Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Проблема субъекта и объекта в немецкой классической и марксистской философии. Монография
.pdf
альный марксизм, феноменологический, аналитический, структуралистский, гуманистический, постмодернистский, латиноамериканский и т. д.?
– Это надо смотреть конкретно, о чем идет речь. Дело в том,
что развитие марксистской философии в частности и марксизма
в целом невозможно без включения новых проблем. А вот откуда
они берутся, – из экзистенции или феноменологической фактичности, – не столь важно, – самое главное, чтобы это были значи-
мые проблемы. И надо сказать, что это понимают те деятели, которые основывают различные марксистские школы. Тот же Сартр
в свое время объявил себя марксистом, последовательным; Бодрийяр и Деррида объявляли себя марксистами… так что нельзя отгораживать развитие марксизма от развития мировой философской мысли. Собственно говоря, в истории марксизма так шло и
так пойдет…
Да, совсем недавно ушли из жизни такие мыслители, как Жак
Деррида и Жан Бодрийяр, которые считали себя марксистами. Как
оценить их вклад в развитие марксистской мысли? Мне трудно
ответить на этот вопрос, ибо я никогда не интересовался постмодернизмом. Не могу адекватно оценить вклад этих мыслителей
в марксистскую философию конкретно, но то, что я читал из их работ («Систему вещей» Бодрийяра и «Призраки Маркса» Дерриды)
мне понравилось. У Бодрийяра марксистский анализ приобретает
очень интересный ракурс, направленный на повседневные структуры, видимо, он в этом отношении идет в одном русле с давними
исследованиями Анри Лефевра. У Дерриды Маркс выглядит очень,
я бы сказал, свежо. Как говаривали в пору повального увлечения
«новыми французскими веяниями», сегодня без Дерриды ни туды
и ни сюды!
А вообще, надо подчеркнуть изначально творческий и недогматический характер марксистской философии. Да, к сожалению,
она в некоторых своих проявлениях обнаружила себя в форме
догматизма, и я даже сказал бы дебилизма, но в целом она все же
в своей подлинности весьма толерантная философская система.
Это звучит радикально, но это так! Вот посмотрите, против кого
321
в свое время выступал Ленин в «Материализме и эмпириокритицизме»? Против махистов. То бишь против субъективных идеалистов. И доказывал, что марксизм как философский материализм
никак несовместим с солипсизмом, ему в некотором смысле даже
ближе идеализм объективный, так как тот, по крайней мере, признает объективное бытие материального мира. Да и Маркс был учеником Гегеля. На Западе многие историки философии до сих пор
марксизм рассматривают как одну из школ гегелевского типа. Вслед
за В. Виндельбандом. Поэтому шаг С. Н. Булгакова и Н. А. Бердяева от материализма к идеализму понять можно, особенно на русской
православной почве. Но уж с идеализмом субъективным марксизм
ну никак не может сойтись. Однако что мы видим в действительности? Махизм в начале XX века, экзистенциалистский и феноменологический марксизм в середине XX века, нынешний постмарксизм – это же ни что иное, как синтез марксизма с субъективным идеализмом.
С другой стороны, с кем боролся Энгельс? С вульгарными и
механистическими материалистами, пытаясь провести четкую демаркацию между ними и материализмом диалектическим. И опятьтаки что получается? Наибольшей популярности на Западе марксизм достигает в форме фрейдомарксизма, а ведь фрейдизм в своей онтологии – натуралистический материализм.
Вот и получается, что марксизм наиболее продуктивно развивался в синтетических формах с теми теориями. С которыми он
якобы вообще несовместим. Сюда же можно отнести и структуралистов (причем не только Л. Альтюссера и его учеников, но прежде всего К. Леви-Строса), и лингвистическую традицию.
– Как Вы оцениваете тот факт, что марксизм сегодня набирает популярность не в развитых странах, а в Латинской
Америке и Африке?
