Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Ф.М. Достоевский и О.Ф. Миллер история взаимоотношений. Монография
.pdf
101
по-своему непредсказуем. В то же время он вписывается в
тот или иной эволюционирующий ряд: персонажи ранних
произведений в каждом последующем романе писателя вырастают в более сложный психологический тип. Миллер, на-
пример, отметил, что «Грушенька – это несколько иного покроя Настасья Филипповна (как Катя – особого покроя Аглая)» [3; С. 268]; в Раскольникове он увидел черты героя «Записок из подполья», в Иване Карамазове – Раскольникова, в
Алѐше Карамазове – Мышкина и т.д.
Развивая собственную типологическую характеристику
героев Достоевского, Миллер не принял концепцию развития
русской литературы Ап. Григорьева как историю выражения
в ней национальных типов: «хищного» (интеллигентного) и
«смирного» (народного)
203
.
Остановился Миллер и на определении главного своего
оппонента Н.А. Добролюбова «забитые люди»
204
, переос-
мыслив его содержание. В своѐ время критик-демократ отме-
тил, что люди, у которых оскорблено человеческое достоинство, представлены у Достоевского в двух главных ти-
пах: кротком (забитом, покорном) и ожесточѐнном (отчаяв-
шемся). В целом он отнѐс «униженных и оскорблѐнных» героев Достоевского к числу «забитых людей», отметив в них
отречение от собственной воли, от собственной личности.
По мнению же Миллера, Н.А. Добролюбов впадает в
«односторонность» в трактовке «забитых людей». «Нам приходится окончательно признать верным <…> сужденье Бе-
203
См. об этом: Григорьев А.А. Сочинения: в 2 т / А.А. Григорьев. – М.:
Худ. литература, 1990. Т. 2: Взгляд на русскую литературу со смерти Пушкина. С. 48-124; И.С. Тургенев и его деятельность. По поводу романа «Дворянское гнездо». Статья третья. Статья четвертая и последняя. С. 125-211;
Граф Л. Толстой и его сочинения. Статья вторая. Литературная деятель-
ность графа Л. Толстого. С. 344-374.
204
Добролюбов Н.А. Забитые люди / Н.А. Добролюбов // Собрание сочине-
ний: в 9 т. – М., Л.: Худ. литература, 1963. Т. 7. С. 225-275.
102
линского, не дождавшегося ни ―Неточки‖, ни ―Униженных и
оскорблѐнных‖, но как бы заранее угадавшего смысл и буду-
щих произведений Достоевского» [3; С. 122]:«… Достоев-
ский ―вовсе не хотел изобразить людей, у которых ум и способности придавлены, приплюснуты жизнью‖ (курсив Мил-
лера. – К.О.). И в них действительно не забито то, что симпатически связывает человека с человеком» [3; С. 122-123].
Миллер уточняет: не «забитыми» являются, например
Нелли и Неточка, «а преждевременно развившимися до
крайних пределов», способными к самопожертвованной
любви и страстной ненависти, «не поддающимися жизни»
способными сопротивляться [3; С. 347].
Для критика «забитые люди», «униженные и оскорб-
лѐнные», «несчастные» – это определения-синонимы. «Во-
прос о ―забитых людях‖, об ―униженных и оскорблѐнных‖,
вопрос о преступниках (курсив Миллера. – К.О.), как говорят
в Европе, вопрос о несчастных (курсив Миллера. – К.О.), как
говорит русский народ, ставился у Достоевского несравненно
шире и глубже» [3; С. 152].
Миллер увидел у Достоевского новое отношение к «ма-
ленькому человеку», отчѐтливо проявившееся уже в «Бедных
людях», – стремление восстановить, защитить «маленького
человека». По мнению профессора, первый роман писателя
вобрал в себя опыт предшествующих поколений «натураль-
ной школы» и одновременно внѐс в него новые черты: «У
Ф.М. Достоевского нельзя не признать значительного шага
вперед… Гуманное отношение к бедным, забитым людям тут
проведено гораздо далее, чем у Гоголя» [3; С. 119]. Критик
подчѐркивает, Достоевский стремится в «маленьком челове-
ке» найти «большого Человека», который способен благо-
родно действовать, благородно мыслить и чувствовать, не-
смотря на свою нищету и социальную приниженность.
