Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Философия в систематическом изложении. Учебное пособие
.pdf
НАТУРФИЛОСОФИЯ
ство, что существа одинакового вида нарождаются и вырастают пространственно близко друг от друга. На первый взгляд кажется, что возникающая
благодаря этому конкуренция за пищу и другие условия существования
должна была бы явиться причиной возможно скорейшего рассеяния индивидуумов; вместо этого мы не только замечаем, что они очень часто живут
вместе, но и видим, что они соединяются во все более и более тесные
союзы, так что и высшие организмы, состоящие из бесчисленных несамостоятельных клеточек, мы, по существу, можем рассматривать как соедине-
ние стольких же индивидов в один общий организм. Мы выводим заключе-
ние, что, невзирая на конкуренцию, пространственное соединение многих
индивидов может быть целесообразно в смысле их сохранения; более тщательное исследование этих общеорганизмов вскрывает главный фактор
повышенной целесообразности. Это — принцип разделения труда.
Дело в том, что, в то время как отдельное живое существо должно само
выполнять всю совокупность функций, необходимых для его видового
сохранения и поэтому должно быть устроено целесообразно, в собиратель-
ном индивидууме эти отправления могут быть распределены между различными частичными индивидами. Таким образом, собирательный инди-
видуум, отказываясь от известных отправлений, может быть сугубо целесообразно устроен в другом отношении — между тем как другие частичные
индивиды заботятся о его других потребностях — также целесообразно.
Подобные общеорганы мы наблюдаем во всех переходах от величай-
шей самостоятельности до величайшей связанности индивида. Гнездо
червей или рой саранчи состоит из самостоятельных отдельных существ,
в совокупности же своей может совершать такие вещи, которые отдель-
ные существа, если б они были рассеяны, совершить не могли бы. В общи-
нах пчел, муравьев и термитов уже выступает разделение труда отделен-
ных индивидов в виде различного строения тела (у сифонофоров эти
индивиды спаяны в один ствол) — и так этот принцип распространяется
дальше вплоть до человеческого организма, клетки которого вне организ-
ма немедленно погибают. Больше того: мы дальше заметим, что из подоб-
ных общеорганизмов могут возникать новые общеорганизмы высшего
порядка. Так, каждая пчела или каждый муравей представляют собой особое «государство клеток» с соответственным разделением труда, и, наобо-
рот, человеческое общество мы рассматриваем как определенную ступень
общеорганизмов, ведущую от семьи к кочевой общине, политической
общине и, наконец, общечеловеческой общине. Каждая из этих групп обусловлена тем, что она выполняет полезное дело, которого меньшая орга-
низация не в состоянии выполнить.
В человеческое общество привходит еще то обстоятельство, что благо-
даря пространственной самостоятельности отдельного человека группо-
181
ВИЛЬГЕЛЬМ ОСТВАЛЬД
вые образования могут быть поглощены другими, так что один индивиду-
ум может быть составной частью различных общеорганизмов. Так, например, ученые образуют в настоящее время один общеорганизм, который,
независимо от политических и национальных границ, распространяется
на весь культурный мир, причем сознание принадлежности к этому организму может достигать самых разнообразных ступеней развития.
Наши рассуждения привели нас от биологии к наиболее общим проблемам социологии, или учения о человеческих сообществах. В противополож-
ность к биологии, в более тесном смысле, эта наука обладает, в качестве
отличительного признака, новым понятием: понятием человеческого само-
сознания. Ибо, хотя бесчисленные явления социологии и протекали при
незначительном или незаметном воздействии этого фактора, он все же все
больше и больше выступает на первый план и требует образования новой
науки — психологии, или учения о духовных функциях человека.
Мы достигли той точки, по которой обычно происходит отграничение натурфилософии: психологию как науку о человеческом духе отделяют от естественной науки и противопоставляют ей. Вместе с тем, однако,
выяснилась вся произвольность этого отграничения и невозможность
проведения точной демаркационной линии. Другими словами, натурфилософия уже предполагает психологию. Этим указанием мы можем здесь
ограничиться, так как возникающие здесь вопросы разобраны в других
частях этой книги.
