Добавил:
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:

Трансгрессия как способ формирования человеческой активности

.pdf
Скачиваний:
0
Добавлен:
08.09.2026
Размер:
2 Мб
Скачать
☆
роет для потомства ячейку, цементирует ее слюной, откладывает яичко, после чего нападает и парализует кузнечика, которого при­носит в эту ячейку, для того чтобы вылупившаяся личинка могла питаться его живым мясом. После всех этих действий оса заделыва­ет вход в ямку так, что она становится совершенно незаметной на фоне окружающего покрова. С этой осой были проведены разные опыты. Они дали довольно интересные результаты. Оказалось, что если не давать осе закончить известную часть работы, – скажем, разрушать ее постройку, когда она ее еще не закончила или закон­чила только что, – тогда она проверяет ее и восстанавливает. Но ес­ли она опустила туда кузнечика, то больше она к постройке ячейки не возвращается. Если она теперь обнаружит, что вы разрушили эту ячейку (а от этого ее потомство может погибнуть), то она отклады­вает яичко и заделывает вход, хотя потомство и обречено на гибель.
«Возникает следующая ясная картина: всё поведение осы раз-
бивается на отдельные операции: построить ячейку, добыть кузне­чика, отложить яичко, заделать вход. Если вы вмешиваетесь в ходе текущей операции, то животное старается поправить сделанные ва­ми нарушения, оно не идет дальше. Если же вы не даете ему закон­чить эту операцию, то оно бросает начатое и перемещается на новое место. Но если оса эту операцию закончила и перешла к другой, а вы теперь производите нарушение в предыдущей части ее работы, то она обратно не возвращается, хотя и обнаруживает повреждение. У нее есть индивидуальное приспособление к обстоятельствам, но очень ограниченное, она схватывает не всю деятельность в целом, а только один его отрезок – от сих до сих. А уж если оса перешла дальше, то вернуться назад она не может, даже если и обнаруживает какое-то нарушение. Она может приспосабливаться, менять свое поведение, но только в пределах настоящей операции. Это очень характерная особенность инстинкта. Цельная с нашей точки зрения (и с биологической тоже) деятельность для животного разбивается на отдельные маленькие операции, и оно может индивидуально приспосабливаться к обстоятельствам только внутри этих отдель­ных операций. Вот разительный пример, показывающий, что даже у высших животных поведение ограничено отдельными отрезками, что они не схватывают поведение в целом» [38, с. 75–76].
Как отмечает П. Я. Гальперин, инстинкты представляют собой
не столько цепь определенных действий, сколько цепь отдельных маленьких операций, на которые это действие делится, и внутри ко-
91
торого животное может проявлять известную активность и подвиж­ность, несомненно, ориентируясь в конкретной ситуации. Таким об­разом, инстинкты – это такие сложные действия, в которых важна не столько стереотипность двигательных реакций, сколько разделе­ние на операции, пройдя которые, животное не возвращается к прежним, даже если разрушено что-то уже построенное им и это грозит сделать бессмысленным все действия. Животное выполняет все действие по отдельным операциям, будучи активным каждый раз только в отношении выполняемой операции [38, с. 77].
Итак, в контексте инстинкта мы также встречаем наличие ори-
ентировочной (психической) деятельности. Но чем более прими­тивно животное, чем более инстинктивно его поведение, тем уже диапазон этой ориентировочной деятельности. Чем более инстинк­тивным является деятельность животного, тем на более мелкие опе­рации она разбивается, внутри которых и осуществляется эта ори­ентировочная деятельность. Исходя из этого, можно говорить о том, что повышение уровня активности животного требует от него схва­тывания и ориентировки как в можно больших фрагментах осу­ществляемой им деятельности. Развитие ориентировочной деятель­ности создает условия для развития всей жизнедеятельности живот­ного, для преодоления этой жизнедеятельностью собственных гра­ниц. Что же мешает развитию ориентировочной (т.е. психической) деятельности животного?
