Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Философия в систематическом изложении. Учебное пособие
.pdf
ЛОГИКА И ТЕОРИЯ ПОЗНАНИЯ
чинности. Причинность есть основоположение опыта изменений, одна
из форм, в которых восприятия определяют объект. Постоянство предмета в опыте, или субстанциальность, зависимость, или причинность,
изменений и взаимодействие определяют бытие явлений во времени все-
общим, а потому объективно обязательным способом. До Канта субстан-
ция была сущностью, причина — силой; со времени Канта постоянство
субстанции и причинность суть законы опыта как такового. Закономер-
ность только потому есть существенное предположение характера действительного, как выразился Гельмгольц, что она является предположением
опыта, в котором одном имеется все, что для нас действительно.
Высшие формальные законы опыта, а значит, и природы следует рассматривать как выражения одного единственного принципа. Они выражают единство мыслящего сознания в целокупности восприятия и опыта.
Здесь, в этой высшей точке философии знания, первично соединены
эмпирический и чистый факторы познавания, содержание и форма
опыта. Явления суть представления, получаемые от вещей, и подобно
тому как они необходимо должны соответствовать общим формам созер-
цания, через которые они получаются, т. е. становятся чувственными
представлениями, так они должны укладываться в единство мышления,
иначе их совсем нельзя было бы себе представлять. Подобно тому, значит,
как они имеют отношение к чувственности, они должны быть изначально
связаны с рассудком, с мышлением. Это значит: форма явлений должна
быть такова, чтобы о явлениях можно было себе составить понятие объекта вообще. Но они в этом смысле объективно постигаемы лишь в том
случае, если уже их восприятия и эмпирические отношения этих восприятий связаны между собой так, как этого требуют законы чрез восприятие
возможного опыта. Ничто не может быть нами постигнуто опытом, что
уже в восприятии своем не соответствует единству мышления. А посему
условия опыта суть вместе с тем условия объектов, поскольку они дости-
гают опыта. Они обязательны, если можно так выразиться, для обращен-
ной к нашему опыту стороны самих вещей.
Кантовская теория опыта не должна быть истолковываема субъек-
тивистически. В ней нет речи ни об антропологии или психологии,
ни об идеализме вещей. Но термин «трансцендентальный идеализм» дал
повод к недоразумению, которое исходит от Фихте и стало популярным
благодаря Шопенгауэру, и, по-видимому, его так и не удастся устранить.
Учение об идеальности общих форм созерцания превратилось в учение
об идеальности самих эмпирических, в этих формах созерцаемых вещей,
несмотря на то, что Кант громко протестовал против этого искажения
своих мыслей: он стремился именно опровергнуть идеализм в «реципиро-
ванном» смысле слова. Протест был услышан, но никто все-таки не счел
111
АЛОИЗ РИЛЬ
нужным видоизменить сообразно с ним свое неправильное понимание.
С тех пор беспрестанно приходится слышать толки о «гиперидеалисти-
ческих» взглядах Канта, несмотря на то, что Кант не только утверждает,
но настаивает на том, что внешним явлениям соответствуют реальные
вещи, особенность которых проявляется во всех чисто эмпирических
отношениях.
Пусть меняются наши основные физические понятия — ныне они,
по-видимому, действительно находятся в состоянии изменения; пусть психологический анализ высших душевных функций приведет к открытию
новых законов психической жизни — система нашего знания со стороны своего содержания не завершима. Но всякий будущий опыт изначально подвержен законам, без которых вообще невозможен опыт; если это
опыт, то для него необходимо обязательны основоположения, определяющие бытие, развитие и сочетание явлений в моментах времени: продолжительности, последовательности и единовременности. Сюда же относится еще один закон, который, соответственно невозвратности времени,
нормирует общее направление совершающегося в природе. Исключение
из этих законов невозможно, потому что невозможно было бы опытное
познание такого исключения. Принципы нашего опытного знания неизменны, прогрессирует только опыт под господством этих принципов.
ЛИТЕРАТУРА
А. Логика
К с. 83–85. О логике Аристотеля, кроме книги Prantl C. «Geschichte der
Logik im Abendlande» I. Abschnitt IV (Лейпциг, 1855), во многих отноше-
ниях исчерпывающее сочинение Maier H. «Die Syllogistik des Aristoteles»
(Тюбинген, 1896–1900), особенно вторая часть второй половины «Логи-
ческая теория силлогизма и происхождение аристотелевской логики».
