Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Философия в систематическом изложении. Учебное пособие
.pdf
НАТУРФИЛОСОФИЯ
ственного исследования нам не известно даже, правильны ли они или
нет; в этом отношении они ничем не отличаются от законов физики или
химии, опытный характер которых стоит вне всякого сомнения.
Таким образом, мы и законы математики, этой наиболее точной из всех
наук, должны признать такими же абстракциями опыта, как и положения,
образуемые путем абстракции в других областях опыта. Кант верно понял
это, когда заявил, что, например, 7 + 5 = 12 — не аналитическое положение,
не умножающее наше познание, а синтетическое. Оно означает следующее. При помощи перечисления получаем сначала многообразие 7, затем —
также многообразие 5. Если мы вторую операцию проделаем над тем же
многообразием, но непосредственно после первой операции, то полученный результат будет тождествен с получаемым после операции счета до 12.
Что это положение содержит нечто новое, следует из того, что оно выска-
зывает нечто о процессе сложения двух считанных многообразий, который
не содержится в простой операции счета, сколько ни продолжать счет. Но,
что результат не априорен, следует из того, что при более крупных числах мы должны установить это при помощи подсчета и на готовом счете
не можем непосредственно заметить, правилен ли он или нет.
Попутно было против этого выставлено то соображение, что мы
не можем представить себе ложного математического положения. Но когда
я говорю 17 × 35 = 585, то я отлично могу себе это представить, хотя это
и неверно, ибо ошибку я устанавливаю только при проверке. В положении
5 × 7 = 45 я нахожу ошибку, не прибегая к помощи исследования, потому что
я знаю правильное положение наизусть, но я его так же могу мыслить, как
и положение: бромистые соли дают красную окраску пламени. На самом
деле они дают зеленую окраску, но только химик скажет, что это, само
собою разумеется, неверно. Само по себе это положение так легко может
быть себе представлено, что неопытный человек должен предварительно
подумать, верно ли оно или нет.
Доказав эмпирический характер математических положений, мы должны еще остановиться на часто выставляемом возражении, что математика
уже потому наука неэмпирическая, что предполагаемые ею вещи в опыте
не существуют. Особенно часто это соображение выставляется применительно к геометрии. Не существует-де ни геометрической точки, ни геометриче-
ской прямой или плоскости, ибо все действительные точки, прямые и плос-
кости безнадежно отступают от идеальных, рассматриваемых геометрией.
Все это совершенно верно, но беда в том, что так обстоит дело во всех
науках, ибо во всех случаях речь идет о результатах общего метода отвле-
чения. Пользуясь им, мы умышленно отказываемся учитывать фактически
существующие свойства и рассматриваем объект не так, как он есть, а так,
каким он был бы, если б этих свойств не было. Чем общéе какая-нибудь
161
ВИЛЬГЕЛЬМ ОСТВАЛЬД
наука, тем больше свойств отпадает при методе отвлечения; поэтому-то их
и остается так мало в математике, этой наиболее общей из всех наук. Когда
физик указывает плотность какого-нибудь тела, то он при этом формально исходит из предпосылки, что его тело совершенно однородно, т. е. что
его плотность в исследуемом куске везде совершенно одинакова. Слишком
хорошо известно, что подобная предпосылка никогда не бывает строго
верна. Но определенная физиком плотность относится к недействительному, идеально однородному телу точно так же, как положения геомет-
рии относятся к идеально ровным плоскостям. По существу своему значение
нашего исследования можно резюмировать так: в той же мере, в какой действительный объект приближается к идеальному, положение, высказанное
об идеальном объекте, относится к объекту действительному.
Из сказанного вытекает значение так часто подчеркиваемого обстоятельства, что математика есть свободное создание человеческого духа, ибо
она рассматривает объекты произвольной природы, которые она связывает по произвольно данным законам. В действительности употребляемые
понятия не произвольны, а подобраны так, чтоб они могли быть применены при приблизительном изображении возможно большего количества
действительных вещей и их отношений и чтоб научное оперирование им
было сопряжено с минимальными затруднениями. Мы могли бы, например, в геометрии употреблять вместо прямой линии линию зигзагообразную, и, придавая зубцам зигзага соответственную величину, мы могли бы
достигнуть любого приближения к предложенной нам действительной
линии. Но рассмотрение подобной линии было бы сопряжено с чрезвы-
чайно большими трудностями при исчислении и конструкции, которые
не были бы возмещены соответственными выгодами в смысле научных
результатов. Выбор научной абстракции обусловлен, как это впервые показал Э. Мах, экономическими соображениями, т. е. выбирают то, при помощи
которого возможно достижение наибольших результатов при наименьшей трате. Так как подобная задача, в общем, не может быть окончательно
решена при первой попытке, то наука, как мы видим, постоянно озабочена заменой нецелесообразных понятий лучшими, преимущества которых
обнаружены соответственными исследованиями.