По мнению П. Я Гальперина, основной особенностью инстинк-
тивного поведения является наличие специфической чувствитель­ности. Исследователи часто не могут точно определить инстинктив­ное поведение, т. к. в рамках этого поведения мы можем наблюдать огромное многообразие самых различных реакций, в том числе по­рой и не встречаемых у животного ранее. Однако, несмотря на это многообразие реакций, для инстинктивного поведения характерно наличие строго определенного конца, завершения. Поведение жи­вотного практически всегда предсказуемо, в силу того, что живот­ное направлено лишь к строго определенным раздражителям. Каким бы изобретательным оно не было в путях достижения этих стиму­лов, оно всегда стремится к ним и только к ним. Сами формы пове­дения могут быть разными: врожденными или приобретенными, но конец в инстинктивном поведении всегда предрешен. Животное неразрывно жестко и однозначно привязано к определенным свой­ствам внешней среды. Поэтому, несмотря на то, что потребность
92
может быть удовлетворена огромным множеством объектов и спо­собов, инстинктивное поведение животных всегда ограничено толь­ко теми из них, которые жестко и однозначно зафиксированы в пси­хике животного в инстанции, которую П. Я Гальперин называет специфической чувствительностью. Специфическая чувствитель­ность, вырезающая из мира определенную часть и привязывающая животное к этой части, лишает его всеобщего. У животного практи­чески нет выбора, оно является рабом предустановленных инстинк­том связей со средой. Что же мешает животному разрушить эти свя­зи?
П. Я. Гальперин объясняет эту особенность следующим обра-
зом. Всякое поведение начинается с наличия потребности. Потреб­ность – это состояние нужды в чем-либо. Однако это состояние нужды никогда не связано с каким-то одним объектом или свой­ством действительности. Животному необходимо еще найти тот объект, который обладает свойствами, позволяющими удовлетво­рять данную потребность. Потребность должна опредметиться. А. Н. Леонтьев определяет потребность как состояние нужды организ­ма в чём-либо, в то время как мотив является уже опредмеченной потребностью (т.е. мотив – это тот объект внешней среды, который удовлетворяет данную потребность). При инстинктивном поведении мы наблюдаем, что потребности животных всегда жестко привяза­ны к определенным свойствам объектов, выступающими как без­условные раздражители. Как говорилось выше, для объяснения та­кой жесткой связанности потребности с ограниченным набором безусловных раздражителей П. Я Гальперин вводит понятие специ­фической чувствительности. Он пишет об этом следующее: «Вот, скажем, птица. Сначала она не знает, чего хочет, затем она вылетает в окружающий мир. Потом она сталкивается, скажем, с какой-то ве­точкой. Отдельная веточка, именно как отдельная веточка, является раздражителем, который приводит к тому, что птица схватывает ее и несет. Но раздражитель должен быть для чего-то, должна быть ка­кая-то инстанция, которая воспринимает некое свойство объекта как безусловный раздражитель. А потребность сама по себе такой функции выполнять не может. Поэтому очень важно указать, что у животных кроме потребности имеется и другая инстанция – это специфическая чувствительность. Получается, таким образом, что потребность, когда она возникает у животного, действует на две ин­станции (не на одну, а на две). Одна инстанция – это инстанция
93
движения, другая – это инстанция специфической чувствительно­сти» [38, с. 85].
Таким образом, специфическая чувствительность создает зара-
нее предопределенное отношение к объектам внешней среды. Зна­чит, не формы поведения, не формы реакции имеют значение, а предопределенные врожденными механизмами отношения к объек­там внешней среды как к безусловным раздражителям. Как только животное наталкивается на объект с определенными свойствами, так оно ничего не может делать, кроме как реагировать на объект совершенно определенным способом, т. е. потребность животного прочно связана со специфическим механизмом чувствительности и через него – с определенными объектами среды. Значит, движения, которые производит животное и при разведывании среды, и при за­хвате объекта, могут быть разными, но конечный результат не ме­няется, он предустановлен жизнью организма. Возникает предопре­деленность конечного результата. Пути достижения объекта могут быть разными, но конечный результат предопределен. «Вот где ключ к инстинктивному поведению – не в потребности, не в реак­ции, а в специфической чувствительности, предустанавливающей отношение животного к определенным объектам среды», – пишет П. Я Гальперин [38, с. 85].
Таким образом, согласно П. Я Гальперину, необходимо разли-
чать биологические и органические потребности. Биологическая по­требность формируется взаимосвязью органической потребности и специфической чувствительностью, заставляющей организм удо­влетворять органическую потребность только определенным спосо­бом и только определенными объектами среды. «Вся жизнь живот­ного, – пишет П. Я Гальперин, – накрепко связана с определенными объектами среды специфической чувствительностью. А она, специ­фическая чувствительность, накрепко связана с соответствующей органической потребностью. Значит, если говорить об инстинкте, то им является органическая чувствительность, накрепко связанная со специфической чувствительностью» [38, с. 87]. Вся жизнь животно­го, – продолжает он, – вся его психическая деятельность протекает в рамках этого отношения. И она направлена только на то, чтобы в рамках этого отношения находить более или менее выгодные пути для реализации этого отношения. За пределы этого отношения жи­вотное выйти не может. И все попытки очеловечивания животных невозможны, так как нельзя исключить из нервной системы живот-
94
ного врожденную инстанцию – специфическую чувствительность» [38, с. 111].