К с. 90 и др. «Дальнейшее развитие логики».
1. Сочинения о логическом исчислении: Boole G. «The mathemati-
cal analysis of logic» (Кембридж, 1847) и «An investigation of the laws of
thought» (Лондон, 1854). Кроме того — Schröder L. «Der Operationkreis des
Logikkalkuls» (Лейпциг, 1877) и «Vorlesungen über die Algebra der Logik»,
3 тома (Лейпциг, 1890–1895); новейшее сочинение: Russell. «The principles
of mathematics». T. I (Кембридж, 1903). Следует еще отметить: Couturat L.
«La logidue de Leibniz» (1901). — Можно, как это сделано в тексте, опре-
делять формальную, или чистую, логику как анализ мыслимого посредст-
112
ЛОГИКА И ТЕОРИЯ ПОЗНАНИЯ
вом принципа тожества и выразить, таким образом, тесную связь логики
с математическим анализом. Это объяснение отличается тем, что в нем
заключается уже указание на подчиненную роль математического анализа
по отношению к логическому. Если же хотеть понимать логику как часть
математики, то не должно упускать из виду, что она образует ее наиболее
общую часть и посему независима от остальных математических доктрин.
Понятие числа, на коем покоятся алгебра и анализ, есть то, что отделяет
логику от математики в собственном смысле слова. Логические единицы
(понятия) не допускают сложения друг с другом; к ним поэтому неприме-
ним возвратный метод умозаключения, который Пуанкаре («La science et
l’hypothèse») считает специфически математическим методом, и ходячее
выражение «тожественное счисление» следует отвергнуть, как дающее
повод к заблуждениям. Впрочем, как отмечено уже в тексте, алгебраическая логика никогда не сумеет вытеснить словесную, т. е. «логическую»,
логику, все равно как никакая «пазилогия», или «пазилингва», не в состоя-
нии заменить живого языка.
2. Методологические изложения логики. Из немецких авторов следу-
ет отметить следующих: Sigwart Ch. «Logik». Т. 1: «Die Lehre vom Urteil,
vom Begriff und vom Schluss». 2-e изд. (Тюбинген, 1899), 3-е изд. (1905).
Т. 2: «Die Methodenlehre», 2-е изд. (1893); Wundt W. «Logik. Eine Unter-
suchung der Prinzipien der Erkenntnis und der Metoden wissenschaftlicher
Forschung». Т. 1: «Allgemeine Logik und Erkenntnistheorie», 3-е изд. (Штут-
гарт, 1906); Т. 2 (в 2-х отделах): «Methodenlehre», 2-е изд. (1894–95); Erd-
mann B. «Logik». Т. 1: «Logische Elementarlehre» (Галле, 1892). — Из преж-
них сочинений все еще заслуживает внимания: Lotze H. «Logik» (Лейпциг,
1874; 2-е изд. — 1881). Из английских авторов Bosanquet B. «Logic or the
morphology of knowledge», в 2-х т. (Оксфорд, 1888), стоит близко к воззре-
ниям Лотце. Из прежних сочинений английской литературы исторически
самым важным остается до сих пор J. Stuart Mill: «A system of logic, ratio-
native and inductive», впервые изданное в 1843 г. в Лондоне; по существу,
важнее его W. Stanley Jevons: «The principles of science» (Лондон, 1874).
Джевонс особенно развил теорию индукции. Из немецких логиков Зиг-
варт принял методологию Джевонса.
К с. 96 и др. Платон и Галилей. Аналитический метод Платона и эмпирический метод Галилея не только внутренне связаны между собой, как
показано в тексте, но между ними, по всей вероятности, имеется и историческая связь. Вивиани сообщает нам, что Галилей во время пребывания
в Пизе усердно изучал Платона, сочинения которого он ценил неизмеримо высоко. Уже тогда он во время диспутов был опасным противником
для тех, кто защищал Аристотеля против Платона. Позднее в сочинениях
Галилея повсюду замечаются следы долгого и глубокого изучения Платона.
113
АЛОИЗ РИЛЬ
Галилей неоднократно цитирует из «Менона» место относительно анамнезиса, припоминания, и дает ему свое собственное оригинальное толкование. Он относит его к познанию таких положений, которые постигаются нами самым верным и совершенным образом, т. е. к познанию математических предложений. Но в «Меноне» дано самое отчетливое изложение
аналитического метода Платона. Кеплер в письме к Галилею также называет Платона и Пифагора истинными учителями своими и Галилея. Гений
Платона, возрожденный в искусстве Микеланджело, содействовал, таким
образом, и созданию новой науки.