– В этом же ключе, в этой же перспективе. В свое время, еще
при жизни Маркса и Энгельса, марксизм проник в такие страны,
в которых и пролетариата как такового-то не было, но он там пустил
корни и дал такие крупнейшие фигуры, как А. Лабриола в Италии,
322
русский марксизм, австромарксизм. Потом был Мао. Тоже, кстати,
по-настоящему еще не исследованный. Сейчас на передний план
выступают латиноамериканцы. Но это больше экономическая и политическая марксистская мысль. Очень интересная, но собственно философского в ней не так уж много. Но, думаю, в не таком уж
далеком будущем она даст миру крупных философов-марксистов,
которые вырастут из осмысления опыта современной истории Латинской Америки. Я большой надеждой смотрю на сегодняшние
процессы в этом направлении.
– Константин Николаевич, позвольте теперь обратиться
к собственно Вашим достижениям в философии. Известно, что
Вы были «первопроходцем» в области философии субъекта,
философской антропологии в отечественной философии.
– Да, было время… Сегодня уже даже как-то смешно представить себе, что до 60-х годов в нашей, тогда советской философской
традиции не имелось понятия «личность». Были только такие политически, идеологически и даже бюрократически окрашенные
категории, как «класс» и «коллектив». Затем стали говорить о нашей, советской личности, но только в плане степени принадлежности человека к тем или иным трудовым классам – комсомолка,
студентка, спортсменка. Я пришел к понятию личности через исследование взаимоотношения субъекта и объекта как базового
предмета философии. Примерно в то же самое время И. С. Кон
пришел к личности в области социологии и подростковой психологии. Таким образом абстрактная и безжизненная традиция рассматривать человека сквозь призму «класса», в «классовой» перспективе была подорвана. Ведь раньше «субъекту» придавали исключительно ругательное значение и обязательно иронично прибавляли,
какой именно это субъект.
– Именно Ваше введение в философию понятия «субъекта»
в настоящее время обеспечило философское обоснование прав
личности.
– Ну это несколько сильно сказано… Другим следствием моих
исследований в области немецкой классики, и в первую очередь
323
философии Людвига Фейербаха, стало понимание того, что философская антропология является неотъемлемой частью марксистской философии по крайней мере у самого Маркса. Однако понимание философии Марксом существенно отличалось от понимания
ее Энгельсом. Одними из первых в СССР на это обстоятельство
обратили внимание сотрудники кафедры истории философии
Уральского университета в связи с исследованием современной
философской антропологии. Сторонники философской антропологии видели в Марксе одного из своих главных предшественников.
Официальная позиция, озвученная Сусловым и Федосеевым, была
однозначна: все это очередная, именно «антропологическая»,
фальсификация философии Маркса, попытка противопоставить
философские взгляды Маркса Энгельсу и Ленину. Наше обращение к Марксу убедило в том, что главное в его философии – учение
о человеке и обществе.
Ведь как получилось. «Парижские рукописи 1844 года» Маркса в начале 30-х годов издали у нас, в Москве, стараниями Д. Б. Рязанова и Лукача, но они абсолютно никак не повлияли на наш отечественный философский процесс! В то время как на Западе они
произвели самый настоящий неомарксистский бум. Возникла Франкфуртская школа, правда, помимо марксизма, тесно связанная еще
и с фрейдизмом (В. Райх, Г. Маркузе, Э. Фромм; а вот Т. Адорно
и М. Хоркхаймер, а позже К. Акселос и Ю. Хабермас от фрейдистов несколько дистанцировались). После войны к марксизму примкнули экзистенциалист Ж.-П. Сартр, феноменолог М. Мерло-Понти. Были такие независимые марксисты, как К. Корш, Э. Блох,
А. Шафф. Вот я как раз-то и попытался показать место антропологии в структуре философии Маркса. У Маркса учение о человеке,
учение о практике по сути дела выполняет роль онтологии социального бытия.
