Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Понимание в мышлении, общении, человеческом бытии
.pdf
оправданна («вранье дело милое»). Недаром среди россиян так распространено представление о допустимости «лжи во спасение». Настолько распространено, что даже попало в словарные определения
лжи. Вот, к примеру, как определяет указанный феномен В.С. Соловьев: «Ложь — в отличие от заблуждения и ошибки — обозначает сознательное и потому нравственно предосудительное противоречие
истине» [21, с. 911]. Это типично русское понимание лжи, включающее ее в область рассмотрения не теории познания, а нравственной
философии. В последней, по мнению В.С. Соловьева, одной из важнейших является такая проблема: «В нравственной философии имеет
значение вопрос о лжи необходимой, т.е. о том, позволительно или непозволительно делать сознательно несогласные с фактической действительностью заявления в крайних случаях, например для спасения
чьей-нибудь жизни» (там же).
Проблема поставлена еще И. Кантом, который, как известно, считал, что даже в такой крайней ситуации ложь совершенно недопустима [12]. Русские мыслители находят решение, коренным образом отличающееся от кантовского: «Нравственность не есть механический
свод различных предписаний, безотносительно обязательных в своей
отдельности. С материальной стороны нравственность есть проявление доброй природы; но человек, по природе добрый, не может колебаться между нравственным интересом спасти ближнего и нравственным интересом соблюдать фактическую точность в своих показаниях; добрая натура исключает склонность ко лжи или лживость, но в
данном случае лживость не играет никакой роли» (курсив мой — В.З.)
[21]. Строго говоря, здесь речь идет не о решении проблемы нравственной оправданности лжи, а скорее об уходе от решения. Нельзя
же всерьез считать решением проблемы полный отказ от понимания
лжи как сознательного противоречия истине и перевод обсуждаемой
категории исключительно в область этики. Тем не менее точка зрения
В.С. Соловьева не случайна, а закономерна: она основана на русской
духовной традиции и адекватно отражает отношение нашего народа
ко лжи в межличностном и официальном общении.
Несмотря на радикальные изменения, произошедшие в жизни
людей с XIX до конца XX в., отношение наших соотечественников
ко лжи если и изменилось, то очень незначительно. Подтверждение
справедливости последнего утверждения можно найти в современной
психологии понимания. Например, во время экспериментов, которые
я проводил в 1992 году, испытуемый Б.Ф. так прокомментировал свою
готовность дать ложные показания в суде ради спасения невиновного: «Если закон настолько несовершенен, что допускает возможность
осуждения невиновного, то ложные показания в суде во имя спасения
чести невиновного перестают быть ложью « (курсив мой — В. З.) [11].
«Лживость не играет никакой роли» и «ложные показания....переста-
ют быть ложью» — почти идентичные по смыслу высказывания, не
правда ли? Между тем их авторов разделяет столетие.
Проведенные эксперименты выявили феномен нравственной лжи,
являющийся неотъемлемой частью самосознания наших соотечественников. Он проявляется, в частности, в том, что статистически значимое большинство испытуемых согласны дать ложные показания в
суде ради спасения невиновного человека. Нет ничего удивительного
в том, что указанный психологический феномен типичен для российского массового сознания: он порожден социально-экономическими
условиями общества, в котором мы живем. Такую точку зрения высказывали некоторые участники проведенных экспериментов: «Ложь
во имя спасения невинного. Это возможно только у нас в стране, так
как здесь почти никогда не докапываются до истины, а всегда гонятся
только за показателями. У нас просто нет других путей доказательства невиновности» (исп. А. Т.).
Эксперименты выявили и такой вид преднамеренного искажения
фактов, который обусловлен очень высоким уровнем морального развития субъекта. Только три человека, комментируя свои ответы на
вопрос о лжесвидетельстве, высказали точку зрения, которую можно
охарактеризовать как рефлексивную ложь. Такая ложь возникает в
результате предвосхищения субъектом не только отрицательного влияния истинных показаний на судьбу обвиняемого, но и последующих
за этим угрызений совести правдивого свидетеля. В этом случае совесть оказывается основным регулятором поведения человека, именно совесть побуждает испытуемого отказаться от истины в пользу
субъективно понимаемой справедливости: «Если мои показания повлекут за собой освобождение невиновного, то смогла бы соврать. Так
как если из-за моей слабости осудили бы невиновного, меня замучила
бы совесть» (исп. Н. Ш.).