103
Миллер вписывает произведение писателя в литературный контекст: «Герой Гоголя… весь ушѐл в себя, в продолжительные заботы о том, для него значительном комфорте,
какой он доставляет себе новой шинелью… Всѐ то, что пред-
принимает Акакий Акакиевич для доставления себе новой
шинели – своего рода нравственный подвиг, но подвиг, кото-
рый ведѐт к его личному удовольствию и удобству <…>.
Между тем, Макар Алексеевич знает по себе, что есть у бед-
ного человека и другая потребность – откладывать из последнего не для себя, а для других» [3; С. 120-121]. Он живѐт
«вдвойне», «в ширь», подчѐркивает Миллер. «Он имеет право сказать про себя ―я всегда делал так, как будто бы меня на
свете не было‖…» [3; С. 121].
В отличие от своих современников Миллер смог увидеть в «забитых людях» Достоевского сложные, противоречивые натуры, в которых проявляется щедрость при вели-
чайших лишениях, стремление к братству и в то же время к
«уединению», смирение перед страданием и одновременно
проявление чувства собственного достоинства.
Исследуя творчество писателя, Миллер понял, что нет
людей идеальных и абсолютно преступных, есть те, которые
совершают Зло и понимают это, и те, которые под влиянием
«двух-трѐх идей» находятся в плену «бесовщины» и «карамазовщины». В представлении Миллера, и те, и другие достойны
любви, понимания, сострадания.
Перспектива духовного возрождения даже самого
«падшего» человека привлекала профессора в творчестве
Достоевского. Надежду на восстановление любой личности
художник видел в том, что для неѐ всегда открыт путь «к не-
посредственному сознанию» и «великой радости», что в ней
нельзя окончательно растоптать совесть и любовь, так же ор-
104
ганично присущие человеческой природе, как и противобор-
ствующие им свойства.
«Несчастные», или «забитые люди», в представлении Мил-
лера, это люди «чистые сердцем», в основном несправедливо
униженные и попранные жизнью, простодушно верующие,
живущие по христианским заповедям, не путающие зло с
добром, верующие в целесообразность мироустройства, в
спасительный Божий промысел и всепобеждающую силу
христианской любви. Они безответные страдальцы, инстинктивные проповедники добра. К их числу критик, развивая типологическую характеристику героев Достоевского, отнѐс
Макара Девушкина, Вареньку Доброселову, отца студента
Покровского, Соню Мармеладову, Пульхерию Раскольнико-
ву.
«Правда, – рассуждает Миллер, – некоторые ―забитые
люди‖ Достоевского, подобно гоголевскому Акакию Акакие-
вичу, действительно, загнаны в сами себя (курсив Миллера. –
К.О.) и таким образом окончательно оказываются жертвами
своего положения» [3; С. 123]. Таким человеком профессор
считал, например, Прохарчина, которого «одна ошеломляющая мысль о том, что он может быть выгнан из службы, до-
водит до пьянства» [3; С. 123].
Миллер одним из первых высказал мнение, что герои
Достоевского, подобные Прохарчину, Васе Шумкову, относятся к «ряду людей», которым недостает «свободного обла-
дания своею личностью» [3; С. 125]. Они «находятся под
влиянием подначального страха даже тогда, когда бояться
решительно нечего, потому что начальники их – люди добрые» [3; С. 125]. Миллер считает: «избыток нравственной
мнительности, а вовсе не начальнический гнѐт» [3; С. 125]
доводит, например, Васю Шумкова до помешательства.
105
«Тяжѐлая обстановка, доводящая до нервного расстройства, тот ряд самых неблагоприятных условий с детства, ко-
торый мешает здоровому развитию человека» [3; С. 126], доводит некоторых героев Достоевского до протеста, «но не против
каких-нибудь там канцелярских прижимок, а против всего
того, с чем соединяется и что ведѐт за собой беднота в чело-
веческом мире» [3; С. 126].
Профессор понял, что Достоевский обнаружил в «тайниках души» человека способность переживать чувство вины
не только под влиянием стеснѐнных жизненных обстоятельств, но и от внезапного счастья, везения. У чувствительных и мнительных натур это чувство переходит в сознание
преступности. Утописты-мечтатели ранних произведений
писателя (Вася Шумков, Ползунков), в представлении Миллера, своеобразные бунтари, грех которых в «уединении» от
мира, поэтому их участь печальна.
Идеей всеобщего братства, мечтой о новых людях и новой жизни одержим и мечтатель «Белых ночей», которому
неведомы эгоистические побуждения, он переполнен стремлением устроить счастье Настеньки. По Миллеру, любовь и
спасает его от «греха» мечтательства, делая его жизнь не
бесполезной.
Миллер подчѐркивает мысль Достоевского, отчѐтливо
выразившуюся в раннем его творчестве: каждодневное ос-
корбление личного достоинства – это страшное унижение для
человека. Пренебрежение к его личности порождает чувство
ничтожности, ущемлѐнности. Он разъясняет: униженность
может породить в душе «маленького человека» мстительный
порыв злобы. И тогда внешне мирный, незлобивый «маленький» герой может превратиться в тирана и деспота.
Так, например, в прошлом униженный, вполне осознающий свою неполноценность Фома Опискин перерастает в
106
мучителя и тирана, движимого потребностью самоутверждения за счѐт подавления других людей. «Личность Фомы Фо-
мича представляет замечательный, психологически вполне
выясненный, переход из положения человека оскорблѐнного
– в положение человека оскорбляющего…» [3; С. 129]. Но и в
этом герое Миллер увидел «симпатическую струнку», что да-
ѐт ему «возможность подняться нравственно» [3; С. 129]:
«Фома Фомич вдруг отказывается от мести, он великодушно
содействует браку (полковника и гувернантки)… таким образом из маленького тирана… неожиданно превращается в бла-
годетеля» [3; С. 130].
Разбираясь в сложности характеров, изображѐнных писателем, Миллер проницательно замечает: «Достоевский любил и умел выставлять не вполне забитыми самых маленьких,
самых даже несчастных людей, хотя ему приходилось подчас
с болью в сердце выставлять их и вполне опустившимися» [3;
С. 344]. По мнению критика, уже в первых своих произведе-
ниях он предчувствовал опасность перерождения «бедного»
человека в «добровольного палача» – человека, совершенно
лишѐнного сердца.
Следует подчеркнуть, что Миллер одним из первых обратил внимание на то, как философски осмыслил Достоевский психологию «добровольного палачества» в «Записках из
Мѐртвого дома». «‖Свойства палача в зародыше находятся
почти в каждом современном человеке…‖ – цитирует писателя профессор. – А ―добровольный палач (прибавляет к этому Достоевский) во всех смыслах ниже подневольного‖» [3;
С. 147]. «Свойства палача находятся в несомненной связи с
исповеданием веры кн. Валковского. Демократизация этого
исповедания, усвоение себе всеми учения ―я хочу-я могу‖,
должно приводить и к усвоению себе каждым способностей
―палача‖» [3; С. 147]. Всесильное торжество Зла представле-
107
но в романе князем Валковским, у которого, по замечанию
Добролюбова, «душа совсем вынута»
205
. Миллер, хоть и от-
метил, что критика отозвалась о нѐм, как «о каком-то мелодраматическом злодее» [3; С. 131], всѐ-таки в поздних стать-
ях («Карамазовщина и иночество») уточняет: теоретик и
практик откровенного, цинического, хищнического эгоизма
есть литературный предшественник более сложных и художественно совершенных героев того же плана (Свидригайлов, Лужин, Лебядкин, Ламберт, Стебельков, Ставрогин,
Смердяков, Ракитин и др.).
