией жизни хотел как бы «кастрировать» символ, устранив из его структуры сферу значения, оставив один только «знак» — одинокий человек на одинокой («без неба») земле. Его философская страсть к разрушению категориального мира за счет устранения таких понятий, как «вещь», «субстанция», «бытие», привела его к одностороннему аффекционизму по ту сторону даже и самой метафизики воли к власти как чего-то цельного и единого. Но в результате всей этой семиотической «диверсии» познание и сознательная жизнь делаются невозможными — «висеть» на самих себе ощущения, переживания и атрибуты не могут. Аффектам нужен субъект. Становлению нужен становящийся, сохраняющий свою идентичность. Мышление подобно магниту: пытаясь устранить один из его полюсов, мы сталкиваемся с его самовосстановлением. Такова и природа символа и всей системы познавательных категорий вообще.

Ницше попытался «небо» без всякого остатка растворить в «земле», но при этом саму землю сделать «небом» — идеалом, в котором не было бы и тени трансценденции. Но земля была для него как «правда» и как «истина» трагедией: обезбоженность, пустота нигилизма, насилие, безысходность алчности и смерти, войны и роскоши. И всему этому по логике ницшевского (анти)идеала надо было говорить громкое «Да!», причем, чем громче, тем лучше, ибо тем мужественнее принятие жизни, тем благороднее позиция.

Но «небо» и «земля» — взаимосвязанные подсимволы целого символа: невозможно устранить один конец их связки, оставаясь при этом наедине с нетронутым другим. Связка при подобной операции самовосстанавливается. И, действительно, после «крутых» ницшевских опытов «небо» только проясняется: «небесные» коннотации «земли» обретают новые силы и земная цивилизация с ее искренними или лицемерными заботами о правах человека, о научно-техническом прогрессе, обо всем благоустроении человека на земле видится «размокшей баранкой», плавающей в «молоке» небесной премудрости.

И мысль теперь понимает ясно: сама ее ясность в том, чтобы непостижимое называть непостижимым и хранить тайну в качестве таковой. Мысль теперь сама становится на свой пост, но уже не по разоблачению потустороннего, ставшего якобы известным в его ан-

тижизненности и в его происхождении из посюстороннего, а по обретению неизвестного, недоступного для нее самой, но символически ценного для самого бытия человека человеком. Мысль простирает теперь свою заботу если и не на полную действительность трансцендентного (что превышает ее возможности), то по крайней мере на саму возможность символической связи с ней. Иными словами, интеллектуальная честность мысли (ницшевский, кстати, point d'honneur) теперь не в том, чтобы разоблачать святое и третировать священное как фикцию или иллюзию, а в том, чтобы сказать: «Стоп! Здесь святое! Назад!»

Еще одна интеллектуальная ошибка Ницше, на наш взгляд, в том, что он отождествил смысл с ценностью. Однако сфера смысла в отличие от ценности неотделима от онтологического измерения. Вторжение самой идеи ценности в мир человека означает, что то, что выступало до того бытием, т. е. самосущим истоком себя и своего другого, превращено в нечто зависимое от нового начала или того, что выступает таковым или принимается за таковое. Мы говорим о ценности жизни, здоровья, религии, нравственности и т. п., имея в виду, что все это служит чему-то другому, входит в состав его обусловливания, в его «расчет». Что же это такое, если не человек как субъект сегодняшней цивилизации? Здоровье и сама жизнь человека ценны постольку, поскольку они необходимы для эффективного производства и поддержки цивилизации. Религия и нравственность нужны для поддержания социального мира и опять-таки для правильного течения материальной цивилизации. Быть ценностью — значит быть средством. Бытие же, напротив, есть идея (по крайней мере, бытие как идея) абсолютной цели (а не средства). Поэтому само аксиологическое зрение, ценностное мышление — симптом чрезмерного «раздувания» человека как субъекта, свидетельство опасного «злоупотребления ипостасностью» (С. Булгаков). По отношению к смыслу ценность поэтому выступает как его деградировавший в силу чрезмерной субъективизации синоним. Но Ницше отождествляет смысл и ценность [1, 12, 113, «Воля к власти» цит. с указанием номера фрагмента], приравнивает его к ней. В результате возникает усеченный и доступный для произвола субъекта ценностный знак, или знак ценности, который может силовым методом инвестироваться в вещи или изыматься из них. Поэтому герменевтика Ницше оказывается по сути своей агрессивно-насильственной. Истолкование как агрессия, насилие как результат и средство борьбы ничем не сдерживаемых сил стало постулатом его постструктуралистских последователей. Итак, сила (произвола) субъекта властна, в конечном счете, над ценностью, но не над смыслом.

113

Подведем итоги нашего анализа связи жизни и ценности в философии Ницше. Принимая к сведению уроки эксперимента Ницше с высшими ценностями, мы уже не можем считать жизнь как таковую всегда правой, не чувствуя при этом высшей оправданности разума и веры наставлять ее, выправлять ее стихийные импульсы, оформлять ее хаотическое кипение. Иными словами, эксперимент Ницше своим результатом