Решение о высказывании рефлексивной лжи субъект принимает
не сразу, а только после тщательного обдумывания ситуации, сопоставления ценности произнесенной вслух правды и чувства вины, которое неизбежно возникнет в случае оставления без помощи жертвы
правосудия: «С одной стороны, первоначальная ложь повлечет за
собой следующую, лишь усложняя ситуацию, да и совесть может не
давать успокоиться. С другой стороны, все это — ничто по сравнению
с судьбой невиновного, когда творится беззаконие и бороться с ним
малыми силами нереально» (исп. А. Д.).
Вместе с тем, исследование показало, что рефлексивная и нравственная ложь, не связываются в сознании русского человека с таки-
ми чертами собственной личности, как лживость и нечестность. Напротив, подобная ложь понимается субъектом как атрибут честности,
необходимое условие справедливого отношения к людям, попавшим
в беду. В частности, основанное на чувстве справедливости самооправдание лжесвидетельства способствует вытеснению на задний план
сознания истинностной составляющей свидетельских показаний.
В результате явная ложь так трансформируется в психике субъекта
(например, испытуемого Б. Ф.), что понимается им как благородная
правда [11].
Таким образом, в то время как западные психологи уделяют основное внимание личностным и особенно ситуативным детерминантам порождения лжи в коммуникативных системах [24, 25], в отечественной психологии понимания, пожалуй, главным является вопрос
о моральной допустимости лжи. Однако я бы грубо исказил факты,
если бы стал настаивать на нашей национальной исключительности и
утверждать, что русские обычно лгут только ради блага другого человека. Лживость — общечеловеческая черта, и потому широкое распространение лжи находит отражение как в западной, так и отечественной
психологии понимания [10, 26]. Ложь разлагает государственный аппарат США [18], она же является историческим бедствием российского государства. В 1855 г. известный славянофил К.С.Аксаков подал
царю Александру II докладную записку «О внутреннем состоянии
России». В ней он писал: «Современное состояние России представляет внутренний разлад, прикрываемый бессовестной ложью... При
потере взаимной искренности и доверенности, все обняла ложь, везде обман. Правительство не может при всей своей неограниченности
добиться правды и честности; без свободы общественного мнения это
и невозможно. Все лгут друг другу, видят это, продолжают лгать, и неизвестно, до чего дойдут» (цит. по: [22, с. 449]). Настал конец ХХ в., а
современные нам публицисты рисуют все ту же безотрадную картину
повсеместного распространения лжи в общественной и частной жизни
[13, 17].
Итак, очевидно, что ложь, так же как и правда, представляет собой
не только социальную, но и психологическую проблему. Однако удовлетворительное решение проблемы раскрытия содержания правды и
лжи как компонентов национального и индивидуального самосознания сегодня вряд ли возможно. Слишком малочисленны психологические исследования в этой области. Получить новые данные и переосмыслить уже имеющиеся — одна из актуальных задач отечественной психологии.
1. Арутюнова Н.Д. Речеповеденческие акты и истинность // Человеческий
фактор в языке: Коммуникация, модальность, дейксис / Под ред. Т.В. Булыгиной. М.: Наука, 1992. С. 6—39.
2. Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М.: Искусство, 1979.
3. Бердяев Н.А. Самопознание (Опыт философской автобиографии). М.:
Книга, 1991.
4. Бердяев Н.А. Философская истина и интеллигентская правда // Вехи:
Сборник статей о русской интеллигенции. М.: Новости, 1990. С. 5—26.
5. Братусь Б.С. К проблеме нравственного сознания в культуре уходящего
века // Вопросы психологии. 1993. № 1. С. 6—13.
6. Вебер М. Наука как призвание и профессия // Самосознание европейской культуры ХХ века / Составитель Р.А. Гальцева. М.: Политиздат, 1991.
7. Достоевский Ф.М. Преступление и наказание. М.: Художественная литература, 1971.