Органическая же потребность, в отличие от биологической, не
предполагает предустановленного фиксированного отношения к объектам или свойствам внешней среды. Именно у человека, в че­ловеческом сообществе происходит торможение инстинктов, т. е. разрыв связи между органической потребностью и специфической чувствительностью. Значит, органическая потребность, отличается от биологической потребности тем, что биологическая потребность имеет еще такой аппарат, в результате которого предопределяется отношение животного к внешней среде. А потребность органиче­ская не предопределяет отношения к внешней среде. Значит, мы имеем органические потребности, не предопределяющие ни объек­тов, ни способов добывания этих объектов. И здесь уже целиком от­крывается поле для общественного воспитания поведения и пред­ставления об этих вещах. Какими предметами теперь будет удовле­творяться такая потребность – зависит от опыта данной группы лю­дей [38, с. 126]. А животное не может стать ничем, кроме того, что оно есть [38, с. 127].
Система общественных отношений, которая становится между
человеком и предметами окружающей среды, ведет к тому, что пер­вобытные общины, которые вначале еще подобны стаду животных, могут выжить только в том случае, если система инстинктивного, т. е. непосредственного, отношения к среде разрушается. Выживают лишь те, где торможение инстинктивного отношения к естествен­ной среде удается, и в результате этого систематического торможе­ния в конце концов наступает отмирание инстинкта [38, с. 124]. Ко­гда специфическая чувствительность в результате систематического торможения и отбора тех экземпляров, у которых она меньше вы­ражена, – пишет П.Я. Гальперин, – ослабевает, предметы постепен­но становятся условными, а не безусловными раздражителями. При этом следует понять, что потребности остаются. Однако, «потреб­ность, лишенная механизма специфической чувствительности, есть уже не биологическая потребность, а только органическая». Таким образом, одним из важнейших достижений процесса антропогенеза является освобождение от инстинктов – разрушение инстинктивно­го отношения к среде [38, с. 128].
Животный (инстинктивный) способ жизни совершенно несов-
местим с условиями жизни даже первобытного общества, в котором
95
очень сильна регламентация: например, это нельзя трогать, хотя можно съесть, а это можно трогать, но съесть нельзя, т. е. устанав­ливается система общественных отношений, без которых общество не может развиваться и которые несовместимы с какими-то форма­ми поведения. Поэтому получается систематическое затормажива­ние специфической чувствительности и в итоге – прекращение дей­ствия каких-то внешних объектов как безусловных раздражителей. Потребность остается, а способы удовлетворения этой потребности, предметы, с помощью которых она удовлетворяется, диктуются уже системой общественных отношений [38, с. 326].
Таким образом, П. Я Гальперин уже на психологическом мате-
риале доказывает, что переход с животного уровня психического отражения на человеческий уровень предполагает торможение ин­стинктивных, рефлекторных, стереотипных связей с внешней сре­дой. Психическая (ориентировочная) деятельность животного стро­го ограничена конкретной жизненной ситуацией. Так, оса­каменщица не способна даже связать воедино различные этапы сво­его поведения. Каждый этап этого поведения предстает для нее как отдельная ситуация, которая не связана с последующими. Перейдя в следующую ситуацию (новый этап поведения), она забывает про предыдущую. Мир, таким образом, предстает перед осой всегда в виде конкретной ситуации, в которой она действует. Конечно, более развитые живые существа могут отражать гораздо больше. Однако основной закономерностью всех животных является их жесткая привязка к существующему перед ними визуальному полю, за рам­ки которого они не могут выйти в своем познании. В силу этого и их активность ограничивается этим визуальным полем. Животное, таким образом, начиная осуществлять какое-то поведение, не пред­видит того результата, на которое это поведение направлено. Всё поведение животного представляет собой набор ситуаций, следую­щих друг за другом, не связанных в психике животного с его конеч­ным результатом. Завершение одной ситуации автоматически за­пускает следующую. В силу того, что животное не предвидит ре­зультата своего поведения, оно и не может изменить его. Этот ре­зультат жестко закреплен в его психике и не может меняться в силу действия механизма специфической чувствительности, намертво связывающего ту или иную потребность животного со строго опре­деленным объектом или свойством внешней среды. Психическое отражение животного в силу наличия специфической чувствитель-
96
ности постоянно утверждает принцип доминирования части над це­лым, единичного над всеобщим.
В отличие от животного психическая (ориентировочная) дея-
тельность человека стремится охватить не отдельную ситуацию, в которой производится действие, а весь мир целиком. Она утвержда­ет принцип доминирования всеобщего над единичным. Для ориен­тировочной деятельности человека свойственно проникать в сущ­ность мироздания и отражать ее. При этом психическая (ориентиро­вочная) деятельность человека всегда является избыточной по от­ношению к его непосредственно осуществляемой жизнедеятельно­сти и может даже противоречить ей. Действительно, при осуществ­лении какой-либо конкретной деятельности гораздо более важно точно отражать, что непосредственно находится перед тобой, чем то, что находится за пределами этой деятельности (например, мир как целое). В случае с человеком мы имеем дело с ориентировочной (психической) деятельностью, которая осуществляется ради себя самой. Познание ради познания. Стремление познать мир как целое, выйти за рамки конкретной ситуации является базовой потребно­стью человека, отличающей его от животных. Как показывают наблюдения, у некоторых высших млекопитающих также имеет ме­сто данная потребность (познание ради познания). Однако животное никогда не поднимается выше уровня исследования той конкретной ситуации, которая предстоит ему. Человеку же, в силу отсутствия специфической чувствительности, по определению свойственно стремление познавать мир целиком, выходить за рамки любых си­туативных ограничений, отражать всеобщее и реализовывать его в своем бытии. Человек несет укорененную в своей структуре (т. к. специфическая чувствительность отсутствует) способность позна­ния и актуализации в своей жизни всеобщего. Однако эта способ­ность может быть реализована в различной степени. В следующем параграфе мы рассмотрим, посредством каких психологических ме­ханизмов данная способность может быть реализована в макси­мальной мере.
§ 2. Психологические механизмы
формирования человеческой активности
Рассмотрим внутренние (психологические) механизмы форми-
рования человеческой активности. Как уже отмечалось, формирова-
97
ние человеческой активности обусловлено появлением новой фор­мы психического отражения – сознания – характерной особенно­стью которого является стремление отразить всеобщее. Основным условием существования сознания является торможение инстинк­тивных биологических реакций организма, связанных с механизмом специфической чувствительности. В процессе антропогенеза про­изошло освобождение человеческой психики от действия механизма специфической чувствительности. Тем не менее, влияние этих за­торможенных инстинктивных механизмов на психику человека продолжает сохраняться. Человек в процессе жизни должен посто­янно осуществлять торможение инстинктивных механизмов соб­ственной психики, т. к. именно это торможение и формирует его как человека. Подобного рода торможение, в частности, происходит в рамках человеческой деятельности, социальной по своей природе. Как утверждает большинство отечественных исследователей, со­знание формируется и развивается в деятельности. Развитие челове­ческой деятельности и развитие человеческого сознания взаимообу­словлены. В результате работ А. Н. Леонтьева и С. Л. Рубинштейна в отечественной психологии был сформулирован и утвержден принцип единства сознания и деятельности [88]. Исходя из этого методологического принципа, принятого в нашей психологической науке, понять механизмы формирования и развития сознания чело­века, как отражения всеобщего, можно лишь через анализ механиз­мов развития человеческой деятельности.
Основной особенностью человеческой деятельности является ее
целенаправленный характер. Цель представляет собой образ конеч­ного результата, создаваемый воображением (сознанием) человека. Поскольку у животных отсутствует активное воображение, по­стольку они не способны к формированию целей, поведение живот­ных всецело ситуативно и определяется влиянием непосредственно на них воздействующих раздражителей. Человек же, используя во­ображение, способен нейтрализовывать действие ситуативных сти­мулов и подчинять свое поведение воображаемому образу, который может существенно противоречить наличной ситуации. В результа­те этого в отличие от животных взаимодействие человека со средой носит преобразующий характер.