Так же мало произвольны и математические законы, по которым свя-
зываются эти образованные применительно к природе понятия. Возьмем
одно из основных употребительных в математике положений, например:
две величины, порознь равные третьей, равны между собой. Смастерив две
величины, равные третьей данной величине, и сравнив эти величины между
собою, мы можем убедиться в обязательности этого закона и для избранного примера. Точно так же нельзя произвольно допустить необязательность
этого положения, не удалившись от возможности изложения фактическо-
162
НАТУРФИЛОСОФИЯ
го положения вещей. Те же соображения относятся к любому другому математическому положению, которое служит таким же отражением опытных
отношений, как и всякое другое естественнонаучное положение.
Но, возразят нам, математические законы абсолютно точны, между тем
как точность их проверки на опыте ограничена. С последним несомненно
нужно согласиться, первое же утверждение лишено какого бы то ни было
смысла. Равны ли две величины или нет, т. е. может ли при определенных
предпосылках одна величина быть заменена другой без изменения суще-
ствующих отношений — этот вопрос может быть предложен только опыту.
При математическом исследовании произвольно ограничиваешься одной
стороной объектов, их величиной, и категорически отказываешься от рассмотрения других их сторон. На эмпирических величинах математические
законы были признаны практически правильными и поэтому им было
дано теоретически общее выражение. Так как наблюдаемые отклонения
всегда зависят от точности измерения и сравнения, то при помощи той же
индукции, которая лежит в основе всех законов о природе, было выведено заключение, что при неограниченно большой точности ошибки могут
быть доведены до неограниченно малых размеров. Так называемая математическая точность оказывается, таким образом, допущением, справедли-
вость которого до сих пор подтверждалась при всех проверках, но отнюдь
нельзя утверждать, что оно застраховано от изменений или ограничений
при каких-нибудь иных, нами еще не достигнутых условиях. Кроме того,
из всех допущений оно наиболее простое и для практического употребления наиболее целесообразное.
Особенно ясно эмпирический характер математических наук проявляет-
ся в знаменитом споре по поводу теоремы о параллельных линиях в геомет-
рии. Положение Эвклида, что две линии, пересекающие третью под прямыми углами, никогда не пересекаются, есть прежде всего плод опыта. Так
как опыт на бесконечность не простирается, то остался открытым вопрос,
не пересекаются ли они в бесконечности, причем, разумеется, оставалось
выяснить предварительно понятие бесконечности. Возникший по этому
поводу спор был улажен, когда Лобачевский и Болей разработали геометрию, не содержащую в себе теоремы о параллельных линиях и тем не менее
вполне связную и последовательную. Эта геометрия переходит в обыкновенную или эвклидову геометрию, если, кроме обобщенных положений
опыта, которыми она пользуется, ввести в нее еще положение о параллель-
ных линиях. Вопрос о том, какая из них «правильна», может быть решен
не иначе, как путем соответственного экспериментального исследования:
какой-нибудь вывод, вытекающий из положения о параллельных линиях,
проверяется на опыте, например вопрос, действительно ли сумма углов всех
треугольников равна двум прямым. Если какое-нибудь отклонение сущест-
163
ВИЛЬГЕЛЬМ ОСТВАЛЬД
вует, то его легче всего открыть в очень больших треугольниках. До сих пор
не обнаружено ничего подобного, и эвклидову геометрию приходится считать правильной. Это, однако, означает лишь то, что до сих пор эвклидовская геометрия экспериментально лучше всего совпадает с опытом, т. е. что
употребляемые ею абстракции и законы — наиболее целесообразны.
Все изложенное нами выше было необходимо для того, чтобы обеспе-
чить за натурфилософией право такого же пользования общими выводами
математики, как и другими законами о природе, опытный характер кото-
рых несомненен. Обратимся теперь к систематическому построению этой
науки.