8. Достоевский Ф.М. Бесы. М.: Правда, 1990.
9. Знаков В.В. Типы понимания правды о негативных явлениях 1960—
1980 гг. // Психологический журнал. 1991. Т. 12. № 3. С. 15—29.
10. Знаков В.В. Неправда, ложь и обман как проблемы психологии понимания // Вопросы психологии. 1993. № 2. С. 9—16.
11. Знаков В.В. Самооценка правдивости и понимание субъектом честности
// Психологический журнал 1993. Т. 14. № 5. С. 13—23.
12. Кант И. О мнимом праве лгать из человеколюбия // Трактаты и письма.
М.: Наука, 1980. С. 292—297.
13. Кротов Я. Жить не по лжи: круг третий // Куранты. 1992. № 222.
14. Лосев А.Ф. Философия. Мифология. Культура. М.: Политиздат, 1991.
15. Михайловский Н.К. Письма о правде и неправде // Сочинения: В 6 т.
СПб., 1897. Т. 4.
16. Ницше Ф. По ту сторону добра и зла // Избранные произведения в 2-х
кн. Кн. 2. М.—Л.: Сирин, 1990.
17. Новоженов Л. Ложь-93 // Московский комсомолец. 24 июня 1993.
18. Рейсман В.М. Скрытая ложь. Взятки: «крестовые походы» и реформы.
М.: Прогресс, 1988.
19. Рубинштейн С.Л. Бытие и сознание: О месте психического во всеобщей
взаимосвязи явлений материального мира. М.: Изд-во Академии наук
СССР, 1957.
20. Соловьев В.С. Истина // Энциклопедический словарь / Изд. Ф.А. Брокгауз, И.А. Ефрон. Т. XIII. СПб., 1894.
21. Соловьев В.С. Ложь // Энциклопедический словарь / Изд. Ф.А. Брокгауз, И.А. Ефрон. Т. XVIIа. СПб., 1896.
22. Соловьев В.С. Сочинения: В 2-х т. Т. 1. М.: Правда, 1989.
23. Ф.М. Достоевский в воспоминаниях современников: В 2-х т. Т. 1. М.: Художественная литература, 1990.
24. DePaulo B.M., Rosenthal R. Telling lies // Journal of Personality and Social
Psychology. 1979. V. 37. № 10. P. 1713—1722.
25. Podlesny J.A., Raskin D.C. Physiological measures and the detection of deception // Psychological Bulletin. 1977. V. 84. № 4. P. 782—799.
26. Saxe L. Lying: Thoughts of an applied psychologist // American Psychologist. 1991. V. 46. № 4. P. 409—415.
Опубликовано: Вопросы психологии. 1995. № 2. С. 84—92.
В нашей стране психологическая литература всегда пользовалась
большим спросом, но сегодня книжный рынок буквально захлестнул
поток самых разнообразных по тематике изданий, имеющих прямое
или косвенное отношение к психологии. Многие книги написаны на
поразительно низком профессиональном уровне, авторы некоторых
из них — просто шарлатаны. Вместе с тем в море «психологической
макулатуры» встречаются и подлинные шедевры, написанные психологами высшей квалификации. К числу последних принадлежит книга Пола Экмана — одного из ведущих в мире специалистов по разоблачению лжи [12]. Небольшую по формату и объему (272 страницы)
книжку выпустило тиражом 50000 экземпляров издательство «Педагогика-Пресс».
Прежде чем провести исследование по психологии детской лжи и
опубликовать его результаты, Экман более двадцати лет работал со
взрослыми испытуемыми. Сочетание богатого опыта с несомненным
исследовательским талантом привело к тому, что излагаемые в книге психологические виды, причины, мотивы лжи в достаточно полной мере характеризуют не только детей, но и взрослых. На это неоднократно указывает автор (см., например, [12, с. 145]) и с ним трудно не согласиться. Разделяя точку зрения американского психолога,
в статье я буду говорить о психологии лжи, не акцентируя внимание
читателей на ее возрастных отличиях.
