Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Философия в систематическом изложении. Учебное пособие
.pdf
МЕТАФИЗИКА
конечно, не поддается, а измеряется при посредстве ее обратного превращения в физическую энергию. Но согласно принципу превращения энергии это непротиворечащая инстанция. Оно не могло считаться ею и в том
случае, если бы в цепь процессов природы были введены в качестве про-
межуточных членов еще другие анонимные энергии, может быть, даже
энергии трансцендентного характера, в случае появления умозрительной
потребности в них. Ясно также, что это энергетическое основоположение
психологии нисколько не предвосхищает положения вещей психического
процесса, т. е. решительно ничего не высказывает относительно того, как,
собственно, надлежит себе мыслить связь последнего. Во всем этом оно
носит на себе печать истинной метафизики. Подобно субстанции Спино-
зы, энергия содержит все мыслимые возможности, и поэтому она необхо-
димо содержит и действительное, которое прежде всего должно быть возможным, чтобы стать действительным. Какова в остальном природа этого
действительного — для метафизика как такового совершенно безразлич-
но. Энергия в качестве метафизического мирового принципа напоминает субстанцию Спинозы еще ее применением в области этики. Та же идея
самосохранения, которую Спиноза берет краеугольным камнем своего
нравственного миросозерцания, выражается и в энергетической этике.
Здесь совпадающие мотивы достаточно очевидны. Принцип покоя связан
с обоими этими понятиями. Правда, наряду с этим понятие в достаточной
мере неопределенно, так что без особых трудностей может быть связано
с различнейшими этическими второстепенными мыслями, как того требуют настроение эпохи или индивидуальные склонности.
Оствальд посвятил свое произведение Эрнсту Маху. Этим он ясно засвидетельствовал, что обязан разнообразнейшими импульсами этому глубокомысленному естествоиспытателю и философу. Однако при близком рас-
смотрении оказывается, что в решительном пункте, где расходятся доро-
ги метафизиков, это влияние не сказалось, именно в отношении к теории
познания. Оствальд — метафизик с самого начала. Энергия для него — изна-
чально данное понятие, которому все должно подчиниться. Для Маха же
главное — критический анализ познания. Метафизические мысли, где они
вообще у него встречаются, возникают у него только на этом гносеологи-
ческом основании. Этим он заявляет себя с самого начала в качестве кри-
тического метафизика; в известном смысле его можно было бы, если про-
водить сравнение между ним и прежней формой критицизма, назвать Кан-
том наизнанку. Канту было главным образом важно найти находящиеся
в человеческом разуме a priori условия познания; как известно, простран-
ство и время он считал такими созерцательными формами, а основные
понятия рассудка, как единство, множественность, реальность, субстанция, причинность и т. д., — логическими формами познания. Ко всем этим
141
ВИЛЬГЕЛЬМ ВУНДТ
априористическим формам должно присоединиться содержание ощущения, чтобы сделать возможным познание, заключенное всегда в рамки
опыта. Но эта «материя ощущения» Канта в дальнейшем не занимает. Он
берет ее как данное. Мах — наоборот. Он также исходит из положения,
что вне опыта невозможно никакое познание. Но первичными элемен-
тами опыта он считает как раз пренебреженную Кантом «материю ощущения». Созерцательные формы, пространство и время, принадлежат,
по его мнению, к ощущению. Ибо всякое зрительное или осязательное
ощущение имеет как таковое место в пространстве, протяженность, временную продолжительность и т. д. Что касается основных понятий рассудка, то он считает возможным обойтись без них. Фактически он заменяет
их общей способностью нашего рассудка произвольно связывать данные
ему содержания ощущений. Так как избрание тех или иных путей для достижения этой цели вполне предоставлено нашему свободному разумению,
то мы выбираем наиболее удобный путь, именно тот, где данные ощущения простейшим образом связываются между собою. Задача всякой науки
сводится к тому, чтобы согласно этому принципу «экономии мышления»
связывать первичные содержания опыта и ощущения; то, что получается
таким образом, остается только различного рода описанием содержания
опыта. Такие выражения, как «объяснение» или «объясняющая наука»,
должны быть отвергнуты, ибо не существует другого содержания познания, кроме ощущений, а связь данных содержаний ощущения есть не что
иное, как описание, и ничего больше. Возможны различного рода описания. Каждый раз надлежит отдавать предпочтение простейшему и объемлющему наибольшее количество опытов. В этом смысле каждая математическая формулировка так называемого закона природы, как, например,
закона падения или закона качания, есть не что иное, как описание, идущее навстречу принципу экономии тем, что оно охватывает очень многие
отдельные явления одним выражением. Математические операции, ставящие подобные различные формулы во взаимоотношения, суть не что
иное, как технические вспомогательные средства для упрощения описаний. Но способ связывания может преследовать двоякую цель. Мы можем
себе поставить целью описать ощущения в их взаимоотношении: тогда мы
стоим на точке зрения естествоиспытателя. Либо мы можем желать описать отношения ощущений к ощущающему субъекту — «я»: тогда мы становимся на точку зрения психолога. У того и у другого, стало быть, первичное содержание опыта одно и то же, и оба описания должны поэтому
в конечном счете совпасть.