Содержание систематической натурфилософии образуют самые общие поня-
тия, при помощи которых мы ориентируемся во внешнем мире. Так как образо-
вание и обработка подобных понятий является задачей, над которой беспрерывно работает человечество, стремясь одновременно к их расширению и обогащению (см. с. 157), то с самого начала приходится отказаться
от мысли собрать их в какое-нибудь данное время, например в начале двадцатого столетия, и создать таким образом систему обязательную для всех
времен. Этим признанием натурфилософия XX века существенно отличается от предыдущих стадий развития этой науки, которые все еще исходили из предпосылки, что если вообще достижимы абсолютные истины,
то во всяком случае в их области. Даже Кант, этот наиболее тонкий и глубокий философ, какого когда-либо порождал немецкий народ, выставивший, как итог своей философии, положение: всякое познание о вещах из чис-
того рассудка или чистого разума есть не что иное, как призрак, и только в опыте
истина, — все же полагал, что познал нечто абсолютно данное в том, что
он назвал «формами» чистого разума — пространстве, времени и двенадцати категориях — а свои изыскания об этих формах он считал неизменным
отныне достоянием науки. Из того обстоятельства, что теперь даже убежденнейшие сторонники Канта больше не придерживаются категорий, мы
заключаем, что и они суть не что иное, как эмпирические понятия, и выводим дальнейшее, исторически обоснованное заключение по индукции, что
в дальнейшем развитии абсолютное будет изгнано из последних, еще удерживаемых им позиций.
Отыскивая наиболее общее понятие, которым мы пользуемся, мы находим, что это переживание. Под этим словом мы понимаем всякое содержание нашего сознания, поскольку оно отличается от другого подобного
содержания. Мы различаем переживания внутренние и внешние, т. е. такие,
за возникновение которых мы возлагаем ответственность исключительно
на себя самих, и такие, относительно которых мы допускаем содействие
вне нас существующих отношений. Последние мы называем вещами, или
объектами, а совокупность их — внешним миром.
164
НАТУРФИЛОСОФИЯ
Тут пред нами встает вопрос, в какой мере можно быть уверенным
в существовании внешнего мира. На основании выставленного уже
Декартом соображения нет ничего достоверного, кроме моего сознания
и поэтому, как это категорически подчеркивал Шопенгауэр, весь остальной мир есть не что иное, как мое представление. Если я продумываю эту
мысль строго до конца, то то, что я знаю, ограничивается фактически
лишь тем, что в настоящий момент составляет содержание моего созна-
ния, ибо у меня нет ни малейшей уверенности в том, что мои воспоминания о только что промелькнувшем мгновении или — еще больше — мои
воспоминания о вчерашнем и позавчерашнем не успели измениться за это
время, подобно тому, как меняется вид предмета по мере того, как я про-
странственно удаляюсь от него.
Таким образом, мы, допуская, что наши воспоминания о прежних переживаниях в известных существенных пунктах совпадают с самими переживаниями, при первом же шаге из рамок данного момента покидаем
почву абсолютно достоверного; при этом мы еще оставляем в стороне
вопрос о том, могу ли я вообще настоящему содержанию моего сознания
приписать абсолютную достоверность. Оправдание этого допущения мы
видим в том, что оно нам позволяет предсказать, как протекут подобные
переживания. Соответственно с этим мы называем ошибочными те воспоминания, которые противоречат позднейшим переживаниям.
Из возможности таких противоречий мы выводим заключение, что
течение какого-нибудь переживания иногда зависит не от нас одних толь-
ко, ибо если б это было так, то почему бы переживанию не быть таким,
каким мы его ожидаем. Эти, от нас независимые вещи мы и называем
внешним миром. Это название неудачно постольку, поскольку оно указывает на пространственное отношение. Но речь идет не об этом: важно
подчеркнуть только то, что часть наших переживаний зависит не непосредственно от нас. Рассмотрением этих переживаний, или объектов,
занята натурфилософия.
II. Логико-математические науки
Очертив, таким образом, поле деятельности натурфилософии, я позволю себе в дальнейшем изложении набросать в крупных чертах картину ее
состава. При этом я не мог, да и не хотел избежать того, чтобы не придать
этому очерку личную окраску, обусловленную моими собственными усилиями по возрождению натурфилософии в наше время.