Как известно, в советской философии до середины 80-х годов
отвергалась сама мысль о возможности марксистской антропологии. Я попытался детально обосновать идею о том, что философия
К. Маркса, в отличие от сциентистской философии Ф. Энгельса,
представляет собой философское учение о человеке (антропологию
324
в широком смысле), которая развертывается у него в социальную
философию (материалистическое понимание истории) и философию будущего. Такая структурация марксовой философии является радикально новаторской, особенно на фоне господствовавшего
тогда представления о строгом членении марксистской философии
на диалектический и исторический материализм, а также представления о монолитном единстве философии классиков марксизма.
Другой круг идей связан с выявлением специфики современной западноевропейской философской антропологии. Исследуя
предпосылки философской антропологии как течения, окончательно сложившегося после Второй мировой войны, я, например, поставил под сомнение традиционную характеристику философии
И. Канта второго периода как ориентированную гносеологически.
Философия Канта перерастает в философскую антропологию с ее
основным вопросом: «Was ist der Mensch?» Более того, даже у таких антиантропологически настроенных философов, как неопозитивисты, имеется своя латентная антропология.
Вообще надо сказать, что развитие философского человековедения далее пошло двумя путями. С одной стороны, Маркс, следуя
Фейербаху, создавал философию практики, которая и есть философия человеческой жизни, философская антропология (тогда как
философские воззрения Энгельса были окрашены «космически»).
С другой стороны, философское человековедение, ориентированное идеалистически, вылилось в современную, прежде всего немецкоязычную философскую антропологию, представленную двумя
ветвями: биологизаторской и функционалистской.
Все эти перипетии истории философской антропологии получили свое развитие у нас на философском факультете, где была
создана кафедра философской антропологии.
– Константин Николаевич, еще одним важным направлением Вашей научной деятельности является проект по изучению различных российских версий марксизма…
– Да, в этой области историко-философской науки мы поставили вопрос о специфике русского и советского марксизма, что
325
нашло свое отражение в серии публикаций («Российские версии
марксизма»), посвященных анализу идей таких мыслителей, как
В. Ленин, М. Горький, А. Луначарский, А. Богданов, И. Сталин и др.
В этих разноплановых работах было показано внутреннее многообразие отечественного марксизма советского периода. Но самое главное, думаю, что было здесь достигнуто, так это то, что был опровергнут старый стереотип о былом монолитном единстве и догматизме марксизма. Работа по советскому марксизму продолжается…
– Какими критериями Вы руководствуетесь при выборе персонажей для серии исследований «Российские версии марксизма»? А то при беглом взгляде на имена, удостоившиеся чести
быть проанализированными, создается впечатление, что выбор в конце концов падал на тех теоретиков и практиков, которые принадлежали к победившей линии в партии. Ну помимо только, наверное, Александра Богданова.
– Нет, дело тут вовсе не в победителях. Дело в том, что в первую очередь хотелось самому взглянуть на того же Сталина трезвым взглядом. Знаешь, как в конце 80-х – начале 90-х реабилитировали жертв сталинских репрессий, в том числе и философов,
из крупнейших марксистов (по оценке В. И. Ленина), например,
Николая Бухарина. А теперь надо было реабилитировать уже самого
Сталина от антисталинистов. Ведь то, что в то время (перестроечное) понаписали о нем, по большей части полный бред. Я не имею
в виду социально-историческую составляющую, пусть этим историки, экономисты, политологи занимаются. Я имею в виду философский, так сказать, аспект. Вот все без разбора тогда талдычили
о «Кратком курсе». А кто-нибудь вообще из тогдашних критиканов читал его? Нет, конечно!!! А ведь параграф «О диалектическом
и историческом материализме» – это вполне удовлетворительное,
как сказали бы сегодня, «прочтение» философии Маркса и Энгельса. Для первого ознакомления, системного и систематического
ознакомления с марксизмом даже очень хорошее, понятное. Сталин вообще доступно писал. Другое дело, что возводить этот текст
в ранг «вершины развития марксистской философии», безусловно,
перегиб.
326
– Да, работы Сталина мало кто читал всерьез. Я как раз
во время перестройки и распада СССР учился в средней школе.
Там на уроках истории мы, не читая, разумеется, самих статей, должны были критиковать сталинские работы «Год великого перелома» и «Головокружение от успехов». Когда я сам
стал работать в школе учителем истории, то на одной из методических конференций спросил у своих старших коллег: а читали ли они, антисталинисты, работы самого вождя народов?
