Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Философия в систематическом изложении. Учебное пособие
.pdf
ЭТИКА
нравственными нормами и благами, в частности — связь, согласно которой
обязательность нравственного закона или обязательная сила норм основа-
на на их отношении к благам или материальным целям воли. Нравственный закон — не устает Кант твердить — обязателен безусловно, «практиче-
ские» нормы суть «категорические» императивы, а не «гипотетические»,
каковыми являются все без исключения технические нормы, которые
содержат всегда лишь высказывания о том, что нужно делать, если жела-
ют достигнуть определенной цели. Все попытки выведения необходимо-
сти нравственных норм из достижимой при посредстве поведения цели
необходимо ведут, как утверждает Кант, в конечном счете к учению Эпикура, ибо «блаженство» есть единственно возможная цель воли чувственного существа, каким является человек. Но «эвдемонизм» — продолжает
он — превращающий нравственность в простое средство удовлетворения
наклонностей, тем самым разрушает ее в корне; тем самым он упраздняет
всякое различие между добром и злом и вместо него устанавливает раз-
личие между умным и неумным. Подобная мораль ума стоит в неприми-
римом противоречии с неподкупным нравственным суждением; поступ-
ки бывают добрыми и дурными — это каждому подсказывает беспристрастное, никакими софистическими теориями не спутанное нравственное
сознание, не считающееся ни с какими результатами, целями или благами,
и определяемое исключительно формой волевой определенности. Лишь
впоследствии, в «теологии морали», пристегнутой к «критике практического разума» под заглавием «Диалектика», создается внешняя связь
между ценностями нормативными и целевыми ценностями; совершается
это при помощи понятия «достойности» быть блаженным: практический
ум не может не хотеть, чтоб добродетельный человек, ставший достой-
ным блаженства, достиг его, но так как оно само не является как следствие
добродетели, то в образующийся здесь пробел вставляются известные
постулаты: Бог — посредник между добродетелью и блаженством.
В противоположность этому кантовскому пониманию, имеющему,
впрочем, сильное подкрепление в обычном представлении, телеологиче-
ская философия морали допускает внутреннюю связь между нравствен-
ным законом и высшим благом, между нормальными ценностями и целе-
выми. Она утверждает и стремится доказать следующее. Во-первых, что
выполнение нравственного закона произвольно действующими сущест-
вами ведет к осуществлению «высшего блага», пренебрежение же закона
ведет к уничтожению «высшего блага». При этом она вместе с Аристотелем усматривает высшее благо в «совершенстве», а не в удовольствии
или блаженстве, как то утверждает Кант, связывающий телеологический
взгляд с учением об удовольствии для того, чтобы при помощи проти-
водействия, оказываемого этому учению, тем легче преодолеть телео-
311
ФРИДРИХ ПАУЛЬСЕН
логическую точку зрения. Во-вторых, последняя утверждает, что именно на этом отношении между нравственными нормами и высшим благом и покоится их объективная обязательность: нравственный закон, как
и суббота — для жизни и, в частности, жизни совершенной, а не жизнь —
для нравственного закона.
Историко-эволюционная точка зрения может, как сказано, стать только на сторону телеологического понимания: право, как и обычай, она
будет выводить из их отношений к существенным благам жизни отдельной личности и жизни целого и на этом обосновывать их обязательность.
Ближайшую задачу философии морали она будет усматривать именно
в социально-телеологическом объяснении или обосновании объективной
нравственности. Если бы нравственные заповеди не служили условиями
внутреннего совершенствования жизни, то они воистину оставались бы
чем-то таким же необъяснимым, как и в кантовской философии морали,
простыми абсолютными императивами, которые доносятся к нам подобно
голосу из потустороннего мира в мир эмпирически-исторической жизни.
Если стремиться понять, а не, как принято, только возражать или
осмеивать, то ближайшим требованием будет выяснить себе: что составляет предмет утверждения и что не составляет его. Противники телеологического взгляда нередко с большой обстоятельностью опровергают
то, чего никто не утверждал. Телеологическая философия морали отказывается не от всего, что утверждает формальная; ее описание нравственного, как субъективного переживания, совершенно совпадает с описанием формальной философии морали: бывает-де так, что отдельная
личность испытывает долг как безусловное, а не обусловленное целью
требование, но бывает и так, что моральная ценность личности заключается в образе мыслей, т. е. в форме волевой определенности: в уважении
к признанной безусловно внутренне обязательной норме, нравственному закону. Но исследование нравственного этим ведь не исчерпывается.