Заключение
Еще одного вопроса мы должны коснуться в самой общей форме: выше
мы коснулись его лишь мимоходом. Это вопрос о временном течении при-
родных явлений.
Относительно них установлен закон (второй принцип), согласно кото-
рому они протекают всегда в одном смысле и именно так, что наличные
энергии, увеличиваясь, выравниваются. Всякая ограниченная область
энергии подвергается поэтому в известном смысле изменению, которое
никогда не может пойти обратно, разве только если привходит энергия
из другой области. Рассматривая известный нам мир, как подобную замкнутую область энергии, мы говорим, что он подвергся ряду изменений
в смысле рассеяния энергии. Возникает, таким образом, вопрос об исто-
рии мира, которая распадается на историю всего звездного неба, историю
нашей солнечной системы и, наконец, историю земли.
Часто делалась попытка применить идею эволюции и к этим вопросам. В частности замечательно то, что Кант еще в 1755 г. пытался набросать историю эволюции солнечной системы, между тем как впоследствии
182
НАТУРФИЛОСОФИЯ
он же категорически отказался, как от безнадежной попытки, от перенесения той же мысли на живые существа.
Здесь прежде всего нужно сказать, что о развитии в смысле совершенст-
вования здесь не может быть речи. Наличная у живых существ цель, направ-
ленная на сохранение индивида и вида, в данном случае отпадает, ибо мир,
поскольку мы знаем, ни в чем не состязается ни с каким другим миром. Он,
стало быть, подвергся только ряду событий, обусловленных исключительно
непосредственным влиянием бывших в наличности энергий.
Но далее следует принять во внимание еще следующее. Наше знание
мира охватывает прежде всего лишь то, что существует в наше время.
Из настоящего его состояния и известных нам законов мы можем приблизительно заключить, каким он был раньше. Однако при неполноте
наших знаний с обеих сторон эти выводы будут тем более шатки, чем
больше они будут удалены от настоящего времени. Относительно прошло-
го создается то же положение, что и относительно будущего, — только то,
что мера вероятности быстрее уменьшается вперед, чем назад. Желать
что-нибудь высказать о начале земли или мира значит совершать экскурсию из настоящего состояния в бесконечность и обусловлено, согласно
известным законам, степенью вероятности, равной нулю.
Поэтому нам приходится считать атавистическим явлением, остатком мифического века, когда еще и по сей день продолжают разрабатываться с непомерным усердием вопросы о начале и конце мира. Так как
в данном случае все вероятности равны, т. е. равны нулю, то на этот счет
можно себе делать всевозможные допущения, не опасаясь быть опровергнутым. Естественной науке поэтому нечего делать с подобными вопросами, а стало быть и натурфилософии.
Бросая в конце наших рассуждений ретроспективный взгляд на пройденный путь, мы видим, что натурфилософия в современном смысле
есть не что иное, как обобщение и приведение в связь всей совокупности
нашего знания о природе в самом широком смысле этого слова. По цели
своей современная натурфилософия ничем не отличается от предыдущих
эпох, что же касается ее метода, то она вполне сознала необходимость
применения во всей своей области орудия научной критики, успевшего
за это время оформиться и отточиться.
Литература
Относительно древней натурфилософии позволено будет указать
здесь на многочисленные изложения истории философии, ибо она обыч-
но составляла весьма значительную составную часть всей философии.
В новейшей натурфилософии, начало которой мы относим к эпохе эман-
183
ВИЛЬГЕЛЬМ ОСТВАЛЬД
сипации естественных наук от античного идеала, т. е. к XV веку, разли-
чаются два рода литературы. Первый, главным образом претендующий
на название натурфилософии, носит умозрительно-фантастический
характер и больше мешал, чем способствовал, развитию натурфилософии в научном смысле слова. Второй, который мы должны считать истинным и научным, разбросан в главных произведениях естествоиспытателей, от математиков до социологов, и только в новейшее время возникла
собственная литература научной натурфилософии. Некоторые пользующиеся особенным влиянием произведения этого рода мы и приводим,
но заранее отказываемся от претензий на полноту.