«Вскоре после ―Записок из Мѐртвого дома‖ намѐком на
этот тип «добровольного палача явился у Достоевского герой
―Записок из подполья‖» [3; C. 147], правда, как прозорливо
замечает профессор, «дело тут ещѐ только в первой стадии»
[3; С. 147], потому что и в нѐм Миллер увидел «симпатическую сторону природы» [3; С. 148]. Герой подполья, по Мил-
леру, не окончательно потерянный человек: в нѐм бунтует
душа против законов арифметики. «Вот этот-то протест души
с еѐ прирождѐнным идеализмом не даѐт ему успокоиться на
―борьбе за существование‖ с кроющимися в еѐ применении к
делу всеобщими инстинктами ―палача‖» [3; С. 149].
Миллер сравнивает героя «Записок из подполья» с Раскольниковым: в обоих случаях представлен «мыслящий бед-
няк», однако в «Преступлении и наказании» – это более развитая личность, «своего рода мономан» [3; С. 166]. «Углу-
бившись в себя, герой ―подполья‖ ни до какой особенной
деятельности не дошѐл» [3; С. 155], в то время как Раскольников не только создал «своѐ учение о ―толпе‖ и о ―новом
слове‖» [3; С. 160], но и осуществил «смелое дело».
205
Добролюбов Н.А. Собрание сочинений: в 9 т. Т.7 / Н.А. Добролюбов. –
М.; Л., 1963. С. 235.
108
С образом Раскольникова Миллер связывает рождение
нового типа в произведениях писателя – героя-идеолога, то
есть человека «двух-трѐх идей» (Терентьев, Кириллов, Вер-
силов, Иван Карамазов и др.), главная проблема которых, по
Миллеру, разлад между убеждениями и запросами сердца.
«Да, Раскольников – одна из тех натур, которых любит
Достоевский, – одна из натур, исполненных участия к чужому горю (курсив Миллера. – К.О.)», – подчѐркивает про-
фессор и дополняет, что это один из трагических героев произведений писателя. Трагедия Раскольникова в том, что он,
согласно своей теории, хочет действовать по принципу «всѐ
дозволено», но в то же время в нѐм живѐт огонь жертвенной
любви к людям. «… Теория подкупила его, подкупила не
только его ум, но и его сердце, именно сердце (курсив Миллера. – К.О.). Эта теория заиграла на симпатических струнах
его души» [3; С. 162]. Рассудочная логика вступает в борьбу
с непосредственным чувством: переступить через кровь по
совести означает исключить «сердце» из собственного «я».
Миллер справедливо заметил, что в романе «Преступление и наказание» Достоевский опровергает бесчеловечную,
антихристианскую теорию и тем самым доказывает, что ис-
торией движет не воля «сильных» людей, а духовное совершенство, что люди должны жить, следуя не «иллюзиям ума»,
а велению сердца.
К числу «униженных и оскорблѐнных» Миллер отнѐс и
Подростка. «Достоевский со своею обычной психологической глубиной выставил перед нами особый, нередко также
встречающийся в жизни вид ―униженности‖ и ―оскорблѐнности‖. Он унижен и оскорблѐн самым фактом своего рожде-
ния.. » [3; С. 208]. «Подросток… принадлежит у автора к тем,
которые более других уходят в свое я (курсив Миллера. –
К.О.), но и он… не утопает бесследно в нѐм. Самая эта, по-
109
стоянно в нѐм сказывающаяся, жажда отца (курсив Миллера. – К.О.), есть вместе с тем и жажда нравственной опоры,
жажда идеала (курсив Миллера. – К.О.)» [3; С. 209].