Телеологическая этика делает самые эти нормы предметом дальнейшего
дополнительного исследования. И здесь она утверждает, во-первых, что
эти нормы, которыми отдельная личность определяет свою волю, вытекают не из «практического» разума, т. е. из формы логического мышления, поскольку оно применяется к поведению, а из объективной системы обычаев социального целого, как то устанавливается и антропо-этнографическим исследованием; то, что в одном месте признается и строго
соблюдается как нравственная норма, например, кровавая месть или
моногамия, то в другом месте не испытывается как долг и даже признается бессмысленным или проклятым. Далее она утверждает, что право
и обычаи находятся в известном взаимоотношении с сохранением исто-
рической жизни, их породившей, что институты семьи, полового союза,
312
ЭТИКА
государства с их нравственно-правовыми нормами являются условиями сохранения и повышения жизни этого союза и его членов. Наконец,
в-третьих, что объективная обязательность этих порядков и норм зиждется на том обстоятельстве, что они влияют жизнесохраняюще или, лучше,
что они-то только и делают возможной человеческую, историческую,
вообще духовную жизнь; священность права и обычная [жизнь], представляющаяся в субъективном ощущении абсолютной и беспричинной, оказы-
вается при объективном рассмотрении условной и обоснованной.
Исходя из другой точки зрения, мы можем ту же самую мысль выразить
следующей формулой: добродетели хороши или ценны потому, что они
влияют в смысле сохранения и повышения человеческой жизни, поро-
ки дурны потому, что они влекут за собой гибельные последствия. Чест-
ность хороша, ибо она поддерживает и укрепляет доверие, без которого
не может быть никакого общения и никакой жизнеобщности, т. е. ника-
кой человеческой жизни; лживость, наоборот, дурна потому, что она
не только в каждом отдельном случае причиняет смятение и неприятности, но и вообще подкапывает доверие между людьми. Точно так же уме-
ренность и самообладание хороши, ибо они влияют жизнесохраняюще;
неумеренность, распутство и невоздержность дурны, ибо они унижают
и разрушают собственную жизнь и, кроме того, переносят свое разрушительное влияние и на чужую жизнь, и вместе с тем ведут к вырождению
рода в потомках.
Итак: поступки и свойства воли, объективно рассмотренные, хороши
или дурны в зависимости от влияния, которое от них исходит на собственную жизнь и на жизненную обстановку действующих лиц. Если б человеческие воление и поведение не влекли за собой никаких следствий,
то и об оценке не было бы никакой речи; и если б доброжелательство
и честность, по природе своей, влияли жизнеразрушительно, а черствый
эгоизм и лживость — жизнесохраняюще и жизнеповышающе, то и их оцен-
ка была бы обратной.
Такова объективная сторона анализа. При этом — снова повторяю —
остается относительно от нее независимой другая, субъективная сторо-
на. Суждение о личности поступающего и ее моральной ценности распро-
страняется прежде всего на «образ мыслей», т. е. на отношение волевого
решения к собственному нравственному суждению. При этом важно следующее: если волевое решение принято под влиянием сознания нравственной обязательности, то проявляющаяся в поступке воля будет волей
моральной независимо от того, каковы поступок и его объективная ценность. Австралиец, который, исполняя испытываемый им как безусловно
обязательный долг кровавой мести, убивает первого встречного из пле-
мени убийцы, поступает «нравственно», каково бы ни было наше суж-
313
ФРИДРИХ ПАУЛЬСЕН
дение о самом обычае и его ценности. Или возьмем более близкий нам
пример — политическое убийство. Если кто-либо, движимый беззаветной
любовью к своему народу и чувствуя нравственную необходимость, убивает человека, в котором он не может не видеть попирателя права, губителя
нравственности и разрушителя благосостояния его народа, то, ввиду его
намерения, его можно оправдать, — ибо тот, кто поступает так, как повелевает его совесть, не считаясь с собственными шкурными интересами,
поступает формально нравственно: собственная совесть в этом намерении является последней инстанцией. Иное дело — суждение относительно объективной ценности такого поступка вообще. Этот вопрос разрешается не в зависимости от образа мыслей человека, совершившего поступок, а в зависимости от следствий, которые такой поступок может иметь
для человеческого жизненного строя.
И, конечно, в данном случае придется, рассуждая вообще, признать
политическое убийство объективно недопустимым, ибо лежащее в природе его влияние — это упразднение правомерного состояния и нарушение
общественного спокойствия, и, поскольку это ему дано, оно возвращает
людей к состоянию войны всех против всех. Эти последствия политического убийства не зависят от добрых намерений совершающего его создать лучшее правовое положение; как ни полно недостатков существующий правовой строй, в качестве начала выхода из простого состояния
насилия он все же может претендовать на уважение.
В высшей степени важно вполне выяснить себе этот пункт. До тех
пор пока не различаются эти две стороны нравственного оценивающего
суждения и не признана их относительная независимость друг от друга,
до тех пор нельзя предвидеть и конца непрерывным спорам между формальной и телеологической философиями морали. Формальная философия морали обвиняет телеологическую и борется против нее, как против «морали успеха»: она-де ценность поведения ставит в зависимость
не от образа мыслей, а от его «успеха», несмотря на громкий протест
нравственного сознания. И телеологическая мораль не сможет избавиться от этого упрека до тех пор, пока она не признает права формальной
морали в смысле субъективной оценки. Только когда это произойдет,
она сможет требовать и ожидать признания истинности своего взгляда
в смысле объективной оценки.
Взгляд, к которому мы теперь пришли, можно выразить следующим образом. В хорошее поведение входят два момента: момент субъективный (добрый образ мыслей или добросовестность действующего)
и момент объективный (правильность поведения). Первый момент определяется исключительно личным убеждением действующего лица в нравственной необходимости такого поведения. Второй момент определяется
314
ЭТИКА
объективно: правильным будет то поведение, которое лежит по направлению к высшему благу, совершенному строю человеческой жизни. Оба
момента вместе дают нравственное совершенство; делать правильное без
доброй воли будет простой легальностью и не будет обладать никакой соб-
ственно нравственной ценностью, но точно так же и наоборот: один лишь
добрый образ мыслей не обеспечивает еще правильность поведения;
из «добрых побуждений» были совершены самые ужасные преступления;
все фанатики действовали без «злой воли» — как Робеспьер, так и Торквемада, и я не сомневаюсь в том, что среди политических убийц всех времен
многие представляют собою истинных мучеников долга. Кроме «доброй
совести», стало быть, должна быть и «правильная» совесть.
Итак, собственной задачей философии морали является изложение
содержания «правильно» определенной совести и обнаружение его практической необходимости. «Добрая» совесть дана самой своей формой
(субъективное убеждение действующего лица), и об этом нечего более сказать. Если бы этика не преследовала никаких других целей, кроме определения субъективных форм добра и зла, то всю ее можно было бы изложить
на одной строке. Но ни одна этика этим не ограничивалась, ни даже кан-
товская этика. Она также определяет поведение по его содержанию при
помощи отдельных норм или предписывает ему определенные, по содержанию, обязанности, как-то: не говорить неправды, не утаивать вкладов,
активно добиваться счастья своего ближнего, работать в направлении
собственного совершенствования. Но вместо выведения этого требова-
ния из определенной по содержанию идеи высшего блага она бьется над
странными логическими фокусами и стремится показать при их помощи,
что всякое разумное существо, будь то человеческое или нечеловеческое,
обязательно должно иметь это содержание совести и не может иметь
другого потому-де, что только оно одно подходит под форму общеобязательности, между тем как всякое другое носит в себе внутреннее проти-
воречие; вместе с тем эта этика утверждает, что никогда никто не может
сомневаться в каждом отдельном случае относительно того, что повелевает долг. Всем этим попыткам и утверждениям так очевидно противоречат
факты, что невозможность выведения объективного содержания нравст-
венности из субъективных форм не может быть убедительнее доказана,
как именно на тщетных попытках Канта.
Правда, возможно и субъективную моральность необходимо выво-
дить с точки зрения объективного рассмотрения, т. е. в зависимости от ее
отношения к высшему благу. «Добросовестность», в чем, с точки зрения
субъективной, состоит сущность моральности, объективно лучше бессо-
вестного поведения, потому что совесть прежде всего определяется обычаем и правом и постольку, согласно предыдущему изложению, регулиру-
315
ФРИДРИХ ПАУЛЬСЕН
ет поведение в смысле сохранения общей жизни и жизни собственной.