С. 151. Прекрасный пример проникновения естественнонаучного иссле-
дования в античный, считавшийся законченным, строй идей представляют
собою Galileo Galileis Discorsi (на немецкий язык переведено A. v. Oettingen
в «Klassiker der exakten Wissenschaften herausg. von. W. Ostwald»).
С. 154. Важные мысли о естественнонаучном методе встречаются
у Ньютона в «Philosophiae naturalis principia mathematica».
С. 158. Кант. «Критика чистого разума».
С. 160. Произведения Маха: «Analyse der Empfindungen»; «Populäre
Vorlesungen»; «Erkenntnis und Irrtum», 2 Aufl.; «Die Mech nik in ihrer Ent-
wicklung».
С. 162. Шопенгауэр. «Мир, как воля и представление».
С. 164. Значение этого метода впервые было оценено Лейбницем.
С. 167. К систематике математических понятий ср. Gius. Peano: «For-
mulaire des mathématiques».
С. 168. Ср. также: Mach. «Erkenntnis und Irrtum», 2 Aufl.
С. 170–171. Развитая здесь систематика наук примыкает к систематике,
данной О. Контом в «Cours de philosophie positive».
С. 173. Ср.: A. Helm. «Die Energetik»; В. Оствальд. «Натурфилософия»
(лекции).
С. 177. Darwin. «Origin of species» и многие другие его произведения;
I. Loeb. «The dynamics of living matter»; E. Hering. «Das Gedächtnis als allge-
meine Funktion der organisierten Materie» («Klassiker der exakten Wissenschaften»).
С. 180. Ср. также: W. Ostwald. «Individuality and immortality» (Boston,
1906).
Перевод И. В. Постмана
ГЕРМАН ЭББИНГАУЗ
ПСИХОЛОГИЯ
Введение
Психология имеет долгое прошлое и очень краткую историю. Тысяче-
летия ее существования почти не отмечены эпохами длительного и непре-
рывного развития и обогащения. В IV веке до Р. Х. она благодаря изуми-
тельному гению Аристотеля опередила в своем развитии все другие науки
того времени. Но воздвигнутое им здание осталось неизменным вплоть
до XVIII и даже XIX столетия, если не считать незначительных перемен
и перестроек. Лишь в самое последнее время замечается сперва медленное, а затем более скорое развитие психологии.
Причины этого явления, этого продолжительного застоя, а следова-
тельно, и отсталости нашей науки в самых общих чертах не представля-
ют трудностей для объяснения.
«Как бы далеко ты ни ходил, ты не дойдешь до границ души, настолько она глубока» — гласит изречение Гераклита, который сам не сознавал,
какая глубокая истина заключается в этих его словах. Образования и процессы нашей душевной жизни представляют такие трудности для научного изучения, каких не представляют даже родственные им в некоторых
отношениях явления телесной жизни высших организмов. При их непре-
рывной смене и быстроте, при их невероятной запутанности и налично-
сти многих несомненно играющих роль, но скрытых моментов с трудом
удается хотя бы запечатлеть их и описать их истинное содержание, и тем
труднее проникнуть в их причинную связь и понять их значение. Собст-
венно говоря, мы теперь только начинаем понимать все значение этих
трудностей. Во всех областях психологического исследования, где интенсивные занятия в новейшее время привели к углублению и раскрытию
деталей, как, например, в области зрения, слуха, памяти, — всюду первый
результат был один и тот же: в действительности вещи оказались несравненно тоньше, развитее и искуснее, чем это можно было себе до того
представить при помощи самой смелой фантазии.
Наряду с этим имеется еще одно препятствие. Если истинная сущ-
ность и связь явлений душевной жизни раскрывается нам с таким тру-
185
ГЕРМАН ЭББИНГАУЗ
дом, то по внешнему, так сказать, виду они нам чрезвычайно хорошо
знакомы. Еще задолго до того, как начались научные изыскания, язык
для практических надобностей общежития и взаимопонимания людей
дал особые названия важнейшим встречающимся в обиходе проявлениям душевной жизни; так создались слова «рассудок», «внимание», «фантазия», «страсть», «совесть» и т. д., и мы беспрестанно пользуемся ими как
самыми известными величинами. Но привычное и ходячее становится
для нас само собой разумеющимся и не возбуждает больше никаких вопросов; никто не задумывается над его особенностями, никому не любопытно с ним поближе ознакомиться. Ходячей психологии чужда всякая мысль
о том, что в только что названных проявлениях душевной жизни таится много удивительного и загадочного; простота слов закрывает для нее
всю сложность самих явлений; для всякого отдельного душевного явления она находит соответствующее ходячее выражение; говоря, например,
о напряженности внимания такого-то или о том, что такой-то дал волю
своей фантазии, она полагает, что этим явление объяснено и сказано все,
что можно было сказать о нем.
