Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Трансгрессия как способ формирования человеческой активности
.pdf
ски все первобытные племена делятся на две половины (фратрии),
между которыми устанавливаются достаточно напряженные отношения. Противоречия, существующие между ними, создают условия для возникновения и существования человеческой активности и
сознания. Постоянное присутствие рядом чужаков, живущих иначе,
приводит к разрушению привычных стереотипов поведения, уничтожает абсолютность их власти, заставляет подниматься над ситуацией. Присутствие чужаков гасит в человеке автоматизм его животной природы, подавляя ее. Ситуация сосуществования и взаимодействия друг с другом двух коллективов, живущих по совершенно
отличным друг от друга законам, постоянно выталкивает их за свои
границы, производит в них надситуативную активность, расширяющую их сознание и дающую возможность решать широкий спектр
задач.
Как ни парадоксально, но наличие постоянной внутренней
борьбы между различными группировками, повышает силу и преобразовательную активность того или иного народа. Например,
наиболее высокую активность Рим проявлял в эпоху борьбы между
патрициями и плебеями. Когда же эти социальные слои слились в
монолитное целое, активность римского народа резко снизилась. То
же самое мы наблюдаем и в Древней Греции. До тех пор пока в греческих полисах существовал баланс и происходила борьба между
аристократией и народом, полис проявлял значительную активность. Как только этот баланс нарушался, а границы между классами начинали размываться, активность полиса существенно снижалась. В России борьба между боярством и дворянством привела к
значительным достижениям в сфере завоевания новых земель и
культурного развития, а борьба между буржуазией и пролетариатом
создало новое государство, запустившее первый в мире космический аппарат.
Создав бинарную оппозицию «мы – они», человечество, по су-
ществу, создало вечный двигатель своего развития и прогресса. Существование рядом чужаков необходимо для сохранения тех условий, в которых возможно возникновение и функционирование человеческой активности и человеческого сознания. Чужаки своим поведением постоянно расшатывают наши стереотипные структуры,
выталкивают нас за рамки самих себя. Такого рода отношения можно назвать отношениями диалога. В основе сознания и лежат отношения диалога, отношения «меня» и «другого» (того, кто не похож
71
на меня и даже противоположен мне). Сознание диалогично по природе. Таким образом, условием возникновения человеческой активности является наличие противоречий между «мы» и «они», между
«мной» и «другим». Обострение данного противоречия и приводит
к повышению уровня человеческой активности. Исчезновение же
подобного противоречия может привести к исчезновению как человека, так и человеческой активности. Такого рода попытки довольно
часто препринимались в человеческом сообществе. Вспомним фашизм, с его стремлением уничтожить «других» («другого»), тем самым сняв данное противоречие. Точно также сейчас делаются попытки создать единое человечество, убрать все языковые и культурные различия (космополитизм). Все эти попытки являются проявлением животных начал в человеке. Диалог предполагает именно
наличие двух непохожих людей (групп). Если же «мы» становимся
как «они», диалог исчезает, противоречие, генерирующее человеческую активность, сознание и культуру пропадает.
На наш взгляд, именно эта закономерность объясняет суще-
ствование во всех культурах правила экзогамии. Существование такой культурной нормы, как экзогамия призвано разрушать установившееся равновесие в человеческих отношениях, выводить их из
автоматизма восприятия. В самом деле, гораздо удобнее брать себе
брачного партнера из своей родовой группы, ведь с ним гораздо
проще установить взаимопонимание. При этом какие-либо конфликты сводятся к минимуму, т. к. это «свой», и все родственники
видят в нём «своего». Инцест гораздо более привлекателен и естественен для человека, с точки зрения его биологической природы.
Совсем другая ситуация возникает тогда, когда в род приходит
«чужак». Он имеет совсем другие стереотипы поведения и общения,
которые могут вызывать недовольство родственников. Классическим в этом отношении является конфликт тещи и зятя, свекрови и
невестки. Однако именно благодаря наличию таких конфликтов (такого напряжения) активность членов родовой группы значительно
повышается. Возникающие проблемы заставляют постоянно подниматься над ситуацией, выходить за привычные рамки, осуществлять надситуативную активность. Именно благодаря экзогамии становится возможным возникновение человеческой любви между полами, носящей во многом антиинстинктивный, антибиологический
характер. История Ромео и Джульетты является целиком человеческой историей, воспроизводящей во многом ту исходную ситуацию
72
конфликта между отличными друг от друга родами, в которой и
происходит рождение подлинно человеческой любви.
