Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Социально-педагогические проблемы социализации. Монография
.pdf
с четвертой — интеллигенту приписываются такие свойства, как, например,
преобладание творческого интеллигента над практическим рассудком, способность стать выше непосредственного опыта, а также совестливость, порядочность, гуманность, уважение к личности и к правам человека и многое другое.
Весьма любопытное определение дала литературовед М. Гаспаров: интеллигенция — это «слой» общества, воспитанный в расчете на участие в
управлении обществом, но за отсутствием вакансий оставшийся со своим образованием не у дел.
Раскол между интеллигенцией и «правительством» определился в 70-е
годы XIX века и нашел кровавое подтверждение казнями народовольцев, а в
советские годы жертв «разоблачения» бесчисленных «заговоров».
Раскол между интеллигенцией и «почвой» проявился также в 70-е годы
XIX века, когда пошедших в народ студентов крестьяне сдавали урядникам, а
затем — в бесчинствах трех революций и большевистской диктатуры.
Наличие различных социокультурных матриц привело к тому, что и социализация, и ее составная часть — воспитание, приобрели новые черты. Они
требуют специального изучения на стыке истории, этнологии, социологии,
культурологи и педагогики, т.е. в рамках истории детства, тщанием
В.Г. Безрогова и его соратников развивающейся в России, и истории воспитания,
которая находится в зачаточном состоянии. Ниже попытаемся обозначить лишь
некоторые новации, появившиеся в социализации в послепетровскую эпоху и
фиксируемые в последующие исторические периоды.
Во-первых, знакомство с мемуарной литературой и публикациями дневников и писем (единичных в XVIII в. и более многочисленных в XIX и ХХ вв.)
позволяет предположить, что никогда раньше и позже стихийная социализация
не различалась в такой степени в различных социальных слоях по контенту и по
результатам социализированности носителей той или иной субкультуры (формировались типы личностей, модальных для того или иного слоя — дворянства,
крестьянства, купечества, разночинцев, отвечающие ценностям той или иной
социокультурной матрицы — модернизационной, московитской, старообрядческой).
141
Во-вторых, наряду со стихийной и относительно социально контролируемой (воспитанием) появляется новая составляющая относительно направляемая
социализация. (Понятие «относительно направляемая социализация» введено в
1994 г. и отражает деятельность государства, направленную на реализацию им
различных своих функций, которая объективно оказывает или может оказывать
влияние на жизненный путь тех или иных категорий населения.)
Петровские реформы — пример относительно направляемой социализации, когда государство в лице самодержца, решая задачи завоевания новых земель и создавая для этого армию, артиллерию и флот по европейским лекалам,
новый аппарат управления, определяет социализацию и дворян (они все должны
служить вплоть до издания Петром III в 1763 году Манифеста о вольности дворянству), и части крестьян, до Великих реформ XIX в. рекрутировавшихся на 25
лет в армейскую службу. На протяжении XVIII–XIX веков государство в той или
иной мере направляло социализацию целых социальных страт, этно-конфессиональных групп (различные ограничения для старообрядцев,
иудеев, отчасти мусульман и др.), ограничивая женщин до конца XIX века в
получении высшего образования и пр., и пр. Все эти и многие другие аспекты
относительно направляемой социализации по отношению к различным стратам в
различные исторические периоды достойны самого серьезного изучения. Иначе
нельзя в полной мере понять и оценить тезис о том, что раскол — контекст социализации и воспитания в России.
В-третьих, появляются абсолютно новые возможности для образования
сначала элитарных групп населения, а затем для средних слоев и даже для мизерной части крестьян (либо по воле случая, либо в силу чрезвычайно выдающихся способностей, замеченных кем-либо из тех, кто мог и захотел помочь их
развитию — помещиком, чиновником, купцом-меценатом, священником). Создание и развитие системы образования в России XVIII — начала ХХ века изучено в истории педагогики. Но в известных работах остались вне поля зрения
исследователей социализирующие потенциал и эффекты образовательных
учреждений (хотя, например, «Очерки бурсы» Н.Г. Помяловского или воспоминания П.Н. Кропоткина о пажеском корпусе в «Записках революционера», да
142
и другие мемуарные и эпистолярные источники дают для этого немало интереснейшего материала.)
В-четвертых, петровский раскол привел к появлению нарастающих на
протяжении двух столетий различий в семейной социализации «цивилизации»
(будь то сначала дворяне, потом и купцы-промышленники, а затем и разночинцы
и интеллигенция) и «почвы», т.е. крестьян и городских низов, а затем мещан и
рабочих. Мы не владеем данными о семейной социализации и семейном воспитании «почвы», кроме источников типа «Детство» М. Горького. Но то, что
можно извлечь из художественной литературы и мемуаров, позволяет допустить
большую долю справедливости и соответствия реалиям в оценочном суждении
очень глубокого знатока российской деревни, автора «Писем из деревни»
Александра Энгельгарда (бестселлера 70-х годов XIX века), где находим такие
строки: «У крестьян крайне развит индивидуализм, эгоизм, стремление к эксплуатации. Зависть, недоверие друг к другу, подкапывание одного под другого,
унижение слабого перед сильным, высокомерие сильного, поклонение богатству — все это сильно развито в крестьянской среде». Текста рисует контекст
социализации и воспитания в московитской социокультурной матрице.
Известные довольно скудные данные о семейной социализации и семейном воспитании «цивилизации» (тоже из литературных, а также мемуарных и
эпистолярных источников) позволяют обозначить их некоторые черты. Поскольку процесс европеизации растянулся на два столетия, постольку весьма
типичной стала ситуация двойных стандартов в семейной жизни. Элементарный
пример: с одной стороны, обучение отпрысков языкам, «политесу», домашнее
образование, учеба в гимназии, прочие «европейские навороты», а с другой,
нередко, московитский быт и соответствующий ему стиль семейного воспитания
(вопиющий с нынешних позиций пример: «наше все» А.С. Пушкин нещадно
пород двухлетнего сынишку, о чем без осуждения, а лишь информируя, сообщает сестра его жены). Французский посол при дворе Екатерины Великой граф
Сегюр знал, о чем говорил, когда писал: «Российские дворяне принадлежат
скорее времени бояр, чем царствованию Екатерины».
143
Остается сожалеть, что послепетровская эволюция семейного воспитания
в различных социальных стратах, а тем более в рамках различных социокультурных матриц, насколько известно, не стали предметом концептуального историко-педагогического исследования. Впрочем, что неудивительно, ибо в
России пока нет концептуально оформленной семейной педагогики, и нет истории семейного воспитания как ее части.
Соответственно, не изучено то, как послепетровский социокультурный
раскол влиял на семейные социализацию и воспитание в различных стратах
российского социума.
Тоталитарный режим, установленный большевиками в России и просуществовавший в тираническом варианте до 1953 года, а в «вегетарианском»
(Анна Андреевна Ахматова) — до 1991 года, как можно полагать, фактически
устранил послепетровский социокультурный раскол на «цивилизацию» и
«почву», уравняв всех в бесправии и бедности. Следствием усилий тоталитарной
власти стало полное уничтожение всякой «социальности в российском социуме»
(Ю. Афанасьев), которое привело к его автомизации, не преодоленной по сию
пору и преодоление которой потребует многих усилий государства (а их пока не
видно), и гражданского общества (наличие коего пока весьма сомнительно).
Тоталитарный режим и террор как его орудие (в 20-е — 50-е годы пыточный и
расстрельный, а затем — политический и нравственный) создали новые условия
социализации.
Можно полагать, что раскол социокультурный наполнился расколами
межличностными и внутриличностными, стимулируемыми расколом государства и человека, а также внутрикогортными, межпоколенческими расколами.
На макроуровне, например, раскол государства и человека можно проиллюстрировать двумя во многом кардинальными ситуациями.
Первая: ни одна военная кампания в российской (а, может, и в мировой)
истории не принесла такого количества сдавшихся в плен, дезертиров, колаборантов, как военных, так и гражданских, как Великая Отечественная война
(разве что аналогом может рассматриваться время Ивана IV). Это было след-
144
ствием не только и не столько трусости, а, как правило, ненависти к власти или
просто полного нежелания ее защищать.
Вторая ситуация — обвальное обрушение советского строя и распад СССР
в 1991 году.
Межпоколенческий раскол — это раскол внутри одной возрастной когорты на различные сегменты — поколения (т.е., точнее — внутрикогортный
раскол). Для понимания этого типа раскола необходимо разобраться с феноменами, получившими название «когорта» и «поколение».
Когорта (от лат. cohors/cohortis — подразделение, отряд в армии древнего
Рима) — совокупность людей, родившихся в один и тот же сравнительно непродолжительный период времени, которые проживают в относительно сходных социоэкономических и социокультурных условиях и переживают некие
социально значимые события, происходящие на протяжении их жизни и влияющие на их жизненные сценарии.
Как представляется, в предложенной трактовке когорта включает в себя
всех жителей страны, относящихся к ней по сугубо формальному признаку —
периоду рождения. То есть, и все родившиеся на определенном временном отрезке горожане, и сельские жители того же периода рождения принадлежат к
одной и той же возрастной когорте.
Поколение, будучи тоже совокупностью людей, родившихся в определенный период времени, не совпадает с когортой ни количественно, ни качественно. Этот термин отражает то, что в каждой когорте имеются несколько
больших или меньших совокупностей людей, так или иначе олицетворяющих
различные тенденции своего времени. Вряд ли можно отнести к одному поколению, с одной стороны, крепостных, с другой Бенкендорфа, Дубельта и Булгарина, а с третьей — декабристов и тех, кто и не «выйдя на площадь», дышал с
ними «воздухом свободы», хотя и те, и другие, и третьи принадлежали к одной
когорте. И когда пишут, например, о поколении «шестидесятников», то речь
идет лишь о носителях определенной тенденции, к которым принадлежала лишь
часть когорты их современников.
145
В качестве иллюстрации можно сравнить героев романов Александра Кабакова «Все поправимо», Анатолия Наймана «Все и каждый» и Людмилы
Улицкой «Зеленый шатер». Все они даже не сверстники, а ровесники. Но к
«шестидесятникам» в том смысле, который заложил в эту метафору ее автор
Станислав Рассадин, можно отнести, пожалуй, лишь героев Улицкой. Хотя и
герои Кабакова и Наймана, безусловно, жители того же времени, они ощущают
себя внутри эпохи, но могут быть отнесенными к другим поколениям, несколько
иным, чем так называемые «шестидесятники».
Поколение совпадало и совпадает с когортой в архаичных обществах, а
также, видимо, на начальных этапах становления доиндустриальных и, может
быть, индустриальных обществ. Но по мере развития конкретного общества в
процессе его индустриализации, урбанизации, а затем и модернизации возрастные когорты дробятся на весьма различные совокупности сверстников, про
которых обычно и говорят «поколение». Как правило, при этом не отдают себе
отчета в том, что речь идет не о поколении, а о поколениях, во-первых. А
во-вторых, само обозначение этих совокупностей сверстников с помощью употребления слова поколение имеет метафорический характер.
Метафоричность явно видна, когда говорят о поколении «афганцев», ибо
речь идет не только о тех, кто воевал, но и о тех, кто был с ними связан различными узами вплоть до криминальных. Другой пример из новейшей истории:
если пройти по кладбищам многих городов, то выполненные в определенной
стилистике надгробия на могилах молодых людей, наведут на мысль о том, что в
90-е годы сформировалось поколение «братков». В то же время складываются
поколения «офисного планктона», фашистов, антифашистов. Можно приводить
и другие примеры множественности поколений в рамках одной когорты.