Наконец, имеется еще третье обстоятельство, которое замедляло
развитие психологии и впредь, наверно, еще долго будет действовать
в том же направлении. Есть целый ряд психологических проблем первостепенной важности, к которым мы не можем подойти беспристрастно,
так как мы слишком заинтересованы в том, чтобы они были разрешены
именно в таком, а не ином смысле. Представление строгой закономерности всего совершающегося в душевной жизни, т. е. полнейшей определенности нашего поведения, которое должно быть положено в основу
всякого серьезного занятия психологией, удалось, например, изобразить
Фридриху Вильгельму I в виде учения, которое разрушает все основы госу-
дарства и армии и лишает его права наказывать дезертирство среди гренадеров, да не только его одного удалось убедить в этом — и теперь есть
много людей, усматривающих в этом «опасность». Это-де представление
отнимает всякую возможность наказания и награды, оно делает бессмысленным всякое воспитание, наставление и увещание, оно ослабляет нашу
энергию, а посему должно быть признано вредным и предосудительным.
Аналогичная тесная связь с глубочайшими потребностями и важнейшими
запросами человеческой души мешает спокойному рассмотрению других
основных вопросов психологии, например, вопроса об истинной сущности души, ее отношения к телу и к его жизни и смерти или недавно выдвинутого вопроса о развитии душевной жизни от низших животных организмов до высшего — человеческого. То, что, в сущности, представляется
только наиболее вероятным истолкованием познаваемых фактов и относится исключительно к чисто научной теории, становится предметом
186
ПСИХОЛОГИЯ
веры и благонамеренности или, наоборот, признаком мужественной независимости духа и свободы от суеверий и ходячих предвзятых суждений.
При громадной практической важности этих вопросов это вполне понят-
но, но это все чрезвычайно затрудняет отыскание наиболее правильных
по существу ответов на вопросы и вместе с тем отвлекает от трудного и все
более расширяющегося пути исследования отдельных научных проблем.
Несмотря на все это, психология, как уже выше отмечено было, все-таки стала на путь непрерывного развития. Каковы же были те благоприятные обстоятельства, которые дали возможность хотя бы отчасти преодо-
леть имеющиеся препятствия?
Можно было бы указать на много таких обстоятельств, но в сущности
все они сводятся к одному: к подъему и развитию естествознания, начиная
с XVI столетия. Это развитие в двояком отношении отразилось на психологии, и лишь второе его действие подняло нашу науку на должную высоту. Изучение природы — если отвлечься от неясного отожествления духов-
ного и материального, к которому оно приводило, — прежде всего послу-
жило для психологии блестящим и поучительным образцом и примером.
По аналогии с представлениями, добытыми в мире материальном, стали
образовываться соответствующие психологические представления, и,
кроме того, были сделаны попытки использовать в психологии методы
естествознания. Так сказывалось влияние естественных наук преимущест-
венно в XVII и XVIII и даже еще позже, в XIX столетии. Но затем началось
прямое воздействие естествознания на психологию: естествознание стало
непосредственно проникать и завоевывать целые отрасли психологии. Нор-
мальный ход развития приводил естествознание к целому ряду вопросов,
которые одновременно касались, собственно, области естественных наук
и сферы психологического исследования. Естествоиспытатели не остановились пред такими вопросами, стали ими усердно заниматься, и это
побуждало психологов не отставать от них, а также заниматься указанными проблемами, развивая их притом самостоятельно, применительно
к особым задачам психологического изучения. Таково было положение
дела в XIX столетии, особенно во второй его половине.
Некоторые отдельные моменты и результаты этого двойного влияния
естествознания на психологию заслуживают более подробного рассмот-
рения.
