Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Философия в систематическом изложении. Учебное пособие
.pdf
МЕТАФИЗИКА
тей, общий дух эпохи со всей сложностью ее стремлений и отличающих
ее от других эпох моментов.
Тот, выше уже отмеченный нами, факт, что в настоящее время мета-
физический инстинкт меньше проявляется в философии, чем в позитив-
ных науках, а среди последних естествознание занимает в этом отношении первое место, может быть поэтому понят как философское знамение
нашего времени. Если это обстоятельство показывает, что потребность
в единстве мышления составляющая, в конечном счете корень всякой
метафизики, в настоящее время сильнее всего проявляется в естествознании, то оно вместе с тем служит и выражением того факта, что вообще
с древних времен естествознание оказывало преимущественное влияние
на философское умозрение, вследствие чего его влияние и теперь еще
сильнее сказывается в метафизическом мышлении, чем влияние исто-
рии или инспирированной ею философии истории. Эта мощь традиции, которой не может без ущерба для собственной самостоятельности
избегнуть отдельная личность, сказывается в данном случае в известном,
в определенных рамках обязательном и для научного мышления, прави-
ле, что нет ничего нового под луной. Это правило относится не столько
к действительности, порождающей новые творения или открывающей,
по крайней мере нашему рассмотрению, свои новые и новые стороны,
сколько к мышлению, опутывающему своими нитями эту действитель-
ность. Объем и содержание пережитого и познанного могут обогащаться
и приобретать новые формы, старые же средства мышления перетерпевают лишь незначительные изменения и вместе с ними с чудесным посто-
янством проходят через все времена и определенные общие воззрения,
приспособляясь, конечно, к измененным условиям. Больше всего это
относится к метафизическим мировоззрениям, ибо в них больше всего
заметна окраска, привносимая нашим мышлением к данному изменчи-
вому содержанию. Само собою разумеется, что это не значит, что метафизика застыла на одном месте в то время, как наше специальное позна-
ние мира и отчасти сам мир пошли дальше. История только показывает
нам, что уже в сравнительно раннее время развились основные черты
тех мировоззрений, между которыми еще в настоящее время движется
метафизическое мышление. Поэтому, хотя древние уже давно не служат
для нас образцом ни в одной какой-нибудь отдельной области природы
или истории, за исключением искусства изображения, в философии они
по-прежнему наши учителя и именно потому, что, чем более сравнительно
упрощены внешние условия знания по содержанию и объему, тем яснее
выступают общие мотивы основных мировоззрений.
И в самом деле: уже философия греков прошла те три ступени, кото-
рые можно считать общеобязательными для развития метафизического
121
ВИЛЬГЕЛЬМ ВУНДТ
мышления. Правда, третья из этих ступеней не успела в греческой философии достаточно резко отмежеваться от второй. Принципиальная раз-
работка этого последнего и, поскольку это можно теперь предвидеть,
не могущего быть превзойденным направления произошла лишь в новейшей философии. Те три ступени мы с полным основанием можем назвать
поэтической, диалектической и критической. Поэтическая стадия совпада-
ет с периодом зарождения философии. Возникнув из мифологии, она
по произвольности и чувственной созерцательности своего мышления
еще вполне сродственна мифу. Но господствующая в ней идея мирового
единства и постепенно развивающаяся мысль об имманентной миру зако-
номерности выводят ее за рамки мифа и постепенно подготовляют вто-
рую, диалектическую, стадию. В этой стадии картина всеобщей закономерности превращается в требование необходимости в понятиях. Мировой
закон понимается уже не как нечто внешне созерцаемое, а как внутренне
понимаемое и именно поэтому не могущее быть другим. Эта имманентная мышлению необходимость относится и к истинной действительности самих вещей. Наконец, в третьей, критической, стадии все содержание миропознания подвергается критическому анализу, испытывающему отдельные элементы знания в отношении их происхождения и связи
с общими функциями познания. При этом требование необходимости
мышления превращается в требование доказательства логического происхож-
дения познания и упорядочивающих его содержание понятий.