Другим распространенным обычаем во многих культурах явля-
ется обычай гостеприимства. Обычай гостеприимства заставляет
хозяев принимать чужаков, поведение которых во многом расшатывает их стереотипы, нарушает установившееся равновесие со средой. У древних народов гостю, как чужаку, приписываются божественные свойства. Само слово «гость», например, в славянских
языках связывается с чем-то божественным. Например, в именах
некоторых богов присутствует данное слово (радогост и т.д.). Во
многих первобытных и древних культурах существовал обычай отдавать гостю женщин на ночь. Например, в Вавилоне каждая женщина хотя бы раз в жизни должна была отдаться чужеземцу в храме. Не отсюда ли идет обычай первой брачной ночи? Чужак, с одной стороны, вызывает страх, мистических ужас, с другой – интерес
и божественный трепет. Таким образом, для существования и развития человеческой активности, необходимо наличие напряжения
(противоречия) между «мы» и «они», между «я» и «другой».
Чужаки во многих культурах олицетворяют силы зла, и это
вполне объяснимо [23; 69; 123]. Ведь присутствие чужого разрушает целостность человека, приносит ему дискомфорт, обостряет его
противоречия со средой. Действительно, чтобы впустить «другого»,
человек в чём-то должен разрушить себя, должен найти в своей
слаженной организации место для него. Найти такое место можно
лишь путем ломки, преобразования себя. Для того чтобы впустить в
себя чужака, человек должен принести в жертву свое здоровье, хотя
бы на время. Он должен нарушить целостность функционирования
своей отлаженной стереотипной биологической машины. Вполне
понятно в связи с этим, почему всякое заболевание в архаических
культурах связывалось со злым колдовством, идущим от чужаков.
Поскольку во многих архаичных племенах принято в случае болезни или смерти соплеменника воевать со своими соседями, постольку считалось, что именно они виновны в произошедшем.
Страх перед чужаками, культивируемый культурой, постоянно
подавляет проявление животных стереотипных реакций людей. Архаический человек всегда находится в состоянии готовности отразить любые вредные воздействия со стороны чужаков, и в связи с
этим он постоянно отдает себе отчет во всех своих действиях. Он
постоянно чувствует враждебное присутствие «другого», который
73
за любое проявление животного начала, может покарать смертью.
Архаический человек постоянно следит за своими волосами и прической, чтобы не дать возможность чужаку завладеть хоть одним
волосом. Он не открывает рот или старательно прикрывает его, когда нужно это сделать, чтобы не дать чужаку похитить свою душу.
Он не плюется, ведь через слюну чужак может наслать порчу. Мы
видим, таким образом, что многие табу в основе своей имели страх
перед чужаками, могущими покарать за любую неосторожную естественную реакцию организма, за любое сужение сознания. В глазах
чужаков следует выглядеть людьми, иначе можно умереть. Даже
современная культура, во многом потерявшая уже духовную
направленность, заставляет людей гасить свои животные импульсы
в присутствии чужаков и стремиться всеми силами выглядеть идеальными людьми. Культура требует постоянного акта жертвоприношения (отказа от своей животной природы) в присутствии других
людей. А что было бы, если бы чужаки исчезли, если бы все вдруг
стали своими?
Таким образом, в основе многих культурных механизмов, фор-
мирующих и поддерживающих хронотоп порождения человеческой
активности и сознания, лежит механизм обострения бинарной оппозиции «мы – они». Распространение многих универсальных табу в
человеческих сообществах объясняется страхом перед чужаками,
даже если, порой, эти чужаки предстают в образе злых духов.
Именно страх перед чужаками заставляет с помощью табу подавлять свои самые элементарные животные реакции. Ритуалы одаривания и гостеприимства, фактически, означают жертвоприношение
чужакам всего того, что связано с привязанностями животного, эгоистического характера. Такое жертвоприношение, очищая сознание
и душу человека, создает условие для его неуязвимости перед чужаками и любыми враждебными ему силами. Сакрализация власти,
страх перед ней является еще одним воспроизводством бинарной
оппозиции «мы-они». Правитель своим странным поведением постоянно заглушает эгоистические биологические реакции подданных, расширяет их сознание, заставляет их быть людьми. Но для
этого правитель должен сам жертвовать своими животными потребностями и привязанностями, чтобы сохранять свой социальный
статус и оставаться «другим» в глазах своих подданных. Такого рода «круговая порука» между «мы» и «они» постоянно выталкивает
74
людей за рамки самих себя, формирует некоторое исходное противоречие, постоянно двигающее их вперед.