Знают ли они, так сказать, идеологию критикуемого ими врага? Оказалось, что не читали. А статьи-то совсем небольшие,
по 5–10 страниц…
– Да, было такое. Вообще надо сказать, что и в советские,
в том числе и сталинские, времена того же Маркса вообще не читали. Это сегодня звучит вообще как некий нонсенс. Ведь считается, что СССР был воплощением, материализацией идей Маркса
в действительности, а марксизм – официальной советской идеологией. Это – полная ерунда! Советский строй к Марксу никакого
отношения не имел, а то, что называли «марксисткой идеологией»,
и подавно. Вообще, идеология, по Марксу, это ограниченная соци-
ально детерминированная позиция, в рамках которой частичное
ґ
видение («видимость», Schein, как выражается сам Маркс) социальной тотальности выдается его носителями за саму целостность.
Рабочий видит одну сторону производственного процесса, технолог – другую, бухгалтер – третью, капиталист – четвертую и т. д.
Но никто из них не видит, не схватывает весь этот процесс в его
необходимой имманентной целокупности. И вот эта ограниченность, по Марксу, выдаваемая каждым частичным зрителем за целостное видение ситуации, и называется идеологией. Сам Маркс
считал, что в будущем обществе идеология вообще исчезнет, так
как сотрется различие между физическим и умственным трудом
и т. д., то есть «живые конкретные индивиды» в «своем непосредственном жизненном процессе» и своем сознании будут репрезентировать всю целостность социальной ситуации. Сартр об этом
писал и Лукач. И вот эту-то ограниченность объявили у нас «духовной основой общества». Маркс бы не только заметил, что в «таком
327
случае он не марксист», но и употребил бы более крепкое слово.
Благо, что он был мастером этого дела.
Возвращаясь к персоналиям «российских версий марксизма»,
надо сказать, что начинали мы именно с незаслуженно и неверно
истолкованных в годы перестройки. С другой стороны, это были
мало исследованные в философском отношении такие крупнейшие личности, как Максим Горький и Анатолий Луначарский. Среди плеяды советских марксистов своего историка философии ждут
еще и Н. К. Крупская, Л. И. Аксельрод, Е. А. Преображенский,
В. В. Воровский. Вообще мало исследованы на сегодняшний день
меньшевики как философствующие марксисты: Ю. О. Мартов,
В. И. Засулич, А. Н. Потресов. Даже такие крупнейшие фигуры,
как Г. В. Плеханов и Л. Д. Троцкий, тоже, по большому счету, мало
исследованы. Более того, давным-давно надо бы объективно проанализировать и изложить философские идеи В. И. Ленина, ничего не преувеличивая, но и ничего не утрируя. Интересную работу
не так давно написал о Ленине Славой Жижек.
Далее есть желание поработать и с такими, зачастую одиозными, фигурами советской философии, как М. Б. Митин, В. В. Адоратский, А. М. Деборин, В. Ф. Асмус, и даже Е. М. Ярославский.
Имен очень много… Так что интереснейшей работы хватит не
на одно поколение историков философии! И такого рода историкофилософские изыскания могли бы стать своеобразной визитной
карточкой именно уральской философской школы.
– Константин Николаевич, коль скоро наше интервью
приурочено к переизданию Вашей книги «Проблема субъекта
и объекта», расскажите, пожалуйста, о судьбе этой важнейшей работе.
– История этой книги связана с выбором темы моей докторской диссертации. Как я уже говорил, тему я выбрал сам, без всякой помощи кого бы то ни было. В этом смысле у меня не было
никакого консультанта. Да… выбрал я ее под влиянием учебного
процесса. Дело в том, что нужно было читать спецкурс студентам.
А поскольку я достаточно глубоко вникал в проблему предмета
328
философии, я пришел к выводу, что предметом марксистской философии является субъект-объектное взаимодействие, анализ диалектики субъекта и объекта, ибо если отношение сознания к материи – вопрос основной, то сознание к чему-то привязано, оно не
бегает по материи пешком. И я начал читать спецкурс. И читал я
его примерно лет десять студентам философского факультета.