Мах сам рассматривает эти мысли не как законченное миросозерцание, а лишь как очерк такого, нуждающийся еще во всех пунктах в дальнейшей разработке. Поэтому мы и тут отказываемся от критического
142
МЕТАФИЗИКА
разбора этого интересного наброска. Мы могли бы легко доказать, что
ограничение первоначальных содержаний опыта ощущениями и привлечение к ним временно-пространственных представлений с психологической точки зрения несостоятельно и что сведение задач естествоиспытателя к описанию комплексов ощущения неосуществимо. Но в данном
случае этот опыт нас интересует лишь как пример критической метафизики, возникшей в сфере естествоиспытания. Нас не должно сму-
щать то обстоятельство, что сам Мах себя называет «антиметафизиком»
и усматривает доказательство этого в сведении всех научных задач к «описанию», т. е. в отказе от всех априористических принципов и всех выхо-
дящих за пределы опыта выводов. Уже у Канта критерий критического
направления метафизики заключается в том, что она (метафизика) долж-
на сообщать не сверхэмпирическое знание, а лишь служить применению
на опыте вскрытых критическим анализом принципов. Если учение Маха
о науке соответствует общей тенденции критической метафизики, то оно
и в отношении общей природы этих принципов совпадает с нею. Несо-
мненно, что так же энергично, как Кант подчеркивал априорность тех
принципов, Мах признает «чистый», отклоняющий всякую априорность,
опыт. Но иногда заверениям метафизиков нужно как раз меньше всего
доверять там, где они, казалось, наиболее надежны. Кант отвел доволь-
но видное место в своей метафизике, наряду с принципами a priori, кото-
рыми он главным образом руководствовался, и «материи ощущения»,
и не только вследствие ее необходимости вообще, а именно ей в ее спе-
цифических формах. У Маха все, что разлагается на содержание ощуще-
ний и их связь — «чистый опыт». Но так как для опыта чистое ощущение
весьма маловажно, между тем как способ его связи означает почти все,
то центр тяжести, оказывается, падает на принцип «экономии мышления»,
который при ближайшем рассмотрении оказывается чисто априористическим. Ибо, очевидно, невозможно допустить, что этот принцип найден
при посредстве опыта. В таком допущении заключалась бы предпосылка,
что образец простейшего способа связи дан уже в самих вещах, и он, стало
быть, не субъективный принцип описания, а объективный закон приро-
ды, что Мах категорически отвергает, так как такой закон был бы метафизическим и его нахождение было бы «объяснением природы» в старом
смысле. Если же, как Мах энергично подчеркивает, принцип экономии
субъективен, другими словами, априорен, то, естественно, недопустимо
предположение, что он когда-нибудь возник внезапно. Нужно думать, что
он всегда господствовал над научным мышлением, хотя, понятное дело,
своей полной чистоты он мог достичь лишь постепенно. Все метафизические понятия, которыми пользовалось прежнее естествоведение — мате-
рия, причинность, можно рассматривать, как менее совершенное приме-
143
ВИЛЬГЕЛЬМ ВУНДТ
нение той же экономии мышления, так как они в действительности так
или иначе служили упрощению описания, как показывают добытые при
их господстве формулировки явлений, как, например, закон падения,
закон качания и др. Каково же более глубокое отличие принципа экономии от этих его метафизических предшественников? Единственно то, что
он уже не объективируется наивно, как некогда понятия материи и при-
чинности, но рассматривается как чисто субъективный принцип нашего
собственного мышления. Но это ведь как раз то, что уже Кант подчеркивал относительно догматически традиционных понятий естествоведения.