К с. 96–97. Единство научного метода. — Против него: Rickert H. «Die
Grenzen der naturwissenschaftlichen Begriffsbildung. Eine logische Einleitung in die historischen Wissenschaften» (Тюбинген и Лейпциг, 1902)
и «Geschichtsphilosophie» (в сборнике «Die Philosophie des 20. Jahrhun-
derts, Festschrift für Kuno Fischer», изд. в Гейдельберге в 1905 г.). Риккерт
отличает «генерализирующую» точку зрения естественных наук от индивидуализирующей точки зрения исторических наук в широком смысле
слова; но когда он первую отожествляет с пониманием, отвлекающимся от оценки, а вторую — с оценивающим пониманием и утверждает, что
только для оценивающих существ имеется «история», то он, очевидно,
имеет в виду историю в узком смысле, так называемую им «культурную
науку», которую он противополагает естествознанию. Но таким образом
фактически вновь создается то различие между естественными науками
и науками о духе, которое Риккерт оспаривает с логических точек зрения. Общие понятия ценности, которыми историк, по требованию Риккерта, должен руководиться при выборе своего материала, указываются
не исторической наукой, а философией истории, и в этом заключается
признание того, что существует историческая наука без предварительного отнесения к понятиям ценности. На практике исследования историк
при выборе материала действительно-таки исходит не из точек зрения
ценности, а сообразуется со степенью исторического значения фактов,
что, в свою очередь, обусловливается целью исследования. В зависимо-
сти от того, в какой связи историк рассматривает какой-нибудь истори-
ческий факт, совершенно меняется отводимое ему место; объективная
его ценность, напротив, остается одной и той же. Правда, по Риккерту,
историк не должен, собственно, заниматься оценкой своих объектов, он
их только должен относить к ценностям, но психологически это неисполнимое требование, так как относить что-нибудь к ценностям и оценивать составляет один и тот же неделимый акт суждения. Так как всякое
историческое событие однократно и совершилось одним единственным
образом, то возможно только одно-единственное истинное историческое изложение его, как бы историки лично ни расходились в оценке
114
ЛОГИКА И ТЕОРИЯ ПОЗНАНИЯ
события. «Генерализирующий» метод естественных наук имеет, по Рик-
керту, своей целью создание системы понятий, находящихся друг к другу
в отношении подчинения и подчиненности и образованных путем устранения всего индивидуального; античная натурфилософия действительно
ставила себе эту цель. Но поскольку несомненно, что абстракция и анализ — различные вещи, постольку же понятие закона современной науки
отличается от родовых и формальных понятий античной философии.
Несомненно, что естествоиспытатель, если ему угодно, также нисходит
к реальным вещам и процессам, — выводит же он законы из вещей и процессов действительности. Чтобы вернуться к реальным процессам, ему
стоит только определить постоянные в своих формулах. Но в то время
как естествоиспытателю даны факты и он отыскивает законы, историк,
наоборот, отыскивает факты, так как они относятся к прошлому и суще-
ствуют только в своих действиях, в том числе и в исторических источ-
никах законы же, по которым он их отыскивает, имеются у него в виде
данных или предположений. Но в этом заключается противоположность
не методов, а только исходных точек для применения методов. Не индивидуальная точка зрения в отличие от общей, а стремление к цельности,
к духовным единствам и системам отличает историю в тесном смысле
от анализирующего естествознания. Но совокупность предмета, кото-
рый распределяется между этими обеими областями знания, индивиду-
альна: это — однократная, находящаяся в едином процессе развития действительность.
К с. 102. Гносеологический позитивизм. Сочинения: Авенариус Р. «Kri-
tik der reinen Erfahrung». T. 1 (Лейпциг, 1888) и т. 2 (1890); «Der menschliche Weltbegriff» (Лейпциг, 1891); Мах Э. «Die Analyse der Empfindungen»,
5-е изд. (Йена, 1906), «Erkenntnis und Irrtum» (Лейпциг, 1905), а также
заключительные отделы «Prinzipien der Wärmelehre» (Лейпциг, 1896). —
Что нужно понимать под «чистым» опытом, остается у Авенариуса неоп-
ределенным, а в его объяснении: «Чистый опыт есть опыт, к которому
не примешано ничего, что само не было бы опытом» — очевидно, скрывается логический круг. Само проводимое Авенариусом различие между
R — значениями («Reizen», раздражения), поскольку они предполагаются составной частью «среды», и Е — значениями («Empfindungen», ощу-
щения), которые принимаются за содержание какого-нибудь высказывания, уже есть не чистый, независимый от предположений опыт, а резуль-
тат теории. Мах гораздо последовательнее: по его учению, ощущения,
т. е. «цвета, тоны, теплоты, давления, пространства, времена», сами суть
элементы действительного, и нет разницы между явлениями и тем, что
является. Теория познания Маха есть полная противоположность учению
Беркли. В то время как для последнего внешний мир не существует, пото-
115
АЛОИЗ РИЛЬ
му что он состоит из ощущений, а ощущения могут существовать только
как «идеи» в воспринимающем их уме и только посредством него, Мах,
напротив, рассматривает воспринимающий ум, «я», только как особенное сочетание единственно действительных ощущений или элементов.
«Нельзя спасти я». Если под «я» здесь должно понимать только форму-
лу сознания вообще, «слово, господствующее над всеми нашими представлениями», как его называет Кант, то его не приходится «спасать».
Но если имеется в виду единая связь сознания, то это не только «особенная», но и единственная в своем роде связь, потому что она есть предпосылка для представления всякого другого действительного или возможного сочетания, — «синтетическое единство апперцепции», без которого
невозможен никакой опыт.
К с. 105. Понятие опыта. Для этого места и дальнейшего ср.: Kant.
«Prolegomena» и Poincaré. «La science et l’hypothèse» (Париж, без обозн.
года) и «La valeur de la science». Насколько воззрения Пуанкаре близки
к изложенным в тексте, видно особенно из его рассуждений относительно неэвклидовых геометрий. Тезисы: первоосновы геометрии не даны
логикой, но равным образом геометрия не вытекает из опыта, потому
что, как ни толковать слова «геометрический эмпиризм», в них никак
нельзя найти разумный смысл, — отлично согласуются с учением Канта
о пространстве и геометрии. Но когда Пуанкаре добавляет: значит, основы геометрии покоятся на соглашении, но это соглашение не произвольно, — то он должен был бы ответить на вопрос: чем же оно ограничено, коль скоро не чувственными впечатлениями и не опытом? Объектом геометрии, по учению Пуанкаре, является изучение особой группы;
общее же понятие группы предсуществует в духе не как форма чувственности, в противоположность мнению Канта, а как форма рассудка. Но если
так, то первоосновы геометрии должны быть даны нам логикой, что противоречит первому тезису Пуанкаре. Сказать: нечто «предсуществует»
как форма рассудка — ведь, очевидно, то же, что сказать: оно обосновано
на логике.
Перевод И. В. Яшунского
ВИЛЬГЕЛЬМ ВУНДТ
МЕТАФИЗИКА
Введение
Гегель, говорят, сказал однажды, что из всех его учеников его понял
только один, да и тот неверно. Этот эпизод, может быть, и вымышлен,
но он весьма характерен для всего, что известно под именем метафизики
или что, отказываясь от этого обозначения, занимает это место. Первого настоящего метафизика, которого знает история, Гераклита, уже древние называли «Темным», указывая этим на глубокомысленную непонятность его изречений. Даже смысл, связываемый нами в настоящее время
с названием метафизики, обязан своим возникновением недоразумению.
В порядке аристотелевских учебников она следовала «после физики»
(μετά τά φυσιχά), неоплатоники же истолковали это чисто внешнее обозначение, как «то, что выходит за пределы природы», и эта интерпретация
удержалась по сегодняшний день.
Сами метафизики поддерживают это недоразумение тем, что многие
из них не без известного пренебрежения взирают на работу эмпириче-
ских и практических дисциплин, при этом у большинства метафизиков
это пренебрежение еще связывается с глубоким презрением к осталь-
ным метафизическим системам. Древний Гераклит служит и в этом отношении образцом. В одном из своих изречений, относящемся, вероятно, к современным ему философам, он называет их «людьми, которые
не умеют ни слышать, ни говорить», и весьма недвусмысленно присовокупляет, что рассудок и большие знания — вещи обоюдоострые, как
это-де можно видеть на Пифагоре и Ксенофане. С тех пор с его легкой
руки каждый из метафизиков объявлял свою собственную систему един-
ственно истинной. Что причина этого явления кроется не в личном само-
мнении, а в своеобразии самой метафизики, было в свое время весьма
верно отмечено Кантом, когда он претендовал на подобную же непогрешимость своей критической философии. Если, говорил он, наша фило-
софия выступает как философия, подобной которой еще не было, то она
поступает так, «как поступают, будут поступать и должны поступать все
философы, вырабатывающие философию по собственному плану».
117
ВИЛЬГЕЛЬМ ВУНДТ
Этих двух издревле ей присущих свойств — неясности и претензии каждой системы на исключительную обязательность — было бы, пожалуй, достаточно, чтобы дискредитировать метафизику в общественном мнении
как ученого, так и неученого мира, тем более, что сюда привходит еще
и третье свойство, а именно: что она, согласно всеобщему признанию,
наука совершенно бесполезная. Можно добиться в свете степеней известных, ничего не зная о метафизике, можно даже очень много важного сделать в отдельных областях, посвященных познанию природы или духовной жизни, ни разу не обратившись к ней. Нет ни одной, даже отдаленной
естественнонаучной проблемы, решение которой не могло бы в будущем
приобрести практической ценности. Филология и история, раскрывая
духовные сокровища прошлого, тем самым косвенно способствуют развитию нравственности. Даже другие части философии, как, например,
логика, эстетика, этика, могут в качестве общих духовных средств образования служить рычагами жизни. О метафизике же ничего подобного сказать нельзя. Поэтому с точки зрения пользы с ней, как с отчасти лишней,
отчасти отсталой псевдонаукой, боролись, начиная с великого утилита-
риста Фрэнзиса Бэкона вплоть до позитивизма XIX века.
Правда, метафизики склонны все эти недостатки вменять себе в заслугу,
считать их достоинствами. Если их упрекают за их беспрерывные споры,
то они, ссылаясь на Гегеля, отвечают, что именно то и служит показателем высшей формы знания, что всякая система содержит в себе предыдущие в качестве своих упраздненных моментов. Если указывают им на бесплодность их стремлений, то они, опираясь на Шопенгауэра, возражают,
что в том и состоит благородство гения, чтобы производить бесполезное.
Однако подобные изречения совершенно не могут импонировать исследователю, уверенно работающему в своей резко отграниченной специальной области. Упраздненные моменты всюду существуют, но он предпочитает называть их просто ошибками и полагает, что лишь то имеет
истинную ценность, что долго не оказывается ошибочным. Бесполезное
он оставляет там, где оно служит украшению жизни, а для этого искусство,
по его мнению, более пригодно, чем какая бы то ни было философия.
Спрашивается теперь: что произошло бы, если б мы, после того как
мир так долго и с таким сомнительным успехом — хочется сказать: так
несомненно неудачно — трудился над метафизикой, решились поставить
крест над ней и надо всем, что похоже на нее, но прикрывается другим
именем? Из внимания к роли, которую она играла в культуре прошлых
времен, ей можно было бы, правда, отвести почетную могилу в трудах
по истории философии. Но разве все задачи, которые наука еще может
себе ставить, не поставлены себе, с одной стороны, естествознанием,
включая математику, а с другой — историческими дисциплинами, к кото-
118
МЕТАФИЗИКА
рым присоединяется еще и психология? Я не ошибусь, если скажу, что эти
мысли сильно распространены в широких кругах научного мира — частью
открыто, частью скрыто. Люди, которым присуща склонность к философским обобщениям, идут еще дальше. Они говорят: в настоящее время
решать «мировые загадки» должна не метафизика, которая есть не что
иное, как скрытая мифология, а естественная наука. С другой стороны,
выдвигается утверждение, что истинная философия — это история, ибо
ее объект — человек вместе со своими творениями — есть единственно
ценная проблема философии. Партикулярный позитивизм (я позволяю
себе охватить этим названием все подобные убеждения) также, стало
быть, переливается самыми различными цветами, отражение которых
вытекает из понятного человечного мотива считать важнейшими те вещи,
которыми занимаешься сам.