Популярный стиль изложения может создать у человека, не знакомого с обсуждаемой научной проблемой, впечатление поверхностности проделанного Экманом психологического анализа. Между
тем такое впечатление в корне неверно: в книге ставятся и решаются
фундаментальные вопросы, имеющие отношение к самой сути анализируемого феномена. К ним относятся вопросы о том, отличаются
ли лжецы низким интеллектом; можно ли их считать социально плохо приспособленными; в каких случаях лжец не испытывает чувства
вины; в каком возрасте дети начинают лгать; есть ли связь между стадиями морального развития Л. Колберга и склонностью субъекта ко
лжи; правда ли, что лжецы вырастают в малообеспеченных семьях;
и т.п. На каждый из названных и многих других вопросов автор дает
развернутые, обстоятельные, но отнюдь не нравоучительные ответы.
Таким образом, П. Экман провел, безусловно, глубокий и чрезвычайно интересный психологический анализ лжи: ее мотивов, разновидностей, личностных и ситуативных детерминант, способствующих
или, наоборот, препятствующих возникновению этого феномена в ситуациях общения людей. Вместе с тем вызывает удивление тот факт,
что в отличие от других исследователей [4, 14, 15] Экман не различает психологические аспекты неправды, лжи и обмана, а употребляет
перечисленные выше термины как синонимы. Нередко это приводит
к противоречиям, затрудняющим понимание психологической сути
анализируемых феноменов.
В частности, несмотря на преклонение перед высоким уровнем
профессионализма американского коллеги, мне трудно согласиться с
его расширительной трактовкой понятия «ложь». По мнению Экмана, например, жульничество является одним из видов лжи. Ложью он
также называет умолчание правды, сознательное сокрытие истины. С
такой морально-психологической позиции лживость оказывается антонимом не правдивости, а более обобщенного качества личности —
честности. Однако честность основывается не только на правдивости
субъекта, но и на совокупности других правил поведения («кодексе
чести»), которыми он руководствуется при совершении конкретных
поступков.
Американский психолог характеризует как ложь поступок своего
тринадцатилетнего сына Тома, тайком от родителей устроившего вечеринку в загородном доме: «Конечно, организовав эту вечеринку, он
поступил некрасиво, однако мне он не сказал ни одного слова лжи.
Том соглашался, что он не прав, но протестовал против того, чтобы
расценивать случившееся как обман. Обманом считал происшедшее
я. Есть разница между сокрытием правды и изречением лжи, но, помоему, и то и другое — ложь» [12, с. 27].
В данном случае я склонен скорее признать правоту мальчика, чем
его отца. Скрыв от родителей правду, Том не солгал, а поступил нечестно. Вполне возможно, что на прямой вопрос о том, собирал ли он
своих друзей в загородном доме, подросток не только не дал бы лживого ответа, но даже никогда и не помышлял об этом. Экман пишет:
«Согласно моему определению лжи как намеренного введения в за-
блуждение другого человека, сокрытие правды — такая же ложь, как
и произнесение неправды, особенно если тот, от кого скрывается информация, ожидает ее получить без специального на то требования»
[12, с. 55].
Однако, по моему мнению, предоставление или сокрытие ребенком сведений, в которых, как он знает из прошлых разговоров с родителями, они испытывают потребность, не имеет прямого отношения
ко лжи. Вопрос о том, сказать или скрыть правду, каждый решает в
зависимости от своего понимания правил честного поведения. Соответственно ожидания родителей без напоминания получить необходимую информацию также являются психологическими компонентами
понимания честности, но не лжи. Если принять точку зрения Экмана,
то нечестность и ложь становятся вообще неразличимыми. С позиций
психологического анализа содержания этих понятий ложь всегда представляет собой утверждение, в котором сознательно искажается истина (причем, не обязательно словами, лгать можно и жестами). Между
тем для того чтобы поступать нечестно, совсем не обязательно что-то
утверждать (пользоваться шпаргалкой, списывать на экзамене и т.п.).
Приведенный пример, вероятно, кому-то покажется незначительным, но для концепции лжи П. Экмана он является принципиальным.
Американский исследователь признает: «Конечно, люди не всегда говорят правду и не всегда так уж необходимо их разоблачать» [12, с.
20]. В частности, «тактичность зачастую предполагает недомолвки,
приукрашивание, а также слова, которые абсