Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Философия в систематическом изложении. Учебное пособие
.pdf
ЗАДАЧИ ФИЛОСОФИИ В БУДУЩЕМ
рую треть — материалистическим и позитивистическим течением, она
в течение последних десятилетий как бы возродилась в новой жизни;
в настоящее время она в Германии и за пределами ее опять имеет многочисленных сторонников — не только среди философов специалистов,
но и среди ученых исследователей и общественных деятелей.
Для критицизма характерны две его черты. Первая черта — отрица-
тельная: отказ от метафизики как догматического разумного познания
действительного, как оно есть само по себе. Наше научное познание ограничено областью возможного опыта, т. е. миром явлений. В этой области
возможно действительно научное познание, т. е. познание в форме все-
общих и необходимых суждений, но не за пределами ее: лишь посколь-
ку действительное дано или изобразимо в восприятии внешнего или
внутреннего чувства, наш разум имеет материю, из которой он, с помощью своих логический функций, может построить предметный мир; без
материи, данной в ощущении, человеческий разум, который не являет-
ся «созерцающим» или абсолютно продуктивным разумом, имеет толь-
ко свои собственные пустые логические функции. Старая догматиче-
ская философия, которая считала себя способной создать из этих пустых
понятий реальную метафизику, умозрительное познание умопостигаемого мира, на самом деле топчется-таки на месте, так как у нее нет почвы
под ногами.
Вторая черта, характерная для критической философии, которую первая ее черта известным образом сближает не с эмпиризмом, а с позитивизмом, — положительная: это есть дополнение знания, ограниченного
областью явлений, «идеями разума», которые сначала имеют необходи-
мое регулятивное значение для умозрительного мышления, а затем занимают окончательное положение в «практической разумной вере». Идеи
Бога, свободы, бессмертия, остающиеся для умозрительного разума как
такового просто проблематическими понятиями, которым он не в состоя-
нии доставить предмет в созерцании, приобретают для практического
разума значение прямо необходимых или обязательных понятий. Это
значит: человек как разумно нравственно хотящее существо вынужден
принять, что сама действительность определяется идеями. Необходимой предпосылкой его разумной воли, направленной на добро, является
то, что мировой порядок в последнем счете разумно морален: мир явле-
ний определен посредством закона причинности, а умопостигаемый или
действительно действительный мир — посредством высшего порядка,
который открывается человеческому сознанию в нравственном законе.
Но умозрительный разум своими средствами не может ни оправдать эту
предпосылку, ни научно провести ее в телеологической конструкции природы или истории.
411
ФРИДРИХ ПАУЛЬСЕН
Такова философия Канта, созданная великой энергией мышления
и проникнутая глубоко серьезным нравственным воззрением. Кант вполне убежден, что этим сказано уже последнее слово относительно метафизики: Платон и Лейбниц с их притязаниями на абсолютное познание уст-
ранены навсегда, равно как Эпикур или «Système de la Nature». Ныне же
так называемые «новокантианцы» вновь провозглашают это последним
окончательным решением; после возврата умозрительных философов
к метафизике мы-де теперь опять пришли к Канту как к концу и цели
философии.
Я не нахожу, чтобы борьба за метафизику, борьба между Лейбницем —
Платоном и Кантом была уже окончательно решена не в пользу первых.
Напротив, объективный или метафизический идеализм, по моему мнению, жив, и я вижу в нем самое жизненное течение с наилучшими видами на будущее. Доказательству этого взгляда я предпошлю, однако,
два замечания. Первое: сам Кант, настоящий Кант, не во всех отношениях является противником этого воззрения. Второе: Кант на самом
деле положил конец известным начинаниям в метафизике; он положил конец, с одной стороны, метафизике как чисто разумной науке,
как мировой науке a priori в смысле Спинозы или Гегеля, с другой сто-
роны — метафизике как физикотеологии, как попытке вывести действительность и ее формы из всеобъемлющей мысли о цели, вывести
таким же образом, как мы форму произведения человеческого искусства объясняем мыслью о цели. Отношение действительности к ценностям в целом никогда не уложится в рамки разумного рассмотрения,
а посему для «веры», очистить место для которой посредством устранения «знания» Кант объявил однажды своей задачей, всегда останется
место наряду с познаванием.
Мы еще вернемся в дальнейшем к обоим пунктам, а сейчас мы хотели бы несколько подробнее остановиться на проблеме познаваемости действительного, как оно есть по себе, или его непознаваемости, как утверждает Кант. Я не считаю утверждения Канта состоятельными; я поэтому
не вижу необходимости отказаться вообще от метафизики как попытки
мысленно определить сущность действительно действительного.
Начнем с онтологической проблемы, с вопроса о природе сущего как
такового. Слабым местом кантовской критики является здесь его учение
о внутреннем чувстве. По Канту, все познание душевной жизни является
таким же только феноменальным, как и познание внешнего мира: мир
телесных объектов есть проекция действительного на нашу чувственность, определенная присущей ей формой созерцания в пространстве;
точно так же душевный мир есть проекция душевной жизни на наше
внутреннее чувство, определенная присущей ему формой времени; сле-
412
ЗАДАЧИ ФИЛОСОФИИ В БУДУЩЕМ
довательно, познание души по себе столь же невозможно, как и познание
физического мира.
Относительно этого приходится сказать следующее. Насколько несо-
мненно истинно утверждение, что всякое данное чувственным воспри-
ятием познание не может быть адекватным изображением природы
предполагаемого транссубъективного действительного, к которому оно
относится, потому что чувственные ощущения выражают, по словам Спи-
нозы, больше природу ощущающего субъекта, нежели внешнего пред-
мета, — настолько же сомнительно перенесение этого взгляда на отражение душевных процессов в самосознании. Здесь и речи нет о таком
третьем между познающим и познаваемым, каким там является чувст-
венность; «внутреннее чувство» Канта есть пустая фикция, выдуманная
ради параллелизма пространства и времени или ради «трансценденталь-
ной дедукции» категорий и схематизма чистых понятий рассудка. При-
менение понятия явления к процессам сознания не имеет поэтому опре-
деленного смысла: мысль есть именно то, чем она мыслится, а не «явле-
ние» чего-то другого; точно так же обстоит дело с чувством или волевым
процессом: они сами по себе суть именно то, чем они представляются
в самосознании. Вообще, значит: поскольку «я» постигает самого себя
в самосознании, оно познает действительное как оно есть само по себе,
а именно: как определенную таким образом деятельность. Тут нет за сце-
ной никакого темного, непроницаемого предмета, от которого мы будто
получаем в самосознании одно лишь «явление», искаженное и испорчен-
ное изображение. Пришлось бы разве принять за таковой пресловутую
«душевную субстанцию», которая, однако, при ближайшем рассмотрении
оказывается призрачным двойником материи, каким-то ens rationis, како-
го вообще не бывает в действительности.
Раз мы в познании внутренней душевной жизни приобрели, таким
путем, первую прочную точку для нефеноменального постижения действительности, то с реализмом в теории познания тем самым достигнута
и первая предпосылка объективного идеализма в метафизике: душевная
жизнь абсолютно познаваема в самосознании, следовательно, душевная
жизнь есть единственная абсолютно сущая. Затем уже должен последо-
вать второй шаг: действительности вне самосознания может быть приписана абсолютная познаваемость и абсолютная действительность лишь,
поскольку она может быть определена и постигнута как душевная жизнь.
Таков был и на самом деле путь, по которому со времени Канта пошло
философское рассмотрение действительности. У различнейших мыслителей, расходящихся во всех прочих отношениях: у умозрительных философов, у Бенеке, у Шопенгауэра и основывающихся на нем волюнтаристических метафизиков, у философов, выросших на естествознании, как
413
ФРИДРИХ ПАУЛЬСЕН
Фехнер, Лотце, Вундт, — у всех мышление, исходя от Канта, но стремясь
пойти дальше него, движется в одном и том же направлении — в направлении к идеалистической метафизике, видящей в душевно-духовном действительно действительное. Первым шагом является достоверное убеждение в том, что в самопостижении душевной жизни познавание и бытие
совпадают, так что познанное ни в каком смысле не может быть рассмат-
риваемо как явление какого-то непознаваемого «в себе»; познание душевной жизни в самосознании, быть может, ограничено в эмпирическом
отношении: не вся душевная жизнь, даже не вся собственная, попадает
в сознание, но вообще здесь нет расхождения между познаванием и бытием. Вторым шагом является вывод: поскольку транссубъективную действительность, которая представлена в моем сознании только чувственными восприятиями, возможно постигнуть как бытие, однородное собственной душевной жизни, постольку я и здесь могу говорить об адекватном,
т. е. об однородном с бытием вообще, познавании. Эмпирическое ограничение познавания в этом отношении может, понятно, идти еще гораздо дальше: способность давать интерпретацию чувственных восприятий
или процессов физического мира как символов душевных процессов ослабевает по мере того, как растет расстояние между физическим явлением и физическим явлением нашей собственной внутренней жизни, пока
наконец в неорганическом мире остается одна только общая схема, но нет
возможности наполнить ее конкретным содержанием.