Самым значительным результатом влияния первого периода, влияния
по аналогии, следует считать возрождение только что упомянутого пред-
ставления о непреложной и всеобщей закономерности всей психической
жизни — представления, лежащего в основе всякого серьезного занятия
психологией. К концу древней эпохи оно пользовалось уже всеобщим
признанием, но в Средние века его вытеснили представители теологиче-
187
ГЕРМАН ЭББИНГАУЗ
ской философии и психологии. Правда, размышление о всемогуществе
и всеведении Божием толкало их назад к этому представлению. Ибо если
Господь всемогущ, то и в будущем ничто не может совершиться во внешней природе или внутри человека, что не зависело бы только от Него;
а если Господь и всеведущ или же если в Божестве без времени вообще
исчезает человеческое различение настоящего и будущего, то ведь будущее уже теперь должно быть известно Господу, т. е. быть неизменно установленным. Но, с другой стороны, ходячее психологическое и этическое
мышление, а особенно созерцание святости и справедливости Божией отталкивало ученых теологов от таких детерминистических мыслей
и усиливало в них убеждение в свободе (т. е. не полной определенности)
духовной жизни. Ибо как можно думать, что Господь желает и, хотя бы
непосредственно, служит причиной греховного поведения людей? Далее,
как бы мог Он наказывать людей за то, что они сделали, будучи к этому
принуждаемы неизменными, Им же созданными законами? Люди хотя
и происходят всецело от Бога, но все-таки не абсолютно связаны присущим им Божественным началом, они могут от него отступать без причины и по собственному произволу.
Размышление о жизни природы уже в самом начале приводит к иному
решению вопроса. Гоббс и Спиноза защищают его с ясностью и определенностью, которые и теперь еще производят впечатление; Лейбниц
тоже принимает это решение, хотя и стремится при этом несколько прикрыть его отличие от прежнего решения; с тех пор оно стало прочным
достоянием психологии. Учение этих мыслителей сводится к тому, что
явления душевной жизни в одном отношении вполне однородны с явлениями внешней природы, с которыми они к тому же тесно связаны: они
всегда вполне и однозначно определены своими причинами, и никогда
они не могут быть иными, чем они бывают в действительности. Свобода
в смысле беспричинности есть понятие без содержания. Можно говорить
только о свободе в смысле отсутствия принуждения, в смысле определяемости вещи или существа исключительно своей собственной природой,
присущими ему особенностями. Мы говорим, что вода свободно течет,
когда она не встречает на пути препятствий в виде скал или плотин; мы
говорим, что лошадь свободно бежит, если она не привязана и не заперта в конюшне; точно так же совершенное человеком благодеяние можно
назвать его свободным поступком, если оно явилось следствием его собственных соображений и побуждений и не было вынуждено насилием или
угрозами. Но все эти явления: благое дело человека, течение воды и бег
лошади — все суть закономерные действия определенных причин. Одно
только неведение постоянно закрывает от людей эту однородность и вселяет в них веру в ложно истолкованную свободу. Люди большей частью
188
ПСИХОЛОГИЯ
видят только некоторые из перекрещивающихся мотивов, обусловливающих их поведение, поэтому в их непосредственном сознании поступки
часто действительно оказываются беспричинными. «Если бы деревянный
волчок, — говорит Гоббс, — который заводится детьми и затем вертится
по направлению то к одной стене, то к другой, сознавал свое движение,
он бы думал, что он движется по собственной воле, разве только он соз-
навал бы, что его заставляет вертеться». Так и человек, который бегает
по своим делам туда и сюда и думает, что он делает все это по собственной
воле: он не видит того, что направляет его волю. Для того чтобы действительно понять человеческие мысли и побуждения, нужно, следовательно, отнестись к ним совершенно так же, как к телам природы или к математическим линиям и поверхностям. Мнимая опасность такого взгляда
на вещи исчезает, если только подойти к нему без предубеждений и стараться понять его. При этом, конечно, возможны злоупотребления, осо-
бенно со стороны незрелых умов; но «какое бы употребление ни делали
из истины, истина остается истиной», а затем ведь речь идет не о том,
«что годится для хорошей проповеди, а о том, что истинно».
На основе этого убеждения во всеобщей закономерности психической
жизни развивается, опять-таки благодаря естествознанию, мысль о важ-
ной закономерности особого рода. В обычном представлении появление
и исчезновение мыслей решительно ни от чего не зависит и не поддает-
ся никакому определению. Между тем уже Платон и Аристотель познали
и с определенностью высказали мысль, что в действительности и здесь
господствует порядок, что течение мыслей определяется их сходством
с совпадающими по времени впечатлениями или их прежним совпадением с этими впечатлениями. Но теоретическое значение этой мысли совер-
шенно не было тогда оценено, к ней отнеслись примерно как к констатированию любопытного факта. Только новое время привело ее в связь
с вновь открытыми физическими истинами. Закономерная последовательность мыслей, рассуждает Гоббс, основана на том, что наши представления находятся в тесной связи с материальными движениями нервов
и других органов; эти же движения, будучи раз вызваны, сразу не прекра-
щаются, а требуется ряд сопротивлений, чтобы их остановить. Законы
последовательности мыслей представляются ему чем-то вроде закона инер-
ции, перенесенного из мира материального в мир духовный. Столетие
спустя Юм основывает их на особого рода притяжении, в чем несомнен-
но сказывается влияние Ньютона. А так как притяжение и инерция были
признаны важнейшими основными явлениями материального мира, то,
естественно, возникло стремление признать аналогичную им ассоциатив-
ную закономерность основным явлением духовной жизни и таким путем
дойти до столь же существенных и разнообразных выводов, к каким при-
189
ГЕРМАН ЭББИНГАУЗ
шло изучение физического мира благодаря инерции и притяжению. Так
возникла английская ассоциационная психология, попытка понять все разнообразные способности души, которые издавна были гипостазированы
и считались отдельно и независимо друг от друга существующими, как,
например, память, фантазия, разум, а также важнейшие результаты их
проявления, особенно сознание своего «я» и внешнего мира, как естественные, так сказать, механические результаты движения представлений, подчиненного законам ассоциации. При всей своей односторонности и присущим ей недостаткам эта попытка, нашедшая свое выражение
и в сенсуалистической психологии во Франции, несомненно означала
громадный шаг вперед по сравнению с прошлым.
Объяснительное естествознание Галилея и Ньютона вызвало ассоциационную психологию, а описательному естествознанию Линнея и Бюффона соответствует эмпирическая психология эпохи немецкого просвещения.
Но за некоторыми исключениями, как, например, Тетенс, ее значение преимущественно отрицательное. Собственно говоря, эта психология также
задается целью объяснить душевные явления, т. е. сперва узнать их путем
тщательного самонаблюдения, а затем дойти посредством их разложения
до тех простейших сил, которыми они вызываются. Но фактически она
почти не идет дальше простого описания доступных непосредственному
наблюдению процессов, и достигнутые результаты убедительно говорят
о том, что описание остается бесполезным занятием, если оно не является вместе с тем и объяснением, как это практикуется иногда в последнее
время. Многочисленные и разнообразные проявления души, отличаемые
уже в народной психологии, располагаются эмпирической психологией
по известным группам, находящимся между собой в различных степенях
подчинения, и все объяснение состоит в том, что каждая группа рассмат-
ривается как действие особой способности. Мы получаем, таким образом,
целую массу сложных и во многих отношениях родственных между собой
продуктов душевной жизни, как, например, восприятие, рассудок, разум,
силу воображения, а также способность абстракции, остроумие, способность обозначения, в виде ряда совершенно самостоятельных и друг другу
чуждых способностей, и, подобно маленьким гомункулам в большом чело-
веке, они действуют то сообща, то друг против друга. Примеры: «Поэтическая способность есть проявление силы воображения в связи с рассудком».
В соединении с разумом та же самая сила воображения дает «способность
предвидения». «Остроумие зачастую мешает силе суждения и приводит ее
к ложным суждениям… Сила суждения посему должна остерегаться остро-
умия». Если это направление послужило прогрессу психологии, то этим
мы обязаны заключавшимся в нем элементам оппозиции, которая, между
прочим, была направлена и против ассоциационной психологии.
190
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]