Эти три стадии, которые прошла метафизика в своем развитии, сле-
довали друг за другом не только так, что между ними вплетались самые
разнообразные переходные ступени, но никогда последующая стадия
не в состоянии была окончательно вытеснить предыдущую. В расцвете
диалектической метафизики еще продолжает господствовать поэтическая и уже показываются симптомы намечающегося критического направления. После возникновения критической философии все три направления существуют рядом. Это имеет место не только в метафизических
системах философов, но и в расцветающих в отдельных дисциплинах
метафизических мировоззрениях, особенно характерных для философского духа времени.
I. Поэтическая метафизика
С ясно выраженной поэтической метафизикой мы встречаемся уже
у старейших греческих космологов. Она то и по содержанию своему приближается к космологической поэзии, как, например, у пифагорийцев
и других теологов, состоящих в каких-нибудь отношениях с орфейским
культом; то она занята разработкой понятий, как у ионийских физиков
122
МЕТАФИЗИКА
и главным образом у Гераклита и в школе элеатов. Идея неизменной закономерности и разумности мирового процесса у Гераклита и идея неизменного бытия, скрывающегося за чувственными отражениями, у элеа-
тов позволяет этим мыслителям предвидеть, как бы с высокой башни,
впоследствии столь чреватые выводами понятия причинности и субстан-
ции. Точно так же можно ясно проследить стремление к логическому
обоснованию учений у младших ионийцев, в учении Эмпедокла и Анаксагора о качественных элементах и в системе механической атомисти-
ки Демокрита. Если атомы должны быть, то ведь проще всего свести все
случающееся к толчкам и движениям атомов. Но почему должны быть
атомы, почему вообще должны быть элементы? Или почему должна существовать единая изначальная материя или вечно возвращающееся тече-
ние вещей? Эти вопросы остаются без ответа, ибо они даже не поднима-
ются. Каждый из этих поэтических метафизиков мыслит мир по-своему,
как это больше всего подходит к его эстетической или этической точке
зрения. В построении этих систем господствует не закономерность стро-
гого логического мышления, а произвол творческой фантазии. Именно
этот произвол, а не более или менее фантастическая природа концепций
и составляет поэтическое начало этой метафизики. В этом смысле меха-
нические вращательные движения Демокрита так же, как заполняющее
пространство и лишенное всяких изменений и сложности «бытие» элеатов или в беспрерывной закономерной смене вещей все разрушающий
и все вновь возрождающий мировой огонь Гераклита, суть не что иное,
как космологическая поэзия, отличающаяся от мифологических произ-
ведений старейших космологов и теологов лишь тем, — правда, значительным — обстоятельством, что движение мира вытекает уже не из воли
и судеб человекоподобных богов, а сама природа несет в себе свои зако-
ны. Поэтому уже эта метафизика ведет весьма оживленную борьбу против
политеизма народной религии, на место которой она стремится поста-
вить монотеистическое воззрение.
II. Диалектическая метафизика
Диалектическая метафизика вытекла из поэтической не прямо (при
помощи непосредственного превращения произвольных творений фантазии в логические необходимости), а своеобразно кружным путем, кото-
рый, однако, при ближайшем рассмотрении оказывается весьма понят-
ным с исторической и психологической точек зрения. Да и как могла бы
возникнуть из наполовину мифологической поэзии система, оперирующая
принципом логической необходимости, если б не было попытки показать,
что произвол той поэзии есть не что иное, как несомненное противоре-
123
ВИЛЬГЕЛЬМ ВУНДТ
чие строгому обоснованию? В процессе борьбы поэтических космологий
между собой выработался новый способ мышления. Происхождение диалектики коренится, таким образом, не в обосновании собственной поэзии
мышления, подобным попыткам недоступной, а в опровержении чужих
миросозерцаний. В этом — своеобразие позиции, занимаемой элеатом
Зеноном в истории древнейшего умозрения. Орудие, при помощи которого он защищает основные идеи элеатов против ходячих воззрений на мир
и против учений космологов, заимствовано им из собственного арсенала противников, которых он стремится победить при помощи впервые
блестяще примененного искусства диалектического способа доказательства. Если множественность предметов, движение и изменение — понятия противоречивые, то, стало быть, все космологические произведения,
предполагающие эти понятия, несостоятельны. Неизменно сущее остается только потому, что диалектика его щадит, и близок день, когда эта
диалектическая борьба направится против всех космологических умозрений. В софистике отрицательное течение диалектики и делает этот шаг.
Но, разрушая натурфилософию, она вместе с тем подвергает сомнению
и нравственное мировоззрение, господствовавшее до тех пор над религией и государством. Несмотря на прочие противоречия во мнениях, космологи до такой степени единодушно акцентировали это мировоззрение,
что житейские максимы, сохранившиеся, например, в изречениях Герак-
лита или Демокрита, отличаются друг от друга скорее благодаря различию
в темпераментах этих мыслителей, чем в сущности содержания.
Эта сторона вновь возникшей и, в первом упоении своей победоносной силы, все разрушающей диалектики является той именно стороной,
которая вызывает противодействие и, таким образом, приводит диалектическое мышление к службе у новых реформаторских идей. В высшей
степени важно то обстоятельство, что это превращение разрушающей
диалектики в позитивную, творческую, протекает под знаком нравственной и религиозной реформации. Ибо трудно предположить, чтобы
на почве естественнонаучного умозрения, на которой преимущественно
оперировала поэтическая метафизика, могли вырасти достаточно мощные импульсы и выработаться достаточно сильные средства для осуществления этого величайшего переворота из всех, какие когда-либо пережила история философии. Этические и религиозные интересы оказались
здесь, как, впрочем, всегда, более мощными в сравнении с теоретическими вопросами. На заре развития строгого, жаждущего истины мышления
этическая проблема обладала еще тем огромным преимуществом, что
факты, о которых шла речь, можно было наблюдать в явлениях повседневной жизни и в требованиях гражданской жизни и [они] не нуждались
поэтому ни в какой особой подготовке, чтобы стать доступными более
124
МЕТАФИЗИКА
строгому научному рассмотрению. Этим объясняется то обстоятельство,
что одно и то же лицо, Сократ, выступает пред нами одновременно и как
нравственный реформатор своего времени, и как основатель творческой
диалектики. Если впоследствии Аристотель назвал Зенона изобретателем
диалектики, то это несомненно верно в самом общем смысле. Но наиболее
крупный шаг по пути превращения диалектики в плодотворное, не разрушающее идеи, а созидающее идеи орудие сделан тем человеком, который
пользовался удивительным искусством ведения своих бесед и усовершен-
ствованием этого орудия для разработки проблем, всюду выступавших
в практической жизни. Превратив проблемы нравственной жизни в проблемы знания, он тем самым подготовил перенесение диалектики на весь
объем тогдашней науки, которая в величайшем ученике Сократа, Платоне,
впервые привела к универсальному мировоззрению, всецело построенно-
му на этой новой почве мышления в понятиях.
Если Зенон создал первые эвристические формы диалектики, а Сократ
превратил эти формы в творческие, открывающие новые источники
знания, то Платона можно считать основателем новой науки, выросшей
из этого сократовского мышления, основателем диалектической метафизики. Правда, тогда еще не настало время для возведения стройного зда-
ния этой новой науки. Как ни стремился Платон культивировать в своей
школе различные области отдельного знания, в особенности математику
и ее приложения; как он ни стремился отыскивать пригодные отправные
точки в более старых космополитических системах, у элеатов, у Гераклита и пифагорийцев, — он все же не сумел избегнуть поэтических дополне-
ний, и потребность в них росла в той мере, в какой он переходил от наиболее общих проблем к частным их применениям. В «Федре», «Филебе»
и «Государстве» он часто, когда средства строгого мышления отказываются ему служить, прибегает к мифу; «Тимей» же, посвященный разработке
проблем, выступающих у старейших космологов, весь состоит из мифологической ткани. Таким образом, принцип диалектической метафизики
выступает здесь, у ее источника, не столько в общем построении системы,
сколько в отдельных, часто совершенно второстепенных рассуждениях,
служащих прекрасными точками опоры для пользования диалектическим
методом. Среди доказательств бессмертия в «Федоне» Платона имеется
одно, не занимающее даже никакого особого места среди прочих доказательств, но так ярко отмеченное печатью диалектической метафизики,
что оно содержит, собственно говоря, все, что в будущем породило в этом
направлении глубокомыслие метафизиков. «Душа — так приблизительно
формулировано доказательство — это принцип жизни; но то, что, по понятию своему, имеет признак жизни, не может отличаться противополож-
ным признаком, стало быть, душа должна вечно жить». Здесь пред нами
125
ВИЛЬГЕЛЬМ ВУНДТ
образец знаменитого онтологического доказательства бытия Бога: «Идея
абсолютно Величайшего включает в себя, как признак, действительное
существование этого Величайшего. Ибо если б этого не было, то могло бы
существовать нечто еще большее, что противоречит этой идее».
Из этого онтологического доказательства бытия Бога, намеченного уже у Августина, а потом развитого и формулированного Ансельмом
Кентерберийским, вытекла руководящая идея новейшей онтологической
метафизики, как она формулирована Спинозой в классических словах первого определения его «Этики»: «Под субстанцией я понимаю то, сущность
которого включает существование, или то, природа которого только
может быть представлена существующей». Наряду с заменой теологической формы понятия более общей, философской, существенным шагом
вперед является замена доказательства определением. Понятие, само себя
доказывающее силой логической очевидности отличающих его признаков, не нуждается ни в каком доказательстве; стоит только определить его
при помощи тех необходимых признаков, чтобы увидеть, что оно обладает действительностью. Эта мысль господствует и в последних, пользовавшихся большим влиянием на умы произведениях диалектической метафизики — в учении о науках Фихте и логике Гегеля, который выразил ее формулой: «тожество мышления и бытия». В действительности это тожество
имеется налицо уже в платоновском доказательстве бессмертия из понятия души как основания жизни, но там оно скрыто за частным случаем.
Онтологическое доказательство расширяет этот частный случай до понятия абсолютного бытия. Спиноза лишает его специфически религиозного значения и в своем определении, которым он основную мысль элеатов
переносит из сферы поэтической инспирации в сферу диалектической
аргументации, возвышает его в совершенно абстрактное понятие бывающего. Но и в новой своей форме понятие бытия неизбежно перерастает
самого себя. В тот момент, когда абсолютное бытие познается как вполне
тождественное мышлению, оно не может уже исключать многосложности
вещей или относиться к ней отрицательно. Поэтому бесконечная субстанция Спинозы содержит бесконечную полноту форм бытия, развивающихся в действительности вещей. Понять это развитие не как данное, более
не выводимое, а как такое же необходимое, как само бытие, — было зада-
чей Гегеля, приведшей его к чудовищной попытке доказать, что весь мир
явлений есть необходимое в себе развитие абсолютной идеи.
Несколько в стороне от этой разработки платоновских идей, хотя
в конечном счете и родственное им, находится реалистическое направление диалектической метафизики, стремящееся провести мыслящее объединение понятий в более тесном общении с эмпирической действительностью. Если раньше все конечное рассматривалось сквозь призму
126
МЕТАФИЗИКА
бесконечного, то теперь, наоборот, желают из области конечных вещей
подняться в царство бесконечного. Образцовым представителем этого
направления является Аристотель. Его метафизика действительно следу-
ет «после физики» в том первоначальном значении слова, по которому
понятия вытекают из отдельных мысленных определений нашего познания, на которые может быть разложено содержание опыта. Но затем они
снова понимаются как принципы, принадлежащие сверхчувственному
миру, так что все явления в конце концов опять оказываются осуществлением общих идей, отличающихся универсальной и необходимой природой. Таковы понятия материи и формы или динамики и энергии (potentia
и actus, как их впоследствии окрестила схоластика), которые сами консти-
туируют вещи именно потому, что они получаются нами из определений
понятий вещей. Так как эти понятия служат формами, содержащими суще-
ственные черты явлений, то они образуют постепенный ряд, завершаю-
щийся в идее чистой формы, как высшей сверхчувственной ступени этого
ряда понятий. Но именно поэтому эта чистая форма, в свою очередь,
является высшей причиной, из которой в конечном счете вытекают все
отдельные определения форм, или движения и дифференциации. Таким
образом, и тут решающую роль бытия и небытия играют понятия, и по ту
сторону чувственного мира они возводят мир сверхчувственный, кото-
рый достижим лишь в понятиях. Но толчок к образованию этого мира
понятий исходит все же от отдельной чувственной вещи, от «субстанции»
в самом строгом смысле этого слова, как ее называет Аристотель. Таким
образом, в этом своеобразном ослаблении диалектической метафизики
уже скрыта тенденция к критическому способу мышления. Он отказывается конструировать мир из понятий, à priori, а стремится получить сами
понятия путем исследования конкретных содержаний мира. Поэтому он
отдает предпочтение логической абстракции пред метафизическим расчленением понятий. Но принципы, почерпаемые им из логической абст-
ракции, в свою очередь, применяются как орудия диалектики, воздвигаю-
щей мир из понятий.
Это отношение особенно ясно проявляется у одного из новейших
метафизиков, который по универсальности знаний может быть назван
современным Аристотелем и сам охотно прибегает к аристотелевским
разделениям понятий, хотя в остальном его мировоззрение отличается своеобразными чертами, коренящимися в строе идей эпохи Возрождения. Мы имеем в виду Лейбница. Аргумент, при помощи которого он
пытается доказать, что его система монад и их гармония не только удовлетворительна с этической и эстетической точек зрения, но и необхо-
дима в понятиях, состоит в том положении, что сложное требует, как
предпосылку, простое. Огромная сложность мировых явлений указыва-
127
ВИЛЬГЕЛЬМ ВУНДТ
ет на простые существа, как на первичных субстанциональных носителей этой сложности. Очевидно, что сложная природа мира явлений есть
не что иное, как абстрагированное из опыта понятие. Из этого опытного понятия выводится при помощи диалектического движения мышления по принципу соотношения противоположных понятий, что простое
есть истинная сущность вещей. Здесь сам собой навязывается вопрос:
могло ли бы чистое мышление достигнуть такого прогресса в понятиях,
если бы и этот прогресс не был заранее предначертан в опыте? И действительно, простота и сложность, как относительные определения, всюду
присущи самим вещам, и диалектической метафизике приходится лишь
эти свойства возвысить в абсолютное, чтобы в простом усмотреть первичное мировое основание.
III. Критическая метафизика
Эти мысли привели к последней, критической ступени метафизики,
самые разнообразные предвосхищения которой мы встречаем уже у Лейбница. Из чистых понятий нельзя построить действительности — эта
основная тема кантовской критики традиционной диалектической метафизики возвращается при всех отдельных идеях, которые, подобно бессмертию души, бесконечной причинности мира, бытию Бога, служили
главными объектами диалектических доказательств. Правда, построенная на этом опровержении умозрительных систем критическая философия стремится не вообще упразднить метафизику, а лишь отвести ей другое место в системе знания и относительно позитивных отдельных наук.
Отныне метафизика не должна возводить системы из чистых мысленных
определений, и эта система не должна в качестве высшего знания возвышаться над эмпирическим, лишенным необходимого единства знанием;
она должна лишь служить посредницей между ближайшим делом философии, критическим анализом источников и форм познания, и отдельными
областями знания. Ее главной задачей, стало быть, будет доказать, что те
общеобязательные формы, которые открыты при помощи критического
анализа познавательных способностей, всюду господствуют над отдельным знанием, ибо они устанавливают те основные положения, которые,
наряду со сложным содержанием опыта, нужно считать á priori необходимыми. Взаимоотношение, существующее между критической и диалектической метафизикой, проще всего определяется по положению, занимаемому и тут и там теорией познания. В диалектической метафизике
теория познания занимает подчиненное место, ибо она, считается, сама
нуждается в метафизическом обосновании. Критическая же метафизика не только считает теорию познания своей, так сказать, начальницей,
128
МЕТАФИЗИКА
но и руководствуется указаниями опытных наук относительно всего, в чем
она может быть им полезна. Это ограничение показывает нам противоречие, существующее между критической и диалектической метафизикой,
а также усилившееся, преимущественно под влиянием естественных наук
и эмпирического направления в философии, стремление восстановить
опыт в его правах как последний источник познания. Так как критическая
метафизика, с одной стороны, находится под сильным влиянием эмпи-
рического мышления, а с другой — под влиянием прежних априористических систем, то и область, в которой она, по общей своей тенденции,
может двигаться, довольно велика; и несомненно, было бы так же односторонне измерять это направление по критической философии Канта,
как, например, измерять всякую диалектическую метафизику по диалекти-
ке и учению об идеях Платона. Скорее можно сказать о Канте, что, стре-
мясь известным образом играть роль «честного маклера» между эмпириз-
мом и рационализмом, он не сумел избавиться от довольно значительных
следов влияния древнейшей формы диалектической метафизики, а имен-
но метафизики Платона, подобно тому как, наоборот, в чудесном диало-
ге (в «Теэтете»), где Платон вплотную подходит к теории познания, уже
можно найти зачатки искусно применяемого критического метода. Эта
роль посредничества между эмпиризмом и рационализмом главным образом и определяет основной, наиболее важный для положения кантовской
метафизики, вопрос: что в отдельных науках надлежит рассматривать
как à priori необходимое и что эмпирического происхождения. Подоб-
ная постановка вопроса отнимает у диалектической метафизики всю ее
огромную мощь и воистину оставляет ей лишь тень былого величия. Дело
в том, что критический анализ чистых познавательных способностей
привел Канта к выводу, что нормы познания, предшествующие всякому
опыту, ограничиваются необходимыми при образовании математических
понятий формами созерцания — пространства и времени — и (если не считать нескольких для метафизического применения почти безразличных
второстепенных понятий) общими категориями субстанции и причинности. Таким образом, метафизика как натурфилософия означает для Канта
не больше, как самый общий очерк абстрактной механики, включающий
наиболее существенные определения понятия материи. Он исключает
из метафизики все остальное содержание естествознания и, конечно,
психологию. Все эти области он считает чисто эмпирическими, метафизическому рассмотрению недоступными; в них возможно только описание последовательности явлений, но отнюдь не причинное познание.
Практическая часть философии, опирающейся на критический анализ
чистых волевых способностей, собственно говоря, еще более тоща, чем
параллельная ей теоретическая часть. Правда, общая формула категори-
129
ВИЛЬГЕЛЬМ ВУНДТ
ческого императива: «поступай так, чтоб максима твоей воли могла слу-
жить вместе с тем и принципом общего законодательства» — достаточно эластична и без затруднений уживается со всей рационалистической
философией морали; это особенно ясно сказывается в кантовском «Метафизическом учении о праве», где снова находит себе убежище, по крайней мере в главных своих чертах, старое естественное право. Рамки, кото-
рые Кант отводит метафизике, поэтому весьма узки. Отныне она должна
идти не во главе наук, а довольствоваться скромной ролью посредницы
между критикой разума и эмпирическим знанием. Но, согласно известному закону о контрастах, это ограничение должно было возыметь лишь
то действие, что поднявшаяся затем метафизическая волна поднялась еще
выше. И в самом деле, критическая эра метафизики не надолго вытеснила свою диалектическую предшественницу, а, наоборот, новыми методами дедукции понятий лишь влила в нее новые силы.
IV. Возрождение диалектической метафизики в философии
XIX столетия
Так случилось, что именно в этой новой эре возникла дерзновеннейшая
форма диалектики, какую до сих пор видел мир, — система Гегеля и в то же
время в системе Гербарта снова возродилась старая, казалось, навсегда
похороненная Кантом онтология. Весьма характерны для отношения
этих новейших диалектиков к Канту выражения, в которых Гербарт превозносил критическую философию. «Если бы Кант, — писал он, — ничего
не написал, кроме одной своей фразы: сто действительных талеров содержат ничуть не меньше ста возможных талеров, — то этого было бы достаточно, чтобы распознать в нем человека, призванного свергнуть старую
метафизику, ибо это показывает, что он знал, что возможное означает
понятие, действительное же — предмет и его позицию». В свободном переложении эта фраза значит: «Старая онтологическая метафизика похо-
ронена — да здравствует новая!» Дело в том, что словами «предмет и его
позицию» Гербарт намечал уже свою позднейшую попытку возвысить
до действительности чистое понятие бытия при посредстве будто бы ему
имманентной мысленной необходимости, с тем чтобы потом при помощи
чистых мысленных определений построить из него же мир явлений.
Так в любопытном параллельном течении, каких немало в истории
философии, возобновились в XIX столетии те два направления диалектической метафизики, которые еще в древний период противостояли
друг другу в виде платоновского учения об идеях и реализма аристотелевской философии. В системе Гегеля искусство диалектики понятий, кото-
рое Платон первый стремился развить в систему, объемлющую всю сово-
130
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]