Этот герой Достоевского, по мнению критика, во мно-
гом напоминает Раскольникова «с его гуманной, глубоко
симпатической стороны. Подросток болеет душой, так мало
встречая вокруг себя того, что называет вслед за Макаром
Ивановичем ―благообразием‖. Зато с каким жаром говорит он
доктору об этом Макаре Ивановиче… что всем бы следовало
у него поучиться, потому что ―у него есть твѐрдое в жиз-
ни…‖» [3; С. 209]. Чуткое сердце заставило его не озлобить-
ся, а углубиться в самого себя, поискать и за собой вины.
«Таково действие высшей человеческой любви, воплощением
которой является тут этот ―униженный и оскорблѐнный‖ Макар Иванович. Он в своѐм роде стоит Сони (в ―Преступлении
и наказании‖» [3; С. 210], являясь «представителем нравст-
венных устоев. Он из народа, и в этом вся разгадка… У наро-
да, несмотря на его темноту, есть нечто ―твѐрдое в жизни‖…»
– «чуткость совести», жертвенная любовь к ближнему [3; С.
209].
Во многих своих суждениях Миллер выглядит оригинальным и смелым критиком, сравнивая, например, разных,
на первый взгляд, героев: «Смердяков – это тот же ―подрос-
ток‖, но только гораздо более озлобленный несравненно
большею оскорбительностью своего происхождения и поло-
жения. Этот сын-лакей своего отца даже и не жаждет кого-
либо полюбить, как жаждет ―подросток‖ при всей своей оз-
лобленности» [3; С. 258], – развивает Миллер мысль о том,
что «добровольным палачом» человек делается.
К числу «добровольных палачей» относит профессор и
героев, одержимых «бесовщиной», например, сына Степана
Трофимовича Верховенского, Петра: «вполне… оскотинив-
110
шийся человек, распложающий ―добровольных палачей‖; он
окончательно ―перешагнул‖», в отличие от Раскольникова, у
которого всѐ-таки сохранились «симпатические струны» души [3; С. 190]. В Петре Степановиче «сердце умерло; в нѐм
один холодный рассудок, состоящий на службе у всепожи-
рающего властолюбия; жертва же адской службы – подрастающее поколение» [3; С. 197].
Миллер замечает, что Достоевский с глубокой грустью
осознаѐт это человеческое падение. «Тут ведь перед его ду-
шевным взором те же ―униженные и оскорблѐнные‖ – люди,
над которыми совершается величайшее из насилий. Они обращаются с юных лет в безгласное орудие чужих целей, из
них вербуются те палачи-добровольцы, к которым прямо
применяется выражение ―добровольно – наступя на горло‖.
Им говорят: ―ступай – заколи или выстрели‖; и они идут и
исполняют, потому что, отказавшись положить другого на
плаху, они сами на неѐ попадают, да ещѐ и с клеймом так на-
зываемого ―подлеца‖, которое, уверяют их, перейдет в потом-
ство» [3; С. 198]. К числу подобных ―несчастных‖ Миллер отно-
сит Эркеля, 18-летнего гимназиста, студентку «с добрейшим
сердцем» и других «беснующихся» и «бесенят».
Им, по мнению критика, противопоставлены ―идиот‖,
―монашек‖ Алѐша. «Эти люди с разумом сердца (курсив
Миллера. – К.О.) нужны, особенно нужны для подрастающе-
го поколения. Только они и спасут его от тех героических
экспериментов над ним бессердечной, материалистической,
отрицательной рассудочности…» [3; С. 336].
Такие сознательные проповедники христианских принципов, достигшие полного духовного и нравственного со-
вершенства, полагает Миллер, и есть положительно-
прекрасные люди будущего. Мышкин и Алѐша, по его мнению, обделены житейским разумом, но обладают особым ти-
пом ума – «сердечным», который позволяет им понять губи-
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]