Ярким примером того, как культура своими механизмами фор-
мирует хронотоп, порождающий человеческую активность и сознание, служит обряд инициации (посвящения). По своей сути процесс
инициации представляет собой временное погружение человека во
всеобщее, переживание и фиксация им перехода от единичного к
всеобщему. После прохождения обряда инициируемый все единичное начинает рассматривать через всеобщее, он сам становится всеобщим. В этом обряде участвуют все рассмотренные нами выше
культурные механизмы, воплощающие в себе чистую отрицательность природы: страх перед чужаками и чужим пространством, табуирование, жертвоприношение, изоляция, священные места и
предметы. Подавляя животные начала в человеке, эти механизмы
устанавливают четкую границу между природой (как силой единичностей, разрушающей человека, несущей ему гибель) и человеком (как воплощением всеобщего). Архаический человек делил
пространство, окружавшее его на «свое» (окультуренное) и чужое
(дикое, неокультуренное). Территория, находившаяся за пределами
окультуренного пространства поселения, считалась территорией
злых духов, территорией умерших предков. Она означала гибель
для человека, его разрушение. В силу этого она вызывала страх. Она
также отождествлялась и с чужаками, которые рассматривались как
злые колдуны и представители сил зла. Таким образом, архаическая
культура устанавливала четкую границу между миром природным и
миром человеческим, стремясь не допустить проникновения природных сил и животных потребностей на территорию поселения.
Таким делением пространства культура тем самым создавала свое
«другое», отталкиваясь от которого она могла существовать и развиваться. Это «другое» включает в себя всё, что не совпадает с
установлениями культуры (животные силы природы, чужаков и т.
д.) Обряд инициации, предполагавший пересечение этой границы,
по существу, символизировал переход из человеческой жизни в
смерть, означал жертвоприношение, выход за свои рамки и приобщение к всеобщему, которое в своей сути и есть этот постоянный
переход из одной формы в другую.
По существу, весь обряд инициации можно свести к процессу
умертвления и воскрешения, в ходе которого происходит преобразование тела и сознания посвящаемого, его духовное рождение. Об-
75
ряд инициации представляет собой культурный информационный
процесс и не осуществляется наподобие животной физиологической
реакции всегда предполагающей однозначный результат. Посвящаемый может как пройти обряд посвящения, так и не пройти его. У
него есть возможность выбора: подвергать ли себя суровым испытаниям или избежать их. В том случае если посвящаемый не мог
стоически перенести все те испытания, которым его подвергали, он
мог до самой смерти оставаться в низком социальном статусе ребенка, не имея никаких прав взрослого члена общины. Таким образом, подросток мог как осуществить, так и не осуществить свое духовное рождение. Возможность второго рождения обеспечивалась
формированием у человека способности преодолевать, тормозить
свои животные и стереотипные реакции и тем самым выходить за
рамки своих животных и ситуативных ограничений, выходить из
мира единичностей в мир всеобщего. От человека требовалось
стремление принести в жертву себя как животное существо, т. е. как
единичное, чтобы родиться как существо духовное, посвященное в
тайну движения мира как целого. Те, кто не смог преодолеть свою
животную природу, продолжали оставаться в статусе нечеловека.
Животная смерть, таким образом, приводит к духовной жизни, животная жизнь приводит к смерти духовной.
Преодоление животной природы, себя как единичного суще-
ства, отделенного от всеобщего, заключалось в том стоическом терпении, с которым посвящаемый должен был переносить порой нечеловеческие муки. В форме различного рода табу посвящаемого
подвергали на длительный срок многим существенным ограничениям. «Многочисленные правила поведения, которые предписывались
ему, сурово регламентировали его жизнь в этот период. Длительный
пост и частое лишение сна доводили посвящаемого иногда до полного истощения. Продолжительная изоляция в лесу среди реальных
и воображаемых ужасов ночи была не меньшим испытанием, чем
длительный пост» [3, с. 172]. Посвящаемых также подвергали физическим пыткам – избиению палками, вырыванию волос, обрезанию
крайней плоти, нанесении рубцов и надрезов на коже, прижиганию
огнем [24; 122].