– Это в 70-х?
– Да. Я готовился активно, просматривал всю литературу,
и каждый день конспектировал что-нибудь. И бросал на стол
по страничке, по две разного рода выписок, цитат, своих размышлений, ремарок. И у меня за десять лет возник целый ворох рукописей, требующих осмысления. Я стал над ними размышлять
и дошел вот до такой жизни. Проблема субъекта и объекта в немецкой классике и марксистско-ленинской философии. Так я сформулировал тематику. Затем я объявил о докторской. Никто меня
не тянул за известное место. Кафедра – а я уже на тот момент был
зав. кафедрой – тему утвердила. Подал в ученый совет, там проштамповали. Ну, собственно, и стал обсуждаться.
Очень большую роль во всем этом сыграл мой, ныне покойный, друг, тогда уже профессор и академик РАЕН Лев Наумович
Коган. Да… Это уникальная личность! Ведь он оказал на сознание
[философского] факультета [УрГУ] решающее влияние. А вовсе
не Руткевич.
– Да, до сих пор говорят, что именно Михаил Николаевич
и создал факультет.
– Руткевич – чиновник, а Коган по натуре – артист! Он же был
и блестящий преподаватель, и человек эмоционально, душевно хороший. Ну это мало сказать «хороший», добрый малый! С ним
можно было хорошо выпить, поговорить и так далее. Я помню
как-то был в одной компании. Нас тогда пригласил отец одной студентки, у которой Коган был научным руководителем. Ну пришли
мы, это было на улице Куйбышева, рядом с университетом. Налили, и отец говорит: «Предлагаю выпить за настоящего русского
человека – Льва Наумыча Когана!» Жена Когана, Зина, чуть со стула
329
не упала от смеха! Да, кстати, в душе он действительно был самый
настоящий русский человек, более русский, чем многие из тех,
кто кричит на всех углах о своей «русскости».
Ну, короче говоря, раз все получилось, надо было издавать
монографию по тем временам. Ее издал университет, печатали
в Нижнетагильской типографии. У меня сохранилось это издание.
Я взял свою лаборантку Татьяну Никитичну Сидельникову, мы поехали на электричке в типографию, получили тираж и привезли
в Свердловск. И вот это издание я защищал. Ну а поскольку оно
получило известность, то издательство «Высшая школа» само мне
предложило переиздать книжку в Москве. Надо быть дураком,
чтобы отказываться! Переиздали в Москве, это был 81-й год.
Я помню, был в командировке. Зашел в издательство, на Трубной площади оно было, получил тираж, поехал домой, сделал остановку в Мантурово, у родителей. А книжку я посвятил отцу. И когда встал вопрос – кому посвятить? Мне редактор, очень был такой
хороший старик, говорит: «Отец у Вас фронтовик?» – «Да», – отвечаю. – «Посвятите книгу ему!»
Таким образом, это второе издание получается. Первое – свердловское, второе – московское. Вот. А потом, поскольку у меня появились сторонники, например, Даниил Валентинович Пивоваров,
наш выпускник, он занимался в то время проблемами духовной
культуры, а мне хотелось добавить что-нибудь о смысле жизни. Вот
мы совместно с ним в рамках Уральского университета сделали
второе издание – «Диалектика субъекта и объекта». Любутин и Пивоваров. Издание 1993 года. Все мое, а раздел о смысле жизни – его.
Книжка (московская) получила широкую известность. Были рецензии в философских журналах в ГДР, в Чехословакии, в Китае.
– Что касается нынешнего переиздания книги: в связи с радикально изменившимися условиями, Вам бы хотелось сейчас
что-то из нее убрать?
– Да. Вообще из текста надо убрать многое. Во-первых, раньше
были каноны, требования ссылаться на очередной пленум ЦК КПСС.
И ведь при этом доходило до смешного. Кстати, у нас Руткевич
330
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]