Определенное сочетание различимых объектов называется многооб-
разием; прежде всего нам необходимо установить законы многообразий,
которые согласно предпосылке должны быть независимы от особой при-
165
ВИЛЬГЕЛЬМ ОСТВАЛЬД
роды составляющих ее объектов. Мы находим, что все многообразия
делимы и составляемы и что в результате такой операции всегда получится опять-таки многообразие. Деление невозможно только в том случае, когда многообразие состоит из одного объекта. Соединяя части како-
го-нибудь многообразия, мы снова получаем первоначальное многообра-
зие. Сравнивая несколько многообразий, мы получаем важное понятие
соответствия. Мы приводим в соответствие одно многообразие с другим,
когда устанавливаем, что объект одного многообразия должен соответст-
вовать объекту другого многообразия. Если природа двух многообразий
такова, что одно может совершенно соответствовать другому и наоборот,
то они называются равными, в противном случае — различными. Два мно-
гообразия, совершенно соответственные третьему, могут, как показывает
опыт, соответствовать друг другу, или два многообразия, равные третьему,
равны между собою.
При приведении в соответствие различных многообразий, одно исчер-
пается скорее другого; мы называем его беднее другого, которое будет богаче. Благодаря приведению в соответствие мы очень скоро убеждаемся,
что если многообразие А богаче многообразия В, а это богаче многооб-
разия С, то и А богаче С.
Если над данными многообразиями А, В, С… производить какие-нибудь
операции деления или сложения, то над другими равными многообразия-
ми А', В', C'… или А", В", С"… можно проделывать с тем же успехом те же
операции, как это вытекает из применения приведения в соответствие.
Это показывает нам, какое огромное значение имеет метод приведения
в соответствие для знания и овладевания вещами, ибо он позволяет нам
доказать, что раз проделанная операция общеобязательна для всех других
случаев, допускающих совершенное соответствие. В дальнейшем мы убедимся, что в действительности на соответствии зиждется научный метод.
Развитые нами до сих пор положения обязательны для всякого рода
многообразий, и особенно необходимо подчеркнуть, что до сих пор
мы не пользовались и не выдвигали ни понятия величины, ни понятия
числа. Они получаются лишь тогда, когда мы делаем особенные допуще-
ния о природе объектов.
Прежде всего мы делаем допущение, что отдельные вещи, из которых
состоит многообразие, не отличаются друг от друга. Вынужден или доб-
роволен этот отказ от различения — это не имеет влияния на свойства
подобного многообразия. Затем мы можем предложенное многообразие
подвергнуть делению и полученные части снова делить, пока наконец
ни с одной частью многообразия нельзя произвести дальнейшего деления, так как каждая окажется состоящей из одной вещи. Из этих отдельных вещей или единиц мы можем снова составить многообразие, причем
166
НАТУРФИЛОСОФИЯ
это может произойти любым образом, ибо согласно нашей предпосылке
отдельные вещи ничем друг от друга не отличаются.
Это сложение мы проделываем постепенно: сначала берем одну вещь,
присоединяем к ней другую, затем еще одну и т. д. Операцию эту мы называ-
ем счетом, а отдельные результаты снабжаются определенными названия-
ми и значками, называемыми числами. Каждое число представляет собою
многообразие определенного богатства, которое называется ценностью
этого числа, а все свойства этого числа относительно деления его и сложения обязательны для всех многообразий той же ценности. Все законы,
касающиеся взаимных отношений чисел, обязательны, в силу принципа
соответствия, для всех подобных многообразий, и на этом зиждется необозримая область применения этого вспомогательного средства.
Место понятий «богаче» и «беднее» занимают относительно числовых
количеств понятия «больше» и «меньше». Если какое-нибудь число А больше В, или В больше С, то и А больше С. Это хорошо известное положение
есть лишь частный случай более общего положения о многообразиях.
Всякое отдельное число обозначает прежде всего многообразие осо-
бой природы, являясь воплощением всех равных между собою и отлич-
ных от других поддающихся счету многообразий. Объединив совокупность всех чисел, мы можем образовать новое многообразие, в котором
отдельные вещи или члены уже отличаются друг от друга. Далее, каждый
из членов (за исключением единицы) обладает тем свойством, что он
может получиться из другого (и только одного) члена при помощи при-
считывания единицы. Вследствие этого возникает определенное отно-
шение между всеми членами числового многообразия, которое можно
назвать порядком. Количество чисел можно расположить в таком поряд-
ке, чтобы относительно всякого числа все последующие были больше его
и все предыдущие — меньше. Это достигается тогда, когда каждое следующее число на единицу больше предыдущего, как в этом легко убедиться,
применяя высказанный в предыдущем абзаце закон.
Это отнюдь не единственный способ порядка, хотя во всяком случае
простейший. Необходимо поэтому подробнее развить понятие порядка.
Порядок возможен лишь тогда, когда каждая вещь многообразия может
быть отличима от других, так что ее можно распознать и следить, так сказать, за ее судьбой. Я могу сделать так, чтоб каждый объект какого-нибудь
многообразия находился в каком-нибудь определенном предписанном отношении к каждому из остальных объектов. При этом немедленно выясняет-
ся, что кроме отношений, необходимых для однозначимого образования
порядка, в упорядоченном количестве могут быть вскрыты многочисленные другие отношения подобного рода, которые, в свою очередь, могут при
известном подборе служить для установления такого же порядка.
167
ВИЛЬГЕЛЬМ ОСТВАЛЬД
Простейший вид порядка — это последовательность; она характеризуется
тем, что к каждой вещи приурочивается та или другая вещь многообразия,
с которой она находится в неизменном отношении. Подобная последовательность получается, например, если относительно каждой вещи определить, какая другая будет следовать до нее во времени; точно так же возможна и пространственная последовательность. Отсюда видно, что при помощи
такого способа для всякой вещи однозначимо устанавливается не только
следующая за ней вещь, но и предыдущая, но и предближайшая.
Упорядоченное многообразие обладает свойством делимости, присущим всякому многообразию, но если мы пожелаем из частей заново восстановить прежнее упорядоченное многообразие, то нужно обратить внимание и на порядок этих частей, так как в противном случае будет нарушено принятое правило порядка; части упорядоченного многообразия могут
быть поэтому вновь сложены только одним способом.
Та вещь, которая при применении правила порядка относится к данной вещи, называется высшей, последняя же — низшей. Всегда поэтому
в конечном многообразии существует один член, к которому не может
быть отнесен высший потому, что количество исчерпано, равно как существует один член, к которому не примыкает низший, ибо им начинается ряд. Между низшим и высшим членами лежат все остальные. Если
какой-нибудь член а выше, чем b, и b выше, чем с, то и а выше с, в чем легко
убедиться при установлении порядка. При этом необходимо заметить,
что язык, к сожалению, не позволяет нам выразить необходимые здесь
всеобщие, независимые от времени и пространства, отношения, так что
мы бываем вынуждены пользоваться такими образными оборотами, как
выше и ниже, позже и раньше. Категорически подчеркиваем поэтому, что
в действительности наши рассуждения не содержат временных или пространственных предпосылок.
Замечательно, что отношения, подобные найденным на с. 164 и др. для
двух упорядоченных многообразий, имеются налицо и в рамках одного
многообразия, если оно упорядочено. Это вытекает из того, что способ
упорядочения проведен здесь в рамках самого многообразия.
Далее, достойно упоминания, что по тому же закону возможно расположить во взаимном порядке несколько уже расположенных в порядке
многообразий. Указанные на с. 164 законы подойдут и сюда, в частности
повторятся отношения, имевшие место между членами упорядоченного
многообразия.
Кроме описанной последовательности, существуют еще другие виды
внутреннего порядка многообразия, так, например, если к каждому члену
одномерно ставятся в известные отношения два, три или больше членов.
Эти более сложные виды порядка мы здесь только наметим.
168
НАТУРФИЛОСОФИЯ
Обычно число называют либо основным, либо порядковым в зависимости от того рассматривают ли его ценность, или его последовательность.
Между тем вся техника счета покоится на том, что и основные числа
одновременно считаются порядковыми; порядок служит при этом только
для облегчения работы, ибо ценность от порядка не зависит. С другой стороны, упорядоченный ряд чисел употребляется как тип в целях приведения в соответствие других рядов и служит, таким образом, также для обо-
значения последовательностей, которым не присущ характер величины
или ценности. Так «нумерируются» строфы какого-нибудь стихотворения или места в театре, что облегчает нахождение нужной строфы или
нужного места, ибо каждый человек знает наизусть последовательность
чисел и легко может ориентироваться. Порядковые числа не представля-
ют собою, однако, единственного типа последовательности, для этой же
цели пользуются и буквами.