Следует заметить, что подобного рода мысли в последнее время высказываются все чаще и в кругах естествоиспытателей, например учеными, начавшими с исследований в области физиологии чувств, как Гельмгольц, Мах, Ферворн. Первый шаг по крайней мере делается ими без
всяких колебаний: телесным объектам невозможно приписать абсолютную действительность, их можно без остатка разложить на субъективно
определенные восприятия; весь телесный мир действительно, значит,
есть не что иное, как система объективированных созерцаний; существование его, следовательно, предполагает наличность субъекта, сознания, или, вернее, телесный мир, собственно говоря, находится в сознании как «психическое» содержание. Дуализм телесного и душевного
мира ложен, потому что тела вовсе не имеют иного какого-либо существования, кроме как объектов, которых создает и полагает для себя субъект. «Психомонизм», как выразился Ферворн в одной своей речи, где
эта точка зрения проведена с большой ясностью и определенностью
(«Naturwissenschaft und Weltanschauung», 1904), сказал здесь последнее
слово. Отсюда недалеко до вывода: если вообще существует действительное вне того, что действительно в моем сознании как его содержание,
то его можно мыслить только однородным с моей собственной внутрен-
414
ЗАДАЧИ ФИЛОСОФИИ В БУДУЩЕМ
ней душевной жизнью. Сходство других тел с моим телом, этим представителем моей душевной жизни в физическом мире, также укрепляет в этом воззрении и вместе с тем указывает путь для интерпретации
остальных физических систем.
К подобного же рода мыслям приводит и исходящее от Дарвина био-
генетическое умозрение. Устранение абсолютного различия между растениями и животными, которого Фехнер сначала требовал на основании
общих соображений и которое все больше подтверждалось исследова-
ниями в области физиологии и биологии растений, неотразимо навязы-
вает убеждение в одушевленности всего органического мира. А за этим
первым шагом к проведению «панпсихистического» воззрения не труд-
но сделать и второй шаг, а именно: устранить абсолютное различие орга-
нической и неорганической материи. На это толкает представление,
к которому неизбежно приводит размышление относительно первого
начала жизни, — представление первичного зарождения или первич-
ного возникновения «органической» жизни из «неорганической» мате-
рии. Из этого представления с известной необходимостью следует тот
вывод, что жизнь, также и душевная жизнь, не могла вообще быть чужда
материи даже в доорганическом ее состоянии. Геккель подошел к этому
следствию, но не развил его, и только в самое последнее время оно было
во всем его объеме познано поэтами естествоиспытателями, как В. Бёль-
ше и Бруно Вилле, которые положили его в основу идеалистического
миросозерцания.
Метафизика, таким образом, вскоре вновь преступила границы,
поставленные Кантом познаванию, и пошла в направлении объективного
идеализма. Этим, однако, она в сущности, как уже отмечено было, отнюдь
не удалилась настолько от последних мыслей Канта, как это может пока-
заться на основании некоторых мест в «Критике разума». На самом деле
и для Канта вопреки «новокантианцам», которые более паписты, чем
папа, mundus intelligibilis, который и он в качестве самой действительности
полагает по ту сторону физико-феноменального мира, является определимым или определенным посредством мышления, хотя и не посредством
познавания в смысле науки: он проявляется в разуме — как в теоретиче-
ском, так и в практическом. Феноменализм имеет, собственно, значимость
только для физики, но не для логики и этики: в них мы и по Канту имеем
пред собой науки, которые постигают действительное не как оно являет-
ся, а как оно есть само по себе, — конечно, не как мертвый объект, а как
абсолютную спонтанейность, как чистую, сама себя полагающую и осу-
ществляющую деятельность разума. С этой точки зрения и Кант интерпретирует всю действительность если не научным познанием в настоящем смысле, как в математике и физике, то все же «разумными мыслями».
415
ФРИДРИХ ПАУЛЬСЕН
«Идеи», в особенности идея Бога, являются неотъемлемой составной
частью нашего мыслящего миропонимания: действительность есть еди-
ная логическая система, полагаемая в intellectus archetypus, «созерцающем
рассудке». Эту мысль завершает практический разум: действительность
есть «царство целей», система «мысленных сущностей», объединяемая
идеей совершенства абсолютного разума. Кант ни на одну минуту не отказывался от лейбницевского воззрения, видящего в царстве природы чувственное и феноменальное изображение «царства благости»; и хотя он
всячески подчеркивает, что предметом нашего «научного» познания является не это царство, а природа, он, с другой стороны, решительно придерживается того мнения, что mundus intelligibilis неотразимыми мыслями
определен для нашего разума и посредством него.
Ввиду этого можно сказать, что философия, по крайней мере немецкая,
со времени Лейбница ни на один момент, в сущности, не сходила с пути
объективного идеализма и не видно, что, собственно, может ее побудить
изменить этому направлению в будущем. Напротив, следует полагать, что
после окончательного преодоления материалистического образа мышления, который получил распространение в середине прошлого столетия
как реакция против умозрительной философии, философия с еще большей решительностью усмотрит в идеалистической онтологии прочную
основу сообразного с разумом миросозерцания.
Направление современного умственного движения определяется, как
мне далее кажется, еще двумя пунктами. Первый пункт состоит в том, что
в душевной жизни волевая сторона все больше принимается за основную,
вследствие чего и метафизика принимает все более яркую волюнтари-
стическую окраску. Идеализм прежней философии был преимуществен-
но интеллектуальным; начиная с Платона, который определял действительно действительное как систему сущих мыслей или идей, и кончая Гегелем, в диалектическом умозрении которого этот взгляд получил последнее
крупное выражение, логическое полагалось в основу конструкции действительно действительного. В философии Шопенгауэра нашла свое
выражение противоположность этому направлению: действительное есть
воля, а не мысль. Впрочем, это не есть взаимоисключающая противоположность, ибо воля Шопенгауэра тотчас же создает себе объективацию
в «идеях» и является, значит, если не сознательной, то все же бессознательно ясновидящей волей, каковое воззрение развито Э. ф. Гартманом
в его философии бессознательного. Историко-эволюционное рассмот-
рение душевной жизни, опирающееся на биологическое учение об эволюции, доставило волюнтаризму новую опытную основу. Если человеческая жизнь выросла из жизни нижестоящей, то и душевная жизнь возникла из лишенной интеллекта, инстинктивной душевной жизни, и следов
416
ЗАДАЧИ ФИЛОСОФИИ В БУДУЩЕМ
этого происхождения из воли она вообще никогда не сумеет вытравить.
Но если так обстоит дело с человеческой душевной жизнью, единствен-
ной нам данной, то и универсум никогда невозможно будет свести к чис-
той логике.
Второй пункт относится к области методологии. Место логико-диа-
лектического метода занял метод эмпирико-умозрительный: на основании
данных фактов и их координации, данной в собственном переживании,
ищется при помощи аналогии метафизическая интерпретация мира явлений. Шопенгауэр и в этом отношении первый вступил на новый путь,
по которому пошли вслед затем Фехнер, Гартман и Вундт. По моему убеж-
дению, это есть путь, которого философия будет и впредь придерживаться. Кое-где, правда, вместе с возрождением стремления к философскому
синтезу обнаруживается и склонность к логико-умозрительному мето-
ду. Но я отнюдь не усматриваю в этом признака того, что философия
опять намерена пойти по стопам гегелевской диалектики. Если понимать
под умозрением только то, что выражается этим словом, т. е. спокойное
и направленное на сущность дела рассмотрение в противоположность
микроскопическому расчленению, то не я, во всяком случае, стану против
него возражать. Но если понимать под ним гегелевский метод, то я могу
только присоединиться к надежде и пожеланию, высказанному однажды
Э. ф. Гартманом: «…чтобы нам никогда не пришлось быть свидетелями
недостойного зрелища воссоздания дедуктивных и конструктивных систем, обладающих якобы аподиктической достоверностью».
Я не откажусь от этой своей точки зрения, если бы даже наступило
своего рода историческое возрождение Гегеля, как этого можно ожидать,
судя по некоторым признакам. Умозрительная философия, по-видимому,
вступает в новую стадию своего исторического бытия. Период отжившей
моды, начавшийся для нее в середине прошлого столетия, она уже оставила позади себя; у потомков ныне вновь явился романтический инте-
рес к ней, как и к другим остаткам прадедовского времени. Весьма вероятно поэтому, что в ближайшем будущем мы и в Германии часто опять
будем видеть, как кто-нибудь из самоновейших последователей Гегеля
с «важным» высокомерием, составляющим привилегию спекулятивистов
и вместе с тем привилегию незрелого возраста, обрушится на убожество
этого позитивистического, эмпиристического, психологического века.
Но я все-таки убежден, что найдутся только единичные любители такой
архаистической драпировки; для триумфов, которые диалектический
метод во время первого своего открытия одерживал не только в кругу
учеников и адептов, но и в научном мире, время прошло безвозвратно.
Для поэтической интуиции всегда найдется восприимчивость; простое
жонглирование понятиями не введет больше в заблуждение серьезных
417
ФРИДРИХ ПАУЛЬСЕН
людей; порукой тому служит чувство действительности, приобретенное
в течение истекшего столетия ценой долгой и успешной работы. Презрительные и холодные взгляды сверху вниз, как они ни импонировали всегда немецкой публике, ничего в этом не изменят; слишком глубоко врезалось в памяти нашего научного мира воспоминание об ужасе пробуждения от опьянения того «столь богатого словами и идеями и столь бедного
истинным знанием и серьезным изучением периода» (слова, которыми
Либиг характеризирует годы, проведенные им в школе умозрительной
физики Шеллинга).
Таковы, по-видимому, очертания идеалистической, если угодно —
«монопсихической», онтологии, к которой приводит исходящее из данно-
го гносеологико-метафизическое размышление. Я в нескольких предложениях подведу им итоги. Все действительное само по себе обладает психической сущностью, но все действительное в то же время представлено
или может быть представлено как физическое в возможном чувственном
созерцании. Обе формы действительности — психическая, или реальная,
и физическая, или феноменальная, — имеют посему одинаковый объем;
всякое действительное имеется в обеих формах, причем, однако, психическая действительность непосредственно дана только в одном пункте — в самосознании; весь транссубъективный мир дан исключительно
в виде физических явлений; само в себе сущее мысленно вводится в явление посредством руководимой аналогией и ощупью идущей интерпретации. Но отношение обеих форм действительности следует мыслить как
универсальную координацию, как параллелизм в том смысле, что каждый
элемент физического мира указывает на элемент сущего в себе психического мира, эквивалентом которого он является в мире явлений. Каждый
из обоих миров образует посему замкнутую в себе совокупность; всякий
физический элемент определен как звено всеобъемлющей физической
причинной связи и может быть объяснен только из этой связи, и точно
так же всякий психический элемент положен как член психического универсума и может быть понят лишь в этой связи. В единстве духовного
и исторического мира мы имеем наиболее для нас понятную и постижимую часть этого универсума. Метафизика, которая захотела бы продолжить развитие мыслей Лейбница, могла бы поближе рассмотреть особенность связи в физическом и в духовном мире и сказать: в физическом
мире эта связь представляется механически причинной, во внутреннем
мире — телеологической, поскольку мы ее здесь в состоянии постигнуть
в чистом виде; течение внутренних процессов целестремительно в том
смысле, что оно всюду является определенным устремленной на известную цель волей. Это, в свою очередь, могло бы послужить исходной точкой для отыскания решения проблем натуртелеологии и свободы воли.
418
ЗАДАЧИ ФИЛОСОФИИ В БУДУЩЕМ
Замечанием об отношении метафизики к физике я намерен закончить
настоящий раздел. Ложное понимание этого отношения, дающее повод
к недоразумениям, вмешательство метафизики в область физики являет-
ся главной причиной недоверия к философии, поныне еще питаемого
широкими кругами.