Именно наличие воображения существенно отличает деятель-
ность человека от жизнедеятельности животных. В воображении проявляется сущность сознания, заключающаяся в способности
98
удваивать мир, формировать постоянно удерживаемую в психике модель мира как целого, т. е. актуализировать в психике то, что от­сутствует в непосредственном восприятии. В отличие от животного для человека мир представлен дважды: в поле восприятия и в вооб­ражении. При этом воображение не только задействует в психике то, что отсутствует в поле восприятия (в своем пределе это всеоб­щее), но и осуществляет его постоянное творческое преобразование, что также является основным признаком всеобщего. Таким образом, феномен воображения является наиболее концентрированным и яр­ким проявлением сущности сознания, заключающейся в стремлении к отражению и актуализации всеобщего.
С точки зрения психологической науки, воображение человека,
по сути, представляет собой процесс постоянного создания галлю­цинаций. Человек, как бы, постоянно грезит наяву. Судя по всему, механизм формирования воображения у человека тождественен ме­ханизму формирования галлюцинаций. Как показывают наблюде­ния, естественным образом галлюцинации могут возникать в ре­зультате фрустрации наиболее значимых потребностей живого су­щества. Б. Ф. Поршнев в связи с этим отмечает, что любая реакция организма складывается под воздействием двух факторов: 1) необ­ходимости ее по внутреннему состоянию организма, 2) наличия со­ответствующего раздражителя в среде. Если же второй фактор ра­вен нулю, нервная система животного иногда представляет недо­стающую величину в форме иллюзии раздражителя. Например, как свидетельствуют этологи, голодные скворцы в изолированном по­мещении могут производить все действия охоты за мухами, несмот­ря на то, что мухи в этот момент отсутствуют [120, c. 452]. Известно также, что лишение человека каналов общения и сенсорных раздра­жений порождает галлюцинаторные образы. Таким образом, судя по всему, в основе воображения (как и сознания) и человеческой дея-
тельности лежит один и тот же механизм ˗ механизм торможения и
фрустрации непосредственных биологических реакций человека, продолжающих сохраняться в нём на физиологическом и психоло­гическом уровнях.
Биологические реакции носят однозначный характер. На всякий
внешний стимул животное неминуемо будет реагировать той реак­цией, которая связана с данным стимулом. Подобная связь между стимулом и реакцией делает поведение животного абсолютно пред­сказуемым, лишает его возможности развития. Торможение одно-
99
значных животных реакций создает ситуацию многозначности, яв­ляющуюся условием для неограниченного развития сознания и дея­тельности. Такое неограниченное развитие в своем пределе стре­мится охватить и актуализировать всеобщее, которое по своей сути столь же многозначно, а, следовательно, противоречиво. Ведь все­общее включает в себя все возможные (в том числе еще не актуали­зированные) связи и взаимодействия в мире.
Механизм развития сознания и деятельности – один и тот же.
Это – торможение непосредственных реакций организма и, как следствие, стимулирование воображения и психики в целом. В ре­зультате такого торможения начинает происходить одновременное развитие сознания и деятельности. Рассмотрим, как понимается процесс развития деятельности (а следовательно и сознания) в оте­чественной психологии.
Процесс развития человеческой деятельности достаточно глу-
боко изучался учениками и последователями А. Н. Леонтьева: А. В. Петровским и А. Г. Асмоловым [10; 11; 12; 13; 110; 111]. С позиций данных исследователей, этот процесс представляет собой надситуа­тивную активность. «Собственно активность, в отличие от процес­сов осуществления деятельности, – утверждают они, – образует мо­менты прогрессивного движения самой деятельности. Моменты осуществления деятельности и моменты прогрессивного движения последней выступают как стороны единого целого» [10, с. 66]. Рас­сматривая деятельность подобным образом, эти исследователи со­здают и обосновывают так называемую динамическую парадигму анализа деятельности. Эта парадигма развивает и дополняет морфо­логическую парадигму анализа деятельности А. Н. Леонтьева.
Согласно А. Н. Леонтьеву, в любой деятельности можно выде-
лить три основных единицы анализа: мотив, действие, операцию [88]. Существенным недостатком этой парадигмы является то, что она рассматривает деятельность как стабильную и не позволяет изучать ее динамику, ее самодвижение. Этот недостаток преодоле­вается в динамической парадигме, которая рассматривает деятель­ность в аспекте ее развития, трансформации, выхода за свои преде­лы. В рамках динамической парадигмы выделяется две основных единицы анализа: установка и надситуативная активность. В то время как основной функцией установки является удержание дея­тельности в определенных границах, стабилизация деятельности, главной функцией надситуативной активности является преодоле-
100
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]