Из только что описанных чисел можно при помощи определенных
операций или предписаний вывести отрицательные и дробные числа.
Впрочем, их изображение завело бы нас слишком далеко. Укажем поэтому
только на результаты. При помощи отрицательных чисел мы превращаем
их ряд, бывший до сих пор неограниченным лишь в смысле более крупных чисел, неограниченным с обеих сторон. При помощи дробных чисел
мы получаем возможность вставить между двумя следующими друг за другом (целыми) числами любое количество лежащих между ними чисел.
Весьма важное применение находят себе только что развитые понятия в (специализированных) понятиях времени и пространства. Начиная
с Канта, привыкли уделять им как формам нашего созерцания особенно
выдающееся место, между тем развитые нами до сих пор понятия пере-
живания, вещи, многообразия, числа, порядка — все общее времени и прост-
ранства, и последние получаются из первых при посредстве дальнейших
ограничений. Обратимся сначала к времени.
Наши переживания образуют, как известно из опыта, упорядоченную
последовательность одночисленного рода, т. е. каждое переживание находит-
ся только с одним переживанием в непосредственном отношении выше
и ниже (см. с. 166), или, как мы это назовем здесь, раньше и позже. Пользу-
ясь образом, заимствованным из пространственного созерцания, мы гово-
рим, что это ряд линейный или первого измерения. Этот порядок наших внутренних переживаний мы называем временем, и, таким образом, оно подчинено тем же условиям, что и они. Это значит, что мое время прерывается
довольно регулярными интервалами снов, когда прекращаются мои пере-
живания, с тем чтобы снова начаться при пробуждении.
При рассмотрении подобных переживаний, на которых отражается
влияние внешнего мира, оказалось целесообразным заменить это субъек-
169
ВИЛЬГЕЛЬМ ОСТВАЛЬД
тивное определение времени объективным и одновременно произвольно
выйти из субъективно испытываемого времени. Мы находим, что процессы
внешнего мира, вероятно, не прекращаются с нашим сознанием, но и потом
оказываются такими же, словно и в течение нашего сна протекло известное
время. Поэтому мы допускаем, что такие времена действительно прошли,
только мы не сознавали этого. Далее выдвигается возможность такого установления этого объективного времени, чтобы было возможно закономерное,
т. е. повторяемое и могущее быть предсказанным, понимание многих событий. В качестве подобной объективной нормы времени оказались наиболее
целесообразными (мнимые) движения солнца и звезд, и поэтому нашу объективную систему времени мы основываем на этой норме.
Субъективное время мы испытываем как непрерывное. Это значит, что
мы его можем делить в любой точке и что при любом продолжении деления данного времени мы не находим ни одного явления, которое исключало бы дальнейшее деление. Другими словами: между двумя точками времени, как бы близки они ни были, мы всегда можем мыслить еще одну точку
времени. Тем не менее мы обычно изображаем это непрерывное время при
помощи прерывного числового ряда, разделяя его на правильные части
(годы, дни, часы, минуты и т. д.) и располагая эти следующие друг за другом
части в числовой ряд. Впервые здесь возникает важный вопрос: как можно
непрерывный ряд привести в соответствие с прерывным?
Это совершается так: в рамках непрерывного ряда производят деление
на части и границы каждых двух следующих друг за другом частей, кото-
рые ведь прерывны, приводят в соответствие с числами, чем устраняется это основное затруднение. Другими словами: каждому числу соответствует нерастяжимая точка в непрерывном течении времени. Пользуясь
дробными числами, можно любую лежащую посредине точку обозначить
с желанной степенью точности, так что фактически числами может быть
обозначена любая точка времени и любая лежащая между двумя точками
длина времени.
Так как время прежде всего изображается как порядок, то с ним не связано понятие величины. Исходя из того, что мы считаем верчение земли
вокруг своей оси равномерным, можно этот период или один день считать
единицей величины времени и его подотделения определять как соответствующие частям верчения. Так как другие по возможности ненарушаемые
процессы оказываются, как показывает опыт, при употреблении этой меры
времени равномерными, то не видно ничего, что противоречило бы ее всеобщему применению, и постольку можно времени приписать величину. Как
видно из выведения, возможность эта покоится на том, что определенные
временные явления повторяются, т. е. протекают так, словно время начинается каждый раз снова. Приблизительно то же самое имеет место и в наших
170
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]