Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Философия в систематическом изложении. Учебное пособие
.pdf
ЗАДАЧИ ФИЛОСОФИИ В БУДУЩЕМ
верой в Бога и Провидение. Этот разрыв всегда существовал, а в последнее время расширился в зияющую пропасть. Прогрессирующее познание
совершенно разрушило тесные рамки, в которые фантазия, оплодотво-
ренная религиозными идеями, заключила в Средние века свою картину природы и истории; действительность расширилась на наших гла-
зах до неизмеримого и необъятного; мы измеряем время геологически-
ми периодами, пространство — световыми годами, и всюду оказывается
одна и та же неизменная закономерность, нигде не оставляющая места
для «перста Божия», действие которого наивная вера в чудеса прежде
видела всюду в природе и истории. Так, наука в силу необходимости первым делом создает следующее представление: вера в богов или в Бога
есть одна из массы устраняемых наукой ошибок и иллюзий примитивно-
го мышления.
А вера все-таки продолжает жить и даже все вновь обнаруживает свое
превосходство пред другими историческими жизненными силами. Без
веры в добро, независимо от того, в каких формах она выражалась —
в форме ли веры в Бога и Провидение, или в виде веры в развивающуюся
жизнь и прогресс, в истину и справедливость и необходимость их побе-
ды, — никогда еще не было создано ничего крупного и долговечного.
Если вера не в состоянии доказать действительность своего предмета,
то своими действиями она доказывает собственную свою реальность.
Нет никакого сомнения, что вера, а не знание была до сих пор исторической силой, передвигавшей горы препятствий, которые стояли на пути
к осуществлению всякой идеи. Все великие движения в жизни человече-
ства имели религиозный источник; великие двигатели истории черпали свою непреодолимую силу в вере в то, что они защищают Божье дело
и что Бог с ними. И у нас нет никаких оснований полагать, что в будущем
это изменится: в грядущие века, как и в прошлые, история человечества
будет определяться верой — верой в будущее, в предназначение, начертан-
ное в звездах, независимо от того, в каких символах эти начертания будут
переводимы на язык смертных. Практический идеализм по существу сво-
ему всегда религиозен, он покоится на вере в то, что не видимо. Он умозаключает не так, как в логике или теории вероятности — его умозаключения основаны на вере: оно должно быть, значит, оно будет; доброе дело,
несмотря на все, одержит в конце концов победу, дело истины и справед-
ливости есть и дело действительности.
Отсюда проистекает последняя задача философии: быть посредником
между знанием и верой. Если философия в состоянии показать, что знание и вера хотя и не могут быть сведены друг к другу, но и не являются
исключающими друг друга противоположностями; если она в состоянии
показать, что как в пределах единого духа, так и внутри единого прост-
431
ФРИДРИХ ПАУЛЬСЕН
ранства имеется место для них обоих, то этим она оказывает неоценимую
по значительности услугу внутреннему миру в единичной душе, а также
миру между великими жизненными силами — наукой и религией.
По убеждению Канта, критическая философия призвана оказать человечеству услугу именно тем, что она приводит человеческий разум в согласие с самим собой, отводя вере свою особую область, наряду со знанием,
как самостоятельной и не менее важной функции и заканчивая, таким
образом, долгую борьбу прочным и справедливым миром. Кант в самом
деле имел право приписывать себе эту заслугу. Показав границы, в которые
заключено познавание природы, Кант расчистил путь для интерпретации
явлений в духе идеалистической метафизики. Сам он, впрочем, своим требованием априорной и аподиктической достоверности для философского
познания и своим учением о внутреннем чувстве закрыл себе этот путь,
но зато он всей последующей философии внушил смелость перейти мысленно за физический мир, который не может обладать абсолютной действительностью, и построить идеалистическую метафизику. Она же, в свою
очередь, составляет предпосылку если не субъективной возможности религиозной веры, то возможности конструкции ее предмета. Так обосновывается форма общего миросозерцания, которая пригодна если не на то,
чтобы доказать религиозную веру, то, во всяком случае, на то, чтобы при-
нять ее и включить в себя. Сама вера всегда будет основана на том, что
человек знает себя как хотящее, разумно хотящее существо, и что для тако-
го существа моральная невозможность (absurdum morale, по выражению
Канта) столь же невозможна, как и логическая невозможность, или, выражаясь положительно, что постулаты практического разума как данные
в существе его имеют для него такую же силу, как и аксиомы теоретического разума. Метафизика же создает представление о действительности,
которое как бы примиряет ее с упомянутыми постулатами. В то время, как
при атомистически материалистическом миросозерцании наш рассудок
никоим образом не может конструировать требование, чтобы мировой
процесс был направлен на добро, идеалистический монизм, напротив,
в известной степени идет навстречу этому самому требованию.