В процессе инициации происходит разрушение привычного
установившегося (часто чисто биологического) равновесия ребенка
со средой. Он узнает о существовании чего-то сверхъестественного,
таинственного и непознаваемого. Фактически, двигаясь по направ-
76
лению к «другому» своей культуры и социальной группы, он
напрямую в этот момент переживает переход, характеризующий
всеобщее как таковое. Часто этот «другой» рассматривается как
представитель мира мертвых. В целом для мифологического сознания характерно отождествление мира мертвых с царством животных и в тоже время с чужаками (представителями других народов).
Таким образом, обряд посвящения представляет собой апогей для
человека отношений «я» и «другой», сверхинтенсивное переживание напряжения между «мной» и «другим», между привычным и
непривычным, между бытием и небытием. Инициируемый, таким
образом, переживает всеобщее, вносит его в себя. Отныне всеобщее
находится не только во вне, но и внутри посвящаемого. Отныне он
живет на границе между мирами и вынужден нести в себе данное
противоречие, которое постоянно вырывает его из успокоения, из
биологического равновесия со средой, т. к. есть «другое» и есть переход в это «другое», который он начинает теперь постоянно чувствовать в себе.
В процессе посвящения культура погружается в нечто противо-
положное себе, она дистанцируется от себя самой, превращая все
животное (в котором господствует единичное), доселе вытесняемое,
в некий знак. В момент посвящения ребенок на самом деле обретает
свободу от прежних социальных стереотипов, теперь он знает, что
кроме них есть и что-то иное. Он начинает относиться к этим стереотипам более осознанно и ответственно. Посвящаемые, находясь
в лесу, на территории мира мертвых, начинают и вести себя иначе,
они нарушают привычные социальные нормы поведения, на какойто момент они становятся тем «другим», которого боятся все члены
общины. В этом интенсивном диалоге с «другим», становясь этим
«другим», посвящаемые становятся носителями человеческой активности, становятся подлинными субъектами, поскольку теперь
это противоречие поселяется в них.
Физические испытания и боль символизируют процесс перехо-
да посвящаемого от культурного пространства к «дикому». Эти испытания воспроизводят те акты, посредством которых культура отрицает природу, устанавливая тем самым границу с ней. Перейдя
эту границу, на своем теле прочувствовав ее существование, посвящаемый уже не может забыть о ее существовании. Он четко осознает идею того, что между природным и культурным есть четкая граница и снятие этой границы грозит уничтожением человеческого
77
бытия. В виде рубцов, выбитых зубов и обрезанной плоти он носит
следы этой границы на своем теле до конца жизни. Пройдя границу,
посвящаемый попадает в природное бытие, свободное от культуры.
Однако это уже не то природное бытие, которое существовало до
возникновения культуры. Это природное бытие введенное культурой в определенные рамки и потому приобретшее совершенно особый характер. Можно сказать, что, будучи ограничено рамками
культуры, природное бытие предстает перед человеком в своем
наиболее живом и сущностном виде, поражая человека своим великолепием и божественностью.
Животные однозначные реакции теперь теряют свою однознач-
ность. Они теперь не подавляются, но начинают восприниматься
сквозь призму всеобщего, сквозь знание того перехода, который
прошел испытуемый. Зачастую обряд инициации в архаических
культурах предшествует браку. Подавленные до этого культурой
сексуальные силы подростков теперь освобождаются, природе,
находящейся под родительским запретом, дается теперь выход. Но
после произведенных обрядов этот выход уже есть нечто новое, не
существовавшее в исходной природе, знающей только единичное и
порабощенное им. Теперь единичный объект желания воспринимается подростком сквозь призму всеобщего, единичное теперь не в
силах вытеснить его.
Культура погружает посвящаемых в противоположное себе
природное бытие, давая возможность им более четко обнаружить
это бытие в себе и ограничить его. Она заставляет их нарушать
прежде установленные запреты, давая тем самым разрядку тем животным потребностям, которые она сама же и тормозит. Но эта разрядка носит теперь принципиально иной, не животный характер, т.
к. она ограничена рамками культуры и управляется ею. В конечном
счете, культура превращает однозначные и стереотипные животные
реакции в знаки и начинает играть с ними в строго определенном
ограниченном пространстве. Тем самым она задействует энергетический потенциал инстинктивных человеческих потребностей и в то
же время дистанцируется от самой себя. Посвящаемый одновременно реализует свои животные и инстинктивные реакции, и в тоже
время приносит их в жертву, признавая наличие границ установленных культурой для их проявления. Осуществление запрещенных
культурных действий происходит в то время, когда посвящаемый
считается умершим. Своим поведением он как бы демонстрирует
78
принадлежность этих реакций нечеловеческому, животному пространству, пространству умерших предков, в котором он оказывается после жертвоприношения.