Рассудительная воля, определяющая положениями свое поведение, будет
и формально превосходить определяемую одними лишь инстинктами
и склонностями волю, которая, собственно говоря, равносильна возвращению к дочеловеческой ступени развития.
Во избежание возможных недоумений и возражений я присовокупляю
следующее. Нами уже было отмечено, что для нравственности в субъективном смысле не требуется знание последней цели; она дана уже простым
фактом сознания моральной необходимости, независимо от того, как создается это сознание — в форме ли подчинения категорическому императиву практического разума, или божественной заповеди (предполагается,
что и то и другое признается имеющим внутреннее право на существова-
ние само по себе), или в форме подчинения необходимому требованию —
с точки зрения высшего блага. Существенно важна во всех случаях лишь
уверенность действующего лица во внутренне признанной обязательности. Это, однако, не означает требования постоянной наличности этой
обязательности в сознании, тем менее требуется, чтоб она сопровождалась сознанием своей противоположности естественным склонностям;
только в критических случаях проявляется такое определенное сознание.
При нормальном течении жизни поведение руководствуется ближайшими определенными целями и ограничивается превратившимися в привычку нормами всеобщей морали. Относительно философа-моралиста
можно сказать то же самое. Тот, кто обосновывает обязательность обычая
и права последней целью, регулирует свое поведение в каждом отдельном
случае, не высчитывая эффекта относительно последней цели, а, подобно
прочим смертным, исходя из совести или из общих положений о том, что
красиво, хорошо и нравственно необходимо. Уже хотя бы по одному тому,
что ввиду неподдающегося учету всех влияний в каждом отдельном случае
никогда невозможно произвести чистого расчета (так, в общем, мы отлично видим, что правда и честные поступки имеют тенденцию влиять в сто-
рону сохранения и упрочения человеческих жизненных условий, а ложь
и нечестность — в сторону их разрушения, часто даже можем вскрыть это
их действие in concreto), но никогда мы не бываем в состоянии высчитать
в каждом отдельном случае сумму их влияний. Поэтому мы регулируем свое
поведение всеобщими правилами подобно тому, как физиолог по приме-
ру всех людей регулирует свою индивидуальную диететику общими правилами и переживаемыми настроениями, а не высчитывает каждый раз,
может ли он сегодня спать или работать на час дольше, может ли съесть
куском больше или выпить лишний стакан. Отрицается ли тем самым всякое значение за этикой, всякое практическое, по крайней мере, значение
при руководстве жизнью? Я этого не думаю. Прежде всего как относитель-
316
ЭТИКА
но этики, так и относительно физиологии для мыслящего существа ценно
понимать внутреннюю необходимость давно установившейся практики.
Затем, как здесь, так и там понимание придает уверенность практическому
поведению, укрепляет его против колеблющихся похотей и склонностей
и главным образом дает ему силу сопротивления резонирующей софистике, которая в качестве сопроводительного явления «просвещения»,
либертинистического просвещения в общей жизни и отдельной, образует такую большую опасность для постоянного образа жизни и нравствен-
ной устойчивости. В Греции наука этики и была первоначально создана
в целях борьбы с подобными софизмами. Против тезиса либертинистического просвещения — правильное и неправильное, добро и зло определя-
ются исключительно случайным положением (νομω или Θεσει) — Платон,
а за ним и Аристотель, выставили другой тезис: и то и другое определяется природой вещей, природой самого человека; нравственные законы суть
естественные законы человеческого существа. Нет ни одной эпохи, когда
не выступали бы подобные софистикации, когда презрение к морали,
филистерской морали, стадной морали не проповедывалось бы в качест-
ве самоновейшей и грандиознейшей мудрости. Против этой отравляющей
софистики нет более действенного противоядия, как скромное уразуме-
ние, что моральные законы действительно не что иное, как научные фор-
мулировки порядков и норм, созданных первоначально целестремитель-
ной жизненной волей с бессознательной целесообразностью, порядков
и норм, в которых процветает человеческая жизнь и она по возможности
защищена от сотрясений; что они естественные законы здоровой жизни
в том же смысле, как и предписания медицинской диететики, которые
ничего не выражают, кроме условий физического здоровья. Они вытека-
ют не из произвола, сверхземного или земного — социального, а являются
выражением необходимых естественных отношений между человеческим
поведением и целью, установленной природой человеческого существа.