Они, по его мнению, имманентны нашему рассудку и только поэтому объективно законодательны для мира явлений. Это та же критическая точка
зрения, которую занимает и Мах. Только принятые принципы изменили
свои имена. Вместо множественности категорий остался один принцип
экономии. Пусть это упрощение является преимуществом, все же приходится, с другой стороны, согласиться, что Кант сделал по крайней мере
попытку вывести свои категории из общих функций мышления. Принцип же экономии сваливается как бы с неба, неизвестно откуда; больше
того, он отличается тем несомненным недостатком, что он, собственно
говоря, является в высшей степени неопределенной телеологической
максимой и, подобно всякому целевому рассмотрению, допускает много
толкований. Применение этого принципа к «материи ощущения» в целях
нахождения наиболее пригодных формулировок для связи явлений указывает mutatis mutandis на тот же путь, которым уже пользовался Кант
в своих «Первоначальных метафизических основаниях естествоведения»,
именно путь от a priori выставленного принципа к опыту. Таков именно
путь критической метафизики. Правда, можно было бы найти различие
в том, что в аргументации Канта наряду с принципами в понятиях играет
роль и априорность созерцательных форм, между тем как Мах причисляет
пространство и время к эмпирически данным ощущениям. Но и это разли-
чие исчезает, как только мы знакомимся с тем, как Мах представляет себе
возникновение этих ощущений времени и пространства. Мы узнаем, что
определение какого-нибудь места в пространстве в конечном счете зависит от нашей воли и что ощущение пространства и воля видеть что-нибудь
где-нибудь, собственно говоря, тождественны; точно так же и «ощущение времени» рассматривается как функция «внимания». Таким образом,
в так называемое «ощущение пространства» вкладывается тихий отзвук
не кантовской априорности созерцательных форм, а волевой метафизики
Шопенгауэра — интересный поворот к поэтической стадии метафизики,
который тем менее удивителен, чем скептичнее в остальном эта критическая точка зрения отвергает всякую метафизику. Величайшие скептики
были большей частью вместе с тем и величайшими мистиками.
144
МЕТАФИЗИКА
VII. Будущее метафизики
Каковы выводы, добытые нами из экскурсии по лабиринту новейшей
метафизики? Должны ли мы заключить, что метафизика, как выражается Мах, только мнимая наука? Или мы должны ее — что, пожалуй, встретит более общее признание — только отличать от областей позитивного
знания? Я лично присоединился бы, может быть, к последнему мнению,
если бы наряду с другими соображениями пример только что названных
трех выдающихся естествоиспытателей ясно не показывал бы нам, что
очень легко выступить против метафизики, но что, очевидно, очень труд-
но следовать своим добрым намерениям. Все трое — резко выраженные
антиметафизики. Тем не менее они все в действительности метафизи-
ки и являются представителями всех стадий, пройденных метафизикой
в своем развитии: поэтическо-мифологической, диалектически-онтологической и критической. Почему невозможно изгнать метафизику даже при
лучшем желании? Примеры этих трех философствующих естествоиспытателей дают, как мне кажется, лучший ответ на этот вопрос: от метафизики нельзя избавиться потому, что метафизические проблемы и гипотезы совсем не являются специфической собственностью какой-нибудь особой науки, а встречаются всюду, во всех областях. Над ними бьется физик,
когда он разбирает вопрос о том, что может сослужить лучшую службу его
теоретическим исследованиям — атомы или непрерывный эфир, или когда
на основании «энтропии» он размышляет о будущности энергетических
превращений или о будущности мира; над ними бьется астроном, когда он
взвешивает, применимо ли и в каком смысле применимо математическое
понятие бесконечности к мировой системе; они витают пред физиологом,
когда он размышляет о происхождении жизни или об отношении физических жизненных явлений к психическим; они возникают пред социологом,
когда он задается вопросом о последних целях социальных образований
и о смысле истории. И так далее, и так далее. Обсуждение этих или подоб-
ных вопросов не может быть воспрещено. Выгоните их в одну дверь — они
войдут в другую. Стоит только как будто избавиться от метафизического
понятия материи, как мы немедленно оказываемся во власти метафизики
энергии. Поэтому, если б метафизика исчезла как философская наука, она
продолжала бы существовать как метафизика позитивных наук. В настоя-
щее время мы именно находимся в состоянии, в известном отношении
близко граничащем с этим пределом. Философы стали весьма сдержан-
ны и осторожны в отношении метафизических умозрений, между тем как
физики, физиологи и социологи занимаются умозрением во все тяжкие.
Таким образом, со всех сторон снова вырастает старый вопрос, поставлен-
ный еще Кантом: возможна ли вообще метафизика как наука?