Преодоление ограничений, наложенных культурой в целях удо-
влетворения биологических потребностей, Ж. Батай называет трансгрессией [16; 17; 18; 19]. В отличие от непосредственных животных
реакций, эти реакции носят уже принципиально другой характер.
Этот характер связан, прежде всего, с тем, что действие этих животных сил ограничено определенным пространством. Культура не в
силах заставить человека полностью отказаться от биологических
потребностей, но она тормозит их и ограничивает их действие определенным пространством. Человек не может обойтись без пищи, но
принужден культурой питаться лишь в определенных условиях, соблюдая необходимые ограничения. Человек не может отказаться от
мочеиспускания и дефекации, но делает это лишь в строго определенном пространстве. Точно также удовлетворение половой потребности под влиянием культуры происходит лишь в определенных ею рамках. Эти рамки являются довольно хрупкими и всякий
раз, осуществляя те или иные физиологические акты, человек может
ощутить: сколь хрупкими являются эти рамки. Чем более развитой
является культура, чем более жесткие ограничения накладывает она
на животную активность человека, тем выше бывает эффект производный от данных ограничений, тем выше возможный уровень человеческой активности.
Например, на начальных этапах развития человечества брак
был групповым. Культура запрещала сексуальное общение с представителями своего рода и со старшими представителями другого
рода. Однако в процессе развития культуры эти рамки все более и
более сжимались, вплоть до современного моногамного брака. Будучи ограниченными определенными рамками, биологические потребности человека способны принимать особо интенсивный характер. В этом отношении полигамный брак, также как и внебрачные
связи могут в гораздо большей степени способствовать сексуальной
апатии и половому бессилию, чем моногамный брак. Буйство животных сил, ограниченное культурой особым пространством, также
может обожествляться и восприниматься человеком более глубоко
и ярко, чем если бы он был животным. Подобное буйство жизни характеризует пространство праздника. Посредством потлача культура накладывает ограничение на потребление человеком произведен-
79
ных им продуктов, но тем самым она создает те рамки, в которых
буйство ограниченных этим запретом животных сил создает пространство совместного празднества, характеризующегося гораздо
большей интенсивностью и яркостью. Будучи ограниченной культурой, природа в гораздо большей степени являет человеку свою
сущность и те наслаждения, которые с нею связаны. Будучи отстраненным от природы, человек переживает ее с гораздо большей интенсивностью и глубиной, чем если бы он был растворен в ней.
Внося всеобщее в однозначные биологические отношения человека
со средой, культура преобразует эти отношения, заставляет человека гораздо глубже переживать их.
Дистанцируя человека от природы и его природных потребно-
стей, культура тем самым придает им и новое качество – их устойчивую ценность и значимость для человека. Характеризуя процесс
трансгрессии в области сексуальных отношений и объясняя формирование эротизма, Ж. Батай, в частности, говорит: «И наоборот, мне
представляется, что изначально объект запрета самим этим запретом был предназначен для вожделения: если запрет, по сути, имел
сексуальную природу, то вероятно, тем самым он подчеркивал сексуальную ценность своего объекта (или, скорее, его эротическую
ценность). Здесь-то и располагается то, что отделяет человека от
животного: именно граница, ставящая предел свободной сексуальной активности, придала новую ценность тому, что для животного
было всего лишь неодолимым импульсом, мимолетным и малоосмысленным» [18, с. 35].
В этой связи природное пространство, вызывающее страх и
трепет у первобытного дикаря, в тоже время сакрализуется и обожествляется. Это уже не та природная стихия, из которой выделился
человек. Это стихия, ограниченная культурой, и потому приобретшая более высокую интенсивность и статус. В этой связи пребывание посвящаемого в диком пространстве есть пребывание его в
обожествляемом (сакральном) «другом» данной культуры. Это есть
пребывание в теле божественного животного предка, обожествленного в силу того, что существует культура, своей силой нейтрализовавшая его всепоглощающее влияние, обнаружившая его границы и
тем самым раскрывшая и позволяющая человеку пережить его подлинную сущность. Переходя границу между культурой и ее «другим», посвящаемый обретает свободу как по отношению к культуре,
так и по отношению к природе. Он становится полноценной челове-
80
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]