В понятии «символического антропоморфизма» Кант сам создал
последнее понятие, в котором встречаются или соприкасаются знание
и вера. Метафизика, обозревая целокупность действительности и изъясняя ее из своего собственного «я», образует понятие единой, целестремительной, определенной идеями воли как свое последнее мировое понятие.
Религиозная вера наполняет это пустое понятие представлением доброго
и святого, ощущаемого человеком как самое глубокое содержание своего
собственного существа. Метафизика признает возможность такого наполнения, добавляя при этом, что она на основании познания природы или
432
ЗАДАЧИ ФИЛОСОФИИ В БУДУЩЕМ
истории не в состоянии привести никаких доводов ни за, ни против его
истинности. Точно так же вера признает свою теоретическую недоказуемость, признает, далее, только символический характер всех тех пред-
ставлений, которыми она определяет существо Бога: говорить о мудрости
и благости Бога, о его справедливости и любви значит говорить образами
и сравнениями, но не научно-определенными понятиями.
Эта самая почва, на которой вера и знание заключают мир между собой,
могла бы служить и почвой для примирения различных религиозных
общений и форм веры. То обстоятельство, что божественное созерцается
и почитается различными народами и культурными кругами в различных
образах и сравнениях, не должно быть препятствием к признанию того,
что все они, в сущности, хотят и ищут одного; равным образом то, что
в различных языках существуют различные названия для Бога, не исключает единства веры. Сюда приложимо слово о том, что Бог не живет в хра-
мах, созданных руками; Бог не живет и в теологических системах или сим-
волах культа в том смысле, чтобы он был заперт в них и чтобы не мог быть
причастным Богу тот, кто к ним не причастен.
Так философское самоуразумение становится принципом самоуре-
гулирования разума. Прикладывая к научному познаванию мерку идеи
абсолютного познания и доводя до сознания его недостаточность, оно
не допускает того, чтобы знание признало себя абсолютным и уничтожило веру — веру, являющуюся условием жизни. С другой стороны, оно
препятствует тому, чтобы вера сбросила с себя узду разума и выродилась
в дикое суеверие: право на признание имеет не всякая вера, которую
может породить фантазия в связи с чувственной волей, а только такая
вера, которая требуется практическим разумом или нравственной волей
и уважает область научного познания. Кант говорит о teleologia rationis
humanae как о задаче философии. И в самом деле, защищая веру от дог-
матического отрицания забывающего свои границы знания, а знание —
от неразумной или упорно сопротивляющейся разуму веры, философия
спасает от саморазрушения. Если философия не может быть «мировой
мудростью» в прежнем смысле, то она становится «учением о мудрости»
благодаря тому, что она определяет как жизнь, так и знание, имея в виду
последнюю цель разума.
IV. Форма философии и ее субъективные предпосылки
Из всего вышеизложенного явствует, что философия не может быть
и не будет никогда наукой в том же смысле, что и отдельные науки; как
по цели своей, так и по предмету она имеет иной, универсальный, харак-
тер. Предмет ее — действительность вообще, ее целью является идеальное
433
ФРИДРИХ ПАУЛЬСЕН
воссоздание универсума, поскольку, конечно, оно выполнимо при помощи человеческих воззрений и мыслей. Философия — не новая специальная наука в придачу к остальным, которых у нас и так чересчур много, так
что мы давно уже страдаем от излишнего раздробления; философия — это
все вновь предпринимаемая попытка внутренне овладеть всеми ими и создать из груды фактов, добываемых на свет Божий исследованием, целое
познание. При этом имеется в виду не регистрация, не сводка «результатов» всех отдельных исследований, а творческий синтез: имеется в виду
познать в многообразии единство, то, что связует вещи в сокровеннейшей их сути, и из него понять всю массу явлений. Так как научное исследование доставляет всегда только фрагменты, то философская реконструкция всегда будет прибегать к вставкам и дополнениям; она, таким
образом, несколько напоминает восстановление утерянного поэтического произведения по нескольким фрагментам или реставрацию вымершего животного вида по нескольким случайно попавшим в руки исследователя следам и остаткам. Если это и является рискованным предприятием,
то постоянные попытки все же не дают исследователям забыть о необходимости задачи, об идее всеобъемлющего познания, в котором лишь
завершается познавание.
Eh’ es sich ründet in einen Kreis,
Ist kein Wissen vorhanden;
Ehe nicht einer alles weiss,
Ist die Welt nicht verstanden.
Отсюда вытекает, что философия предполагает еще другие способности, кроме тех, которые требуются научным исследованием. Если
для последнего требуются прежде всего терпеливое собирание, критическое констатирование, отделяющее анализирование, образование определенных понятий, точная постановка вопросов, внимательность и вдум-
чивость, то для философии прежде всего и преимущественно требуются
склонность и сила «всеобозрения», как выражается Платон, отец западной философии: философ это всевидец, его особенное дарование состоит в том, что он видит целое, стремится к единству. Способности научного исследователя, понятно, также должны иметься у философа, он
должен быть знаком и с научной работой; если теперь уже невозможно прежнее состояние совершенного единства философии и науки, как
оно воплощено в Аристотеле, организаторе и суверенном властелине
всей современной ему научной работы, то все же философ, который
не работал серьезно на каком-либо научном поприще, не создаст ничего значительного и не займет крупного положения. Но то особенное,
что делает философа философом, лежит все же в ином — в силе и сме-
434
ЗАДАЧИ ФИЛОСОФИИ В БУДУЩЕМ
лости создания целого, мирового здания, если угодно так выразиться.
А для этого, кроме сильного логического мышления, необходима хоть
доля поэтической интуиции и подвижной фантазии, которая раскрыва-
ет в различнейших вещах единство и связует вместе самое отдаленное
и разрозненное. И на самом деле мы у всех великих философов, от Платона и до Шопенгауэра, находим нечто родственное живой творческой
силе поэтов; следы этого приметны и у таких людей, как Аристотель или
Спиноза, хотя им и чужда поэтическая склонность к образам; наконец,
мы это видим даже у Канта, по крайней мере в форме большой архитектонической способности.
Затем к числу субъективных предпосылок философии относится
еще одна, а именно сила великого хотения. Задача истолкования жизни,
поставленная философу и самым тесным образом связанная с истолкова-
нием мира, вернее, образующая его исходную точку, всегда будет исходить
из идеи совершенного, которую философ носит в себе. Но сила идеи про-
истекает от воли. Так великий философ становится творцом жизни и про-
роком, видящим образ грядущего и содействующим его наступлению; его
задушевное слово, покоряющее сердца слушателей «силой первичной
привлекательности», определяет внутреннюю форму народов и эпох.
Вспомним, например, великих мудрецов древности или Канта, идеи кото-
рого достигли пророческой силы в философии Фихте. Этот момент свойственен также и Шопенгауэру; он, наконец, проявляется и в могучем
пафосе Ницше: пред нами философ-творец, указывающий путь мышле-
нию и хотению своей эпохи; Ницше недоставало только благоразумия,
без которого невозможно никакое длительное влияние.
Из всего этого ясно, что философия по природе своей находится
в ином отношении к общей культуре и образованию, чем отдельные науки.
В то время, как отдельная наука может удовольствоваться обращением
к небольшому кругу посвященных, специалистов, зная, что предпосыл-
ки полного ее понимания не могут быть общим достоянием, философия
необходимо стремится к всеобщему воздействию, и если она не встречает сочувствия у современников, то чрез головы живущих она обращается
к грядущим поколениям. Философия, обращающаяся только к специалистам, к «специалистам по философии», — это абсурд; «профессиональная
философия» — это примерно то же самое, что «профессиональная поэзия»
или «профессиональная набожность». Настоящая философия всегда стре-
милась стать в конце концов всеобщим миросозерцанием и жизнепони-
манием. Кант и Спиноза тоже отнюдь не желали отказаться от этого;
несмотря на то, что оболочка их системы крепка и колюча, они оба без-
условно верили в то, что их мысли получат распространение за предела-
ми школьной философии, они верили в возможность повлиять своими
435
ФРИДРИХ ПАУЛЬСЕН
мыслями на общий ход мыслей. Хотя и верно сказал Платон, что масса
не может состоять из философов-мыслителей, но последние излучения
философских мыслей и до нее доходят, и на нее влияют. Они создают
духовную атмосферу, от воздействия которой никто не может укрыться.
Никогда это так ясно не сказалось, как в XVIII столетии, этом saeculum
philosophicum; духовная атмосфера этого века, которая известна под именем Просвещения, состоит ведь не в чем ином, как в совокупном влиянии новых философов: Декарта и Спинозы, Лейбница и Вольфа, Локка
и Шефтсбери. Вся литература, все развитие общественной жизни, государства и права, Вольтер и Руссо, Фридрих Великий и Французская революция — все находится под влиянием философии, этой настоящей влады-
чицы мира, и первые люди эпохи почитают за честь проводить ее мысли
в действительность.
В заключение — небольшое замечание о философском стиле. Совершенством его явилось бы соединение двух вещей — ясности и глубины. В Германии долго придерживались такого мнения, что эти качества взаимно исключают друг друга. Кантовское неумение справиться с мыслями
и с языком, тяжелый слог и неясность главных его сочинений, на которые
он жалуется, но которыми он вместе с тем гордится отчасти как преимуществом перед популярной философией эпохи Просвещения, послужили для его преемников толчком к тому, чтобы придать философии характер эзотерической тайной науки, предназначаемой только для немногих,
быть может только для одного, и их усилия в этом направлении увенчались полнейшим успехом. Ясность в приложении к философскому сочинению была одно время такой же примерно похвалой, как пошлость
и поверхностность, — эпитеты, которыми Гегель и его последователи
щедро награждали все, не носившее печати понятий их школы. Но эта
боязнь «ясности», важничанье пред «здравым человеческим рассудком»,
кичливость собственной неясностью получили распространение далеко
за пределами спекулятивной школы и эпохи ее господства. Я еще помню,
как мне однажды, много лет тому назад, философ «по специальности»,
не «божьей милостью», с гордостью заявил: да, нам, философам, стоит
только захотеть, и несколькими предложениями мы сделаем так, что
никто больше не в состоянии следовать за нами. В этом сказались результаты гегелевской эпохи, когда, не без согласия учителя, любому заурядному человеку стоило только усвоить себе язык школы, чтобы иметь право
сопричислить себя к особенно одаренным умам, которым дано говорить
на языке богов и созерцать все тайны действительности: даже глубины
божества. Если бы для философии достаточно было одного отсутствия
«здравого человеческого рассудка», то Германия была бы философами
богаче всех стран света.
436
ЗАДАЧИ ФИЛОСОФИИ В БУДУЩЕМ
В Англии и Франции философия была избавлена от подобного рода
заблуждений. Это объясняется тем, что в этих странах философия всег-
да занимала положение в общественной жизни и общей литературе,
в то время как в Германии она привязана к университетам, как все науки
и вся научная деятельность. Проистекающая отсюда склонность к образованию школ является удобной почвой для отмеченных ненормальностей. Если связь с университетом приводит во всех областях к известным
отрицательным результатам, содействуя образованию замкнутых кружков,
оперирующих произвольными понятиями и собственной терминологией,
то в философии эта кружковщина, представляющая, впрочем, характер-
ную национальную болезнь духовной и литературной жизни Германии,
сказывается особенно сильно. Философия менее всех прочих наук является поприщем для совместной работы: субъективный элемент, элемент
чувства и воли, играет в ней особенно крупную роль; произвол в образова-
нии понятий и слов здесь поэтому менее всего стеснен. Считая себя ори-
гинальностью в области творчества мыслей и выдавая себя за таковую, он
легко находит себе последователей среди несамостоятельных, преимущественно молодых и незрелых, умов, которые вскоре начинают гордиться
тем, что они первые вполне оценили новый оригинальный талант. Таким
образом, по сей день мы все вновь бываем свидетелями следующего зрелища: где-нибудь объявляется школьный философ, начинает себе приоб-
ретать учеников, образует с ними замкнутый кружок и вскоре благодаря
особого рода литературной вездесущности, хотя бы благодаря тому, что
каждый в газетных и журнальных статьях постоянно ссылается на всех
прочих, взгляды его приобретают видимость общераспространенности
и общепризнанности. Легко добывается новая, своя «точка зрения» (это
в философии то же самое, что «составляющее эпоху» открытие в прочих науках), с которой затем перетасовывают все понятия, выдумывают
новые выражения и переименовывают все предметы. Пускается в обра-
щение несколько словечек, несколько десятков молодых людей сбегаются
и удивляются новому Doctor profundus; появляется самомнение, важничанье
новым языком школы, которого никто, кроме посвященных, не понимает, пишутся диссертации, книги, полемические сочинения, при помощи
учителя раздобывают себе кафедру — и вот готова «новая школа», кото-
рой вскоре затем кто-нибудь из любезных друзей отводит новый пара-
граф в Истории философии. Но первой предпосылкой и существенным
средством успеха является новый, не всем доступный, школьный язык;
немецкой публике, в представлении которой понятие научности обыч-
но сочетается с трудностью и непонятностью, это неизменно импонирует, и из своей собственной неспособности уразуметь она делает заключе-
ние о глубине и основательности нового учения нового Doctor inintelligibilis.
437
ФРИДРИХ ПАУЛЬСЕН
Можно было бы написать весьма интересную книгу «О пользе невразумительности»; в Германии на ней создалась не одна слава.
Если бы Шопенгауэр не имел никаких других заслуг, то его следовало бы высоко ценить уже за одно то, что он показал, что и по-немецки
можно глубокие и оригинальные мысли излагать ясно и отчетливо и притом выразительным, увлекательным языком. Это находится, конечно,
в связи с прямотой и честностью его мышления. К тому, что он говорит,
он относится серьезно, с горькой, подчас даже гневной серьезностью,
поэтому ему незачем прибегать к словесным ухищрениям, и речь его убедительна в своей простоте. Он отзывается однажды с похвалой об искренности и простоте греческой философии: этими добродетелями он сам
отличается. Пусть же они и в Германии получат большее, чем до сих пор,
распространение в философии.
Литература
Дальнейшее развитие намеченного здесь взгляда на направление,
по которому философия будет развиваться в будущем, читатель найдет
в моем «Введении в философию» (17–19-е изд., 1907). Из руководящих
мыслителей, предуказавших путь также и философии XX столетия, я назову Фехнера, Лотце, Вундта, а из более старых — Спинозу, Канта, Шопенгауэра. Здесь, конечно, неуместно перечислять их труды или указывать,
в чем я усматриваю длительное значение каждого из этих мыслителей.
Неожиданным может показаться то, что я Канта причисляю к «метафизикам», обоснование этого дано в моем описании «Жизни и учения Канта»
(4-е изд., 1904).
Перевод И. В. Яшунского
УНИВЕРСИТЕТСКАЯ БИБЛИОТЕКА
АЛЕКСАНДРА ПОГОРЕЛЬСКОГО
Издательскийдом«Территориябудущего»
представляеткнигоиздательскуюпрограмму
на2006год
Серия«Философия»
Пауль Наторп
Сборник статей по философии, логике, теории культуры
Мартин Хайдеггер
Что называется мышлением
М. И. Каринский
Избранные работы (Явление и действительность;
Об истинах самоочевидных; Критический разбор новейшего
периода немецкой философии и др.)
Философия
в систематическом изложении
В. Дильтея, А. Риля, В. Оствальда,
В. Вунд та, Г. Эбби нгауза, Р. Эйкен а,
Ф. П а у л ь с е н а, В . М ю н х а , Т. Л и п п с а
Редактор Л. М ака рова
Выпускающий редактор Е. Попо ва
Оформление серии В. Ко ршунов
Верстка С. Зиновье в
Формат 70 × 10 0 1/!^. Бумага офсетная. Печать офсетная
Усл. печ. л. 35,3. Уч.-изд. л. 27,8. Тираж 1200 экз.
Заказ № 000
Издательский дом «Территория будущего»
125009, Москва, ул. Б. Дмитровка, 7/5
Отпечатано в ГУП ППП «Типография “Наука”»
121099 Москва, Шубинский пер., 6
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]