145
ВИЛЬГЕЛЬМ ВУНДТ
На этот вопрос прежде всего нужно ответить следующее: если она необходима, то она должна быть и возможной. Если метафизические проблемы, все снова и снова возникающие в позитивных областях, свидетельствуют о необходимости метафизики, то они, может быть, указывают вместе
с тем и на путь, на котором мыслима подобная предельная наука, не впадающая, подобно многим метафизическим системам прошлого и настоящего времени, в противоречие с научным сознанием времени, в целом или
в отдельных направлениях. Философу следовало бы отказаться от желания
заново решить мировую проблему во всех ее частях, вместо этого ему следовало бы брать попытки таких решений, предлагаемые ему позитивными
науками, сравнивать их, примирять их различные тенденции и стремиться таким образом довести их до конца. Согласно этой программе философский метафизик перестает быть суверенным зодчим, осуществляющим
свои планы, руководствуясь исключительно собственной фантазией или
пользуясь случайным, им накопленным опытом, а превращается в архитектора, который строит и завершает свое здание на почве позитивного знания, под наблюдением и согласно потребностям отдельных собственников и везде должен заботиться о сцеплении всех частей в одно гармоническое целое. В этом или, говоря более образно, в примирении требований,
вытекающих из отдельных наук, в разрешении возникающих между ними
мнимых противоречий и, наконец, в строгом учитывании общих гносеологических принципов для него останется еще много работы. К тому, что
философская метафизика находит в отдельных областях, она привносит
предпосылку, что различные части человеческого знания в конечном
счете не могут находиться в антагонизме друг с другом и что там, где нечто
подобное имеет место, причина коренится не в самом предмете, а в нашем
одностороннем или ошибочном понимании. Этот установленный позитивными науками сначала в их отдельных областях, а затем постепенно
перенесенный в универсальную науку логический принцип исключенного противоречия, а отнюдь не телеологический принцип экономии мель-
чайшего напряжения, господствовал в действительности с самого начала
над научным мышлением, и он, естественно, должен постепенно перейти
от отдельных областей к целому. Но непротиворечивое и простое отнюдь
не всегда совпадают. Наоборот, нам очень часто приходится предпочитать
более сложные решения проблем простейшим, так как они больше соответствуют действительности.
Здесь не место разбирать, каким образом на этой почве возможен опыт
метафизической системы в адекватной научному сознанию эпохи форме.
В другом месте я попытался дать очерк такой системы. Здесь важно было
лишь наметить мотивы, из которых возникают метафизические вопросы,
и пути, которые могут быть избираемы при их разрешении.
146
МЕТАФИЗИКА
Укажем еще только на два недоразумения, с которыми метафизиче-
ские рассуждения нередко встречаются как среди философов, так и среди
нефилософов; эти недоразумения, надо заметить, большей частью под-
держиваются самими метафизиками. Одно состоит в предположении,
что метафизические предпосылки, добываемые путем перехода от фактов действительности к первичным, предполагаемым условиям, содержат
в себе «высшую действительность», в сравнении с которой весь опытный
мир, как он нам дан в природе и истории, лишь обманчивое отражение.
Это все то же старое смешение явления с отражением, все снова и снова
возвращающееся, начиная со времени элеатов до возрождения Шопенгауэром поэтическо-мифологической индийской философии Веданты. Как
нужно представить себе отношение гипотетических предельных понятий
метафизики к этой действительности, показывают нам эти понятия имен-
но там, где они вперед образованы уже в отдельных областях знания. Фех-
нер жаловался, что физика превратила теплую, звучную и светлую приро-
ду в холодный, наполненный бесконечной сумятицей вращающихся ато-
мов хаос. Жалоба эта неосновательна. Ибо вращающиеся атомы не могут
упразднить живой действительности мира явлений: они могут ее лишь
дополнить при посредстве понятий, раскрывающих объективную связь
этого мира явлений. Точно так же и последние выводы метафизики оставляют действительность совершенно незатронутой. Они стремятся только
привести ее к единству, охватывающему всю полноту явлений.