Поколенческий раскол становится следствием противостояния нескольких
активных в ценностном и поведенческом аспектах групп, которые, собственно, и
можно метафорически называть поколениями. (Когда американский писатель
Гертруда Стайн сказала в 20-е годы: «Все вы — потерянное поколение», она
имела в виду вышедших из огня и разочарований Первой мировой войны молодых интеллектуалов. Эрих Марий Ремарк в «Возвращении», «Черном обе-
146
лиске», «Трех товарищах» и в других романах, не используя ставшего расхожим
определения Г. Стайн, вывел в свет значительно более многочисленных молодых людей из той же возрастной когорты, что и Э. Хемингуэй и др. собеседники
Стайн, которые, безусловно, относились к потерянному поколению, ибо, утратив
социальную идентичность, не вписывались в послевоенные реалии.)
Поколенческий раскол в России проявился уже с начала большевистского
переворота, когда большая часть образованной молодежи («цивилизации») выступила в рядах его противником, а другая немалая часть стала его бойцами и
палачами (командармам из офицеров Уборевичу, Тухачевскому и др. было по
24–26 лет, главарям ВЧК, например, дворянскому сыну Бокию — почти столько
же). По-иному раскол поколений выглядел в 20–30-е годы. С одной, стороны
полные энтузиазма комсомольцы и молодые коммунисты, с другой — молодежь
из «бывших» дворян, мещанства, купечества, да и рабочих тоже, которая «выживала» в «Совдепии», с третьей — сравнительно немногочисленная (хотя это
как считать) идейно антисоветская и/или религиозно ориентированная молодежь, ушедшая во внутреннюю эмиграцию.
Все это и многое другое нуждается в серьезном исследовании как историческом, так и социально-педагогическом, которое (а точнее, которые) позволят охарактеризовать социализацию в контексте раскола. Пока лишь несколько
замечаний.
Стихийная социализация проходила в ситуации всеобщего нравственного
кризиса. Понятия «добро» и «зло», «правда» и «ложь» и т.п. с необыкновенной
легкостью периодически менялись местами и содержательным наполнением.
Надругательство над человеком стало обычным явлением. В социуме широкое
распространение получила уголовно-лагерная мораль. «Умри ты сегодня, а я
завтра» и др. максимы этой морали сформировали культуру всеобщего доносительства, усваивались из повседневной практики жизни в бараках и в коммунальных квартирах, стояния в очередях, всеобщего двое- и троемыслия. Возникающие противоречия реалий жизни и идеологической пропаганды вели к всеобщему неверию никому и ни во что.
147
Относительно направляемая социализация населения осуществлялась советским государством на протяжении всей истории его существования. Решение
задач индустриализации, освоения целины, строительства БАМа и реализации
других подобных проектов осуществлялось через вовлечение в этот процесс
огромных масс населения, как добровольного, так и добровольно-принудительного (так называемые комсомольские призывы). Особое место в
этом процессе занимал принудительный вариант влияния на социализацию
больших масс населения в ходе коллективизации, через систему ГУЛАГа, депортаций так называемых кулаков и других «целевых» групп (дворян, репатриантов с КВЖД и т.п., а также целых этносов, как в 30-е годы корейцев и не
только, так и особенно свирепо во время войны, когда счет депортированных
шел на миллионы и такой же страшный счет шел на погибших во время депортации). Принудительное создание условий социализации — это крайний случай
относительно направляемой социализации, когда определение «направляемая»
замещается на «принудительная». Следствие всех вышесказанных действий
советского государства можно охарактеризовать самым неожиданным образом — словами англичанина Дж. Флетчера, посетившего Россию во время
правления Бориса Годунова, т.е. после национальной катастрофы, случившейся
во время правления Ивана IV. Он писал: «...народ (хотя вообще способный переносить всякие труды) предается лени и пьянству, не заботясь ни о чем более,
кроме дневного пропитания... народ, будучи стеснен и лишен всего, что приобретает, теряет всякую охоту к работе».
Относительно направляемая социализация затрагивала различные аспекты
жизни населения различного пола и возраста.
Так, введение сначала всеобщего начального, а затем и семилетнего образования (нужны были относительно грамотные кадры для промышленности)
создало условия для обучения в школе большинства детей, а затем и подростков.
В то же время переход на обязательную семилетку снизил качество обучения,
ибо не был обеспечен необходимым количеством учителей с соответствующим
уровнем подготовки (так считал А.М. Арсеньев, человек весьма информированный и сам участвовавший в строительстве советской школы в довольно вы-
148
соком ранге). Введение раздельного обучения в школе и платы за обучение в
старших классах — тоже примеры влияния государства на социализацию гендерных сегментов и определенного возрастного слоя социума. Создание в 20-е
годы рабфаков и развитие сети ВУЗов и ремесленных училищ, военных училищ,
решая задачу подготовки кадров для промышленности, армии и других сфер,
создавало условия социализации определенных социальных и возрастных групп
населения.
Подобных примеров можно привести немало. Необходимо специально и
глубоко исследовать относительно направляемую социализацию в советский
период, ибо в ней заложены многие мины, которые взрываются в наше время,
следует выяснить в связи с этим, в какой мере она «работала» на унификацию
социума, а в какой порождала новые расколы и модифицировала старые.
Относительно социально контролируемая социализация — воспитание в
советский период не столько изучено, сколько «прописано» в колоссальном
массиве литературы, изданной в советское время. однако, повторим еще раз,
собственно истории воспитания так и не создано. Вся масса работ о воспитании
(включая в него и обучение) посвящена тому, каким ему должно было быть (да и
сейчас пишут в основном про должное, просто место одних идеологических
клише заняли другие). Реальный процесс воспитания оставался (да и сегодня
остается) terraincognita. Вероятно, следствием и этого обстоятельства стал миф о
высокой эффективности коммунистического воспитания, который устоял до сих
пор.
В 90-е годы в качестве приоритета было определено образование. Воспитание было декларативно вытеснено из школы и «передано» семье, которая, как
это было совершенно очевидно с самого начала, в России к этому не готова (по
разным данным воспитание осуществляется в 20–30% семей, 15% семей продуцируют криминальные ценности, 25% просто не в состоянии воспитывать).
Обосновывались «гонения» на воспитание в образовательных учреждениях
(ясли, детские сады и даже детские дома стали тоже образовательными учреждениями) тем, что оно в них было коммунистическим. И поэтому от него надо
вообще избавляться. То, что воспитание — архетип русской культуры — никто
149
не осознавал. Так же, как не желали понимать, что воспитание (впрочем, как и
образование — его часть) может быть коммунистическим, нацистским, патриотическим и пр., и пр. в зависимости от задач, которые порождаются жизнью
социума и/или формулируются государством. В связи с вышесказанным уместно
вспомнить мысль нашего современного историка М.Я. Гефтера о том, что в
рассматриваемый период идеологическую нетерпимость «коммунистических
цветов» сменила «эпидемия исторической невменяемости».
Если и когда будет написана история воспитания советского периода, тогда выяснится много интересного и даже неожиданного. особенно любопытно
будет выяснить: какие особенности отличали реальное воспитание на различных
отрезках советской истории в различных социальных слоях, в тех или иных регионах, видах и типах поселения; как складывались межкогортные, внутрикогортные и межпоколенные отношения; насколько реальное воспитание влияло
(и влияло ли) на унификацию возрастных когорт, социума и его сегментов; несло
в себе интегрирующий или дезинтегрирующий потенциал, а, может быть, способствуя социальной стратификации, порождало предпосылки и ростки различных расколов.
В постсоветской России феномен раскола никуда не делся. Будучи архетипом русской культуры, он принимает другие формы.
Дело в том, что и богатые, и бедные, и все остальные (не будем не по делу
употреблять термин «средний класс», ибо того, что понимают под ним на Западе, в России не было, нет и не будет очень долго, т.к., например, один из основных признаков среднего класса — законопослушность для россиян не
больше чем некая абстракция, а не ценность повседневной жизни) вышли из
одной социокультурной матрицы. Большинство унаследовало «культурно-генетический» код, террором заложенный в российском социуме Иваном IV
террором же культивированный Сталиным — патернализм, социальная и личная
беззащитность, холопство, люмпенизированность в той или иной мере всех социальных слоев и групп (люмпен-академики, люмпен-генералы, люмпен-писатели и, наконец, масса людей, традиционно относимых к люмпенам).
150
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]