Успокоение на том или ином взгляде не может, однако, заглушить чело-
веческого стремления обозреть весь мир, раскинувшийся за изгородью
собственной области. Благодаря этому разыгрывается удивительное зрелище: в тот момент, когда старая метафизика якобы погребена, неожидан-
но возникает новая, которая, правда, не желает считаться метафизикой,
однако так очевидно отличается всеми признаками, присущими метафизике всех времен, что волей или неволей ей приходится примириться
с причислением ее к метафизике.
Историки новейшей философии уже заняты перенесением только что
возникших систем в великий мавзолей бывшей метафизики и снабжением
их теми ярлычками, по которым будущие поколения сумеют их отыскать.
При этом в высшей степени любопытна одна особенность новейшей
метафизики: за небольшими исключениями она строится не «философами», т. е. лицами, философствование которых вытекает из их профессии,
а возникает среди позитивных наук, в среде физиков и химиков, зоологов
и физиологов, юристов, политико-экономов, теологов и историков. Одна
только филология не соблазнилась до сих пор песнями сирены, напе-
ваемыми умозрением, отличаясь этим от своего собственного прошлого
в эпоху Канта и Шеллинга. Но одно из наиболее характерных явлений
настоящего времени — это то, что из всех указанных областей преимуще-
ственно пред другими занята концепцией метафизических идей наиболее
точная и позитивная — область естествознания.
Можно быть какого угодно мнения об этом явлении, во всяком случае,
оно говорит не в пользу мнения, усматривающего в метафизике лишь
науку прошлых времен. Вместе с тем оно выдвигает пред нами вопрос
о том, в чем источник умозрительного инстинкта, который, как только,
казалось, исчез из философии, тем сильнее начал шевелиться в науке
позитивной… Вникнув в то, к чему всегда стремилась метафизика, мы
119
ВИЛЬГЕЛЬМ ВУНДТ
сможем, не задумываясь, сказать: это инстинкт человеческого разума,
который не может удовлетвориться познанием отдельного, а в рамках
ограниченной сферы, к которой это отдельное принадлежит, приводит
его в связь с другим отдельным и стремится к выработке такого мировоззрения, в котором были бы объединены в одно целое разрозненные или
слабо связанные обрывки нашего знания. Это, конечно, потребность,
которая не у всех людей и не во всякое время одинаково сильна, но она
так же, как и религиозная и нравственная потребности, никогда не исчезнет. Можно сомневаться в том, достигнет ли когда-нибудь своей цели этот
инстинкт умозрения; больше того, можно допустить, что эта цель так же,
как и нравственный идеал, может только соответствовать наличному
состоянию культуры и духовной жизни. Но именно ввиду того, что цель
инстинкта умозрения отодвигается все дальше, чем ближе, казалось, к ней
подошли, позволено не без основания сомневаться в том, что он когда-нибудь совершенно исчезнет.
Этим, однако, не вполне точно определено содержание метафизики,
ибо не все попытки образования мировоззрения, вытекающие из этой
потребности в единстве, мы называем метафизикой. В противном случае
пришлось бы считать метафизикой все религиозные мировоззрения или
поэтические образы мира, в которых душа и фантазия ищут себе удовлетворения. Но, хотя в действительности в этом случае понятия и вещи
часто покрывают друг друга, мы все же ограничим собственное поня-
тие метафизики тем, что причислим к ней лишь те попытки образования единого мировоззрения, которые вытекают из потребности научного
познания и поэтому стремятся главным образом удовлетворить именно
ее. Только ограничивая, таким образом, понятие метафизики, мы вправе причислить ее к науке как попытку дать выражение тому, что волнует
современную ей науку. Итак, определение метафизики может быть сведено к следующему предложению: метафизика — это попытка, предпринятая
на почве всей совокупности научного сознания какой-нибудь эпохи или на почве
наиболее выдающихся сторон содержания его, образовать мировоззрение, объединяющее составные части специального знания. Этим определением уже ска-
зано, что метафизика не может быть ни неизменной, ни развивающейся в одном направлении системой. Наоборот, она не только участвует
в сложных судьбах научного мышления, но в ней также отражаются различные направления этого мышления, а на ее истории всегда запечатлевается преобладающее влияние тех или других определенных областей знания, служащих центром всеобщего интереса. Поэтому какая-нибудь эпоха
обыкновенно порождает не одну метафизическую систему, а несколько,
и в антагонизме подобных одновременных систем сказывается так же,
как и в преобладающем влиянии определенных положительных облас-
120
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]