Второе недоразумение состоит в том, что пред первичными предельными понятиями метафизики ставится та же задача, которую отчасти выполняют в отдельных областях возникающие в последних вспомогательные
метафизические гипотезы, именно задача дедукции явлений. Подобно
тому как физик, исходя из определенного состояния материи, интерпретирует световые и электрические феномены, так и возвышающаяся над
всеми отдельными областями философская метафизика должна дедуцировать весь мир явлений из последних и высших идей единства, к которым
она пришла. В самой философии это ошибочное понимание очень распространено. Оно возникло в то время, когда разделение труда, составляю-
щее столь существенную характерную черту новейшей науки, еще было
мало развито и отдельный человек мог при помощи более ограниченных
средств значительно легче проникнуть во все части многогранного цело-
го. В настоящее время попытка заново и по возможности лучше проделать
все то, что уже проделано специальными науками, превратилась в гру-
бый анахронизм. Поэтому неизбежно должны были потерпеть крушение
не только попытки Шеллинга и Гегеля, но и более скромная натурфило-
софия Гербарта в тех пунктах, где эти мыслители не стояли до известной
степени в центре отдельных исследований. Для метафизики возможен
147
ВИЛЬГЕЛЬМ ВУНДТ
регресс, приводящий к первичным идеям единства, на которые метафизи-
ческие предельные понятия отдельных областей указывают как на свое
дополнение и объединение; но не может быть специфически метафизике
присущего прогресса, выводящего из этих идей единичное, подобно тому,
как, например, физик выводит из определенных предпосылок известные
явления природы. Если бы вообще даже был возможен подобный нисходящий метод, то, правильно примененный, он неизбежно должен был бы
снова привести к тем рядам, которые из отдельных областей способствовали образованию регресса. Итак, никогда метафизика не может совершить того, что гораздо лучше призваны совершить отдельные науки. С другой стороны, и эти последние никогда не будут в состоянии выполнить
задачу претворения всей совокупности человеческого знания, как оно
дано на известной ступени его развития, в единое мировоззрение. Когда
подобные попытки все же делаются, они ведут к неполным взглядам, односторонне обобщающим известные точки зрения, обладающие значением
в ограниченной сфере. Может быть, не несправедливо видеть в этом главный недостаток приведенных выше в виде примера трех метафизических
ступеней новейших систем. Но и все отдельные области знания вместе взятые не могут заменить того, что совершается здесь. В лучшем случае эти
разрозненные члены относятся друг к другу равнодушно. В худшем случае
они противоречат друг другу — и возникает спор, который, с точки зрения
отдельного рассмотрения, может быть разрешен лишь при помощи аподиктического приговора, признающего факты, наиболее близкие или ценные наблюдателю, единственно обязательными. Избежать подобной односторонности, примирить результаты отдельных областей и объединить их
в единое, свободное от противоречий и адекватное данному состоянию
науки миросозерцание — такова останется и впредь, как всегда до сих пор,
задача науки. Пусть метафизика неоднократно ошибалась и еще будет ошибаться в выполнении этой задачи, попытка ее решения должна беспрерывно делаться. Цепь этих попыток и впредь будет составлять важную главу
истории человеческого мышления, в которой, может быть, более, чем
в других явлениях, отражается духовный характер времен.
Литература
Метафизика составляла такую важную часть философии (в особенности в прежнее время, до Канта), что ее литература почти совпадает
с литературой последней. Здесь мы указываем лишь главнейшие произведения, которые мы имели в виду при предыдущем изложении.
К с. 115. Приводимые здесь изречения Гераклита, равно как дошедшие до нас положения этого и других досократовских философов, можно
148
МЕТАФИЗИКА
найти в прекрасном, приложенном к греческому тексту переводе Diels H.
Die Fragmente der Vorsokratiker (Berlin, 1903).
К с. 123. Приводимое здесь онтологическое доказательство бессмер-
тия является четвертым и последним из числа приводимых Платоном
доказательств, см.: «Федон». В остальном для платоновской метафизики
важны главным образом диалоги «Парменида», «Фэдра», «Теэтета» и «Го-
сударства».
К стр. 124. Отношение реалистического направления метафизики
к идеалистическому, как оно впервые выработалось в системах Платона
и Аристотеля, особенно ясно, хотя, разумеется, в несколько одностороннем освещении, подчеркнуто в многочисленных местах аристотелевской
метафизики, направленных против учения об идеях Платона. В частности, первая книга характерна как в этом отношении, так и для выяснения отношения Аристотеля к его старейшим предшественникам.
К с. 125. Из многочисленных произведений о Лейбнице, в которых развиты отдельные части его философии, для основных его метафизических
мыслей важны главным образом следующие: Erdmann. Nouveaux Essais
sur l’entendement humain; Gerhard. Philosophisce Schriftcn, V.; Erdmann.
La Monadologie; Gerhard. VI.; Erdmann. Principes de la nature et de la grace.