Наконец, я остановлюсь еще на одном пункте. Формальная философия
морали — по крайней мере в том виде, какой ей придан Кантом, — зиждется на том, что отдельные моральные законы, все без исключения, — обязательные нормы, так что попрание хотя бы одной из этих норм при всех
обстоятельствах безнравственно. Этим она попадает в непримиримые конфликты не только с фактическим поведением, но и с суждением неподкуп-
ной совести, которую никогда нельзя убедить, например, в том, что всякое
сознательно лживое высказывание при всех обстоятельствах — безнравст-
венное и уничтожающее человеческое достоинство действие. Телеологическая же философия морали в состоянии понять эти факты при помощи
своих принципов. Согласно ей существует лишь абсолютно всеобщая нравственная норма: никогда не поступать против недвусмысленного сознания
317
ФРИДРИХ ПАУЛЬСЕН
нравственной необходимости. Все же конкретные нормы суть не юриди-
ческие нормы, которым отдельные факты следует подчинять при помо-
щи логического метода подчинения, а общие правила вроде медицинскидиететических предписаний, которые допускают и требуют приспособления к особым условиям. Впрочем, характер правовых норм ведь тоже
таков, что они должны применяться к своеобразию каждого отдельного
случая, а иногда даже в исключительных случаях оставляют лазейку, как
в так называемом праве крайней необходимости: если, например, угрожающая жизни и здоровью опасность не может быть избегнута без попрания чужого права, то косная формула уступает свое место и допускает
исключение; правовой строй как бы вспоминает, что он существует ради
жизни, а не жизнь ради правового строя: jus ars boni et aequi*. To же самое
и нормы морали: нужны не косные, обязательные без исключения законы
с добавлением — fiat lex, pereat mundus**, а формулы, облегчающие нахож-
дение необходимого в данном случае поведения. Кто, согласно Канту, превращает их в абсолютные, недопускающие исключения законы, попадает
в непримиримый конфликт с фактами нравственной жизни. Ему придется сказать: если человек для спасения чужой жизни от гибельного крушения, или для ограждения чести покойника, возводя на себя напраслину,
говорит неправду, то это «ложь», к которой нужно так же относиться, как
если б он прибегнул к неправде в целях ограждения себя на чужой счет
от выговора или наказания. Я не думаю, чтоб «святость» моральных заповедей выиграла от подобной косности, так же мало, как святость правовых законов выиграла бы от косного fiat lex, pereat mundus. Само собою
разумеется, что необходима строгая самокритика, дабы софистика похоти
или страха возмездия не были приняты за голос совести.
Все сказанное относится к антагонизму между формальной и телеологи-
ческой моралью. Из него можно видеть, как неудобно и ошибочно проти-
вопоставлять их друг другу — как «мораль образа мыслей» и «мораль успешности». Ведь нет ни одной этики, которая была бы так слепа и так безбожна, что при оценке поведения совершенно исключала бы образ мысли,
обращая исключительное внимание на успех: без сознательной, самое себя
определяющей и оценивающей воли вообще не было бы никакой речи
ни о поведении, ни о вменяемости, ни о морали и философии морали.
Поучать телеологическую этику в этом отношении совершенно излишне.
Она только не останавливается на субъективном состоянии действующего
лица, но обращает внимание и на объективную сторону, на влияние челове-
* Правильно: jus est ars boni et aequi (лат.) — Право есть искусстводобра и спра-
ведливости.
** Да свершится закон, хотя бы мир погиб.
318
ЭТИКА
ческого поведения на жизнетворчество и жизненные ценности. И только
таким путем она полагает достигнуть настоящего понимания феноменов
нравственной жизни как со стороны ее психологически-антропологической конструкции, так и со стороны ее значения для человеческой исто-
рической жизни. Формальная же философия морали лишает этику прису-
щих ей связей с действительностью и жизнью, ибо она либо пригвождает ее к бесплодной скале простой формы «чистой воли», либо пытается
установить «содержание воли», выжимая его всеми правдами и неправда-
ми опять-таки из формы. Поэтому лозунгом этики должно быть не «назад
к Канту!», а «наконец, долой Канта!». Нотабене: освобождение от Канта,
теоретика-моралиста; совсем иное дело, каково его значение в качестве
этической личности или морального проповедника.
В форме примечания я прибавляю еще следующее. Согласно нашему
взгляду, вообще добро и благо, зло и страдание связаны между собой как
причина и следствие: хорошие поступки влекут за собой для лица действующего и его окружающих следствия, испытываемые с чувством удовле-
творения; дурные поступки вызывают чувство страдания, при этом нужно,
конечно, иметь в виду не только ближайшие следствия, но и более отда-
ленные, равно как и то, что существуют не только чувственные, но и духов-
ные ощущения блага и страдания. Но закон, связывающий добро и благо,
зло и страдание, очевидно, допускает исключения; то обстоятельство, что
мировой процесс часто попадает в противоречие с этим законом, с тре-
бованием справедливости, принадлежит к наиболее драматическим переживаниям человечества: подлец, лжец, лицемер часто благоденствуют,
а человек честный, которому совесть не позволяет идти дурными путями,
терпит невзгоды.
Стоит признать этот факт (а ни одна этика не может закрыть на это
глаза), как возникает вопрос: как быть с этим? Можно, правда, заявить,
что этика имеет дело с законами, не имеющими характера законов приро-
ды в строгом смысле этого, «с законами эмпирическими, формулирующими хотя и регулярное, но допускающими исключения, бывание, — совершенно так же, как и законы биологии. В жизни вообще имеет значение
«обычное», ώς έπί τό πόλυ Аристотеля. Но жало упомянутого противоречия
этим не устраняется. Для его устранения можно избрать два пути: либо
утверждать, что в конечном счете все же хороший благоденствует, а злой
страдает, либо установить, что добро и благо, зло и страдание непосредст-
венно тождественны в ощущении. К первому разрешению противоречия
склоняется религия, ко второму — философия; первая ссылается на урав-
нение в будущем, вторая — на равенство в настоящем.
Ни один народ не был так сильно возмущен кажущейся несправедливостью мирового процесса, как израильский, основная моральная струк-
319
ФРИДРИХ ПАУЛЬСЕН
тура которого дана в понятиях «закон» и «справедливость»; во всей его
литературе звучит патетическая жалоба на благоденствие безбожника
и невзгоды праведного, и в Иове она достигает степени обвинения самого
Господа Бога и его несправедливости. Решение, к которому на этой почве
каждый раз подходит мышление, чтобы не впасть в отчаяние, следующее:
в конечном счете наступает перелом, безбожник низвергается с вершины
счастья, достигнутого мерзким путем, а праведник возвышается, и совершается это в настоящей жизни, ибо другой жизни не существует. Христианство принципиально сохраняет это решение, но переносит перелом
в потусторонний мир: там, на последнем Суде, произойдет справедливое
уравнение между моральной ценностью и жизненным жребием. Правда —
нужно добавить — в действительном ощущении христианина это уравнение происходит раньше: он не только питается надеждой на блаженство,
но и в настоящем чувствует себя под сенью благости Божьей, независимо
от внешних жизненных судеб и обстоятельств.
Мы приближаемся к решению этой проблемы в греческой философии,
обосновывающей человеческое жизнеощущение непосредственно на жизненной ценности. Добрый, дельный, мудрый человек блажен ощущением
собственной ценности, которую внешние судьбы не могут ни повысить,
ни уменьшить; бытие означает больше, чем имение и значимость, действие — больше, чем совершение. И, наоборот, злой человек может избежать
всего, что в виде наказания следует по пятам за его злостью, но никогда
не избежать ему собственной злости и чувства собственной малоценности.
Начиная с Платона, это является господствующей, основной чертой греческой философии морали: счастье дает не счастье, а собственная ценность,
а так как повышение последней лежит исключительно во власти собственной воли, то человек является господином своей судьбы, и раскола или
противоречия между достоинством и блаженством совсем не может быть.
Мышление нового времени колеблется между путями, проложенными
греческим и христианским мышлением, приближаясь то к одному, то к другому. У философов, подобных Спинозе, мы наблюдаем возвращение греческого решения проблемы: мудр тот, кто живет, согласуясь с разумом, находя
блаженство в наслаждении абсолютным познанием, независим от судьбы
и свободен от колебаний аффектов. Кант, наоборот, остается ближе к христианскому решению: добродетельный человек, хотя и может обойтись без
счастья, но практический разум считает уравнение между достоинством
и блаженством, которое здесь недостижимо, необходимым и несомненным в иной жизни. Может быть, и впрямь в том стоическом утверждении
кроется известное преувеличение: человек — не чистое разумное существо и не может себя сделать таким, хотя, конечно, разум много способствует преодолению аффектов. Во всяком случае, всегда будет жив импульс,
320
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]