Физика, если она не желает отказаться от собственного существования,
не может отказаться от следующей предпосылки: физический мир обра-
зует замкнутое в себе причинное целое, в нем нет места для воздействия
из другой сферы, из нефизического мира, или для объяснения физиче-
ских процессов силами, которых нельзя доказать и исследовать средст-
вами физики. Это принципиальное воззрение или требование является,
с исторической точки зрения, результатом долгой борьбы, которую совре-
менные естественные науки вели за освобождение от старого господства
теологической и философской метафизики. Сперва из природы, не без
упорного противодействия теологов, были изгнаны призрачные существа
и демонические силы, которыми суеверие заселило первоначально весь
мир. Затем Бог был выведен за пределы физики, т. е. отвергнуты были
не только чудесные действия, но и всякое объяснение явлений природы
божественными намерениями и силами: выводить строение космической
системы или образование органических существ из воли или намерения
Бога значит неизвестное объяснять еще менее известным. В естествен-
ных науках имеют значение только имманентные принципы; объяснить
явление значит указать ему место в связи явлений посредством сведения
к закону его. Кант впервые в немецкой философии принципиально провел это воззрение, в котором он вполне сходится с позитивизмом Юма.
Последним шагом на этом пути является устранение также и души
из принципов объяснения физического мира: пред физиком, а особенно
пред физиологом стоит задача свести явления телесной жизни без остатка
к деятельности физических сил, понимая это слово в самом широком смыс-
ле. Объяснять растительные процессы жизненной силой, нервные и моз-
говые процессы — воздействиями нефизического принципа, души, как это
делает здравый человеческий рассудок в согласии с аристотелевскими схо-
ластическими понятиями и с одобрения многих, даже современных, философов, значит для физиолога просто отказаться от объяснения или же
путем ссылки на vis occulta, на неведомую и не признанную в физике силу,
уклониться от признания недостаточности собственных средств для объ-
яснения. Объяснять физиологические факты значит выводить их из физических принципов — такова аксиома всей новейшей физиологии.
Конечно, задача такого естественнонаучного объяснения всех жизненных процессов еще бесконечно далека от своего совершенного разрешения; органические процессы решительно не поддаются сведению
419
ФРИДРИХ ПАУЛЬСЕН
к принципам физики и химии. Разрывность наук, необходимость в науках
об органической природе начинать с новых исходных точек и принципов,
что, в свою очередь, повторяется и в науках о духе, именно теперь созна-
ется физиологами очень живо — живее, чем поколением тому назад. Быть
может, переход от принципов исторических наук к принципам органических наук и от этих последних к принципам неорганических естественных
наук всегда останется нарушением непрерывности; теперь и среди естествоиспытателей некоторые склоняются к этому воззрению (я имею в виду
так называемых неовиталистов). Но и тогда придется протестовать против
введения нефизических сил, не могущих вообще быть установленными
и контролируемыми средствами естествоиспытателя, безразлично, как бы
они ни назывались — душой, жизненной силой, творческой силой, доминантами, разве только они пожелают служить просто для указания на то,
что здесь имеются группы фактов, которые еще не удалось свести к чисто
физическим причинам. Но в качестве принципов объяснения их приходится ставить на одну доску с horror vacui и «снотворной силой» опиума.
Лучше признаваться в неведении, нежели при помощи обманчивых слов,
этого убежища ленивого разума, вводить самого себя в обман и изменять
задаче объяснения физических процессов физическими причинами.
Из сказанного явствует, что в области физики у метафизики нет никаких задач для решения. Сама физика со всем своим содержанием может
представить задачу для метафизики, но объяснять отдельные явления при-
роды не физически, а метафизически — это значит вмешиваться во внут-
ренние задачи физической науки, чего она ни в каком случае не может
допустить. У метафизиков издавна существует это стремление — отбивать работу у физиков. У Шопенгауэра оно проявляется в не менее резкой
форме, чем у любого из умозрительных философов: он ругает естествоиспытателей, не признающих «жизненной силы»; он настаивает на том,
что естествознание со своими имманентными принципами объяснения
прямо-таки не в состоянии и никогда не будет в состоянии объяснить
явления органической жизни; он с особенной охотой занимается наиболее темными жизненными процессами, например явлениями в области
сомнамбулизма и животного магнетизма, как бы со злорадством раскрывая их необъяснимость для физиков, чтобы таким образом подготовить
триумф для своей волевой метафизики — при помощи одной лишь вездесущей в пространстве и времени и не связанной законом причинности воли
можно было бы безо всякого труда постигнуть все эти явления. Неудивительно, что эта метафизика и вслед за ней метафизика бессознательного,
взявшаяся за то же дело — за объяснение явлений средствами метафизики там, где бессильно пока естественное объяснение, отталкивала от себя
естествоиспытателей и вызывала с их стороны решительный отпор.
420
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]