В качестве экзотерических и написанных под сильным влиянием мотива
приспособления к догматическому христианству могут быть использованы лишь с большой осторожностью следующие произведения: Erdmann.
Essais de Theodicée.
К с. 126. Общее представление об отношении критической метафизики
к догматической дает введение к «Пролегомены ко всякой будущей мета-
физике». Сама метафизика, или, как Кант ее называет, «доктринальная»
часть философии, развита им, с одной стороны, в «Metaphysische Anfangs-
gründe der Naturwissenschaft» (1786), с другой — в «Metaphysik der Sitten»
(1797). Относительно последнего произведения не следует забывать, что
оно было написано Кантом на закате его жизни. Так, естественное право
школы Вольфа возвращается здесь, особенно в «Metaphysische Rechtsleh-
re», почти в неизмененном и мало напоминающем критического философа
виде. Весьма интересных дополнений можно ожидать от предполагаемого издания берлинской академией лекций Канта о метафизике. Не следу-
ет, однако, забывать, что в XVIII веке преподаватели гораздо строже, чем
в настоящее время, держались определенных учебников, так, например,
Кант брал обычно в основание своих лекций «Metaphysica» Баумгартена.
К с. 128 и др. Для правильной оценки философских воззрений Гегеля
мы советуем обращаться не к трехтомной «Enzyklopädie der philosophisch-
en Wissenschaften». Лучшим введением в систему Гегеля — если избрать
в качестве руководства его собственные произведения или обработки его
149
ВИЛЬГЕЛЬМ ВУНДТ
лекций — могут служить предисловие и введение к философии права (том
8 полного собрания его сочинений), философия истории (том 9), эстетика (том 10 в 3-й части) и история философии (тома 13–15). Прекрасное
изложение системы Гегеля дает Куно Фишер в томах 7 и 8 истории новейшей философии.
К с. 130. Гербарт. Hauptpunkte der Metaphysik (1808); Allgemeine
Metaphysik nebst den Anfängen der philosophischen Naturlehre (1828). Изд.
Гартенштейна. Т. 3 и 4.
К с. 132. Шопенгауэр. Die Welt als Wille und Vorstellung (1-е изд., 1819,
2-е — 1844). Первое издание осталось почти совсем незамеченным, и издательство уже намеревалось продать на макулатуру остаток экземпляров,
как вдруг общественное внимание стало обращаться к одинокому философу. Сам Шопенгауэр дожил еще до третьего издания (1859). Но главное
распространение его произведения нашли после его смерти, когда Юлий
Фрауэнштедт издал полное собрание его сочинений в шести томах.
К с. 132. Э. фон Гартман: Philosophie des Unbewussten. Первое издание
в 1869 г., десятое — в 1890 г. в трех томах. В первые годы своего выхода
в свет это произведение породило богатую литературу. Ср. данный самим
Гартманом в предисловии к 7-му изданию (1876) обзор этой литературы.
Из многочисленных позднейших произведений Гартмана для метафизики
имеет значение его «Учение о категориях», появившееся в 1896 г. В смысле философского содержания оно несомненно стоит выше «Философии
бессознательного». Относительно общих философских заслуг Гартмана
ср.: Arthur Drews. Eduard von Hartmanns philosophisches System im Grun-
driss (1902).
К с. 133. Fechner G. T. Zendavesta cder über die Dinge des Himmels und des
Jeuseits, 3 Bd. (1851), 2-е издание (Kurdt Lasswitz) — 1902 г.
Кс. 134. Ernst Häckel. Die Welträtsel. Gemeinverständliche Studien zu einer
monistischen Philosophie (1899). С тех пор вышло многими народными
изданиями. В последующие годы это произведение вызывает богатую,
большей частью полемическую, литературу, из которой мы называем:
Fr. Paulsen в Preussische Jahrbücher. Bd., 101; E. Adicker. Kant contra Häckel
(1906) и критический очерк O. D. Chwolson. Hegel, Häckel, Kossuth und das
Zwölfte Gebot (1896). Что мысли, подобные изложенным в произведениях Геккеля, можно встретить и у представителей точных естественных
наук, тому наглядным свидетельством могут служить: Populäre Schriften
von L. Boltzmann.
К с. 136. W. Ostwald: Vorlesungen über Naturphilosophie (1902). Куль-
тивированию отношений между естественной наукой и философией
посвящены кроме того выходящие с 1902 г. Annalen der Naturphilosophie.
Наряду с энергетикой неовиталистическое течение в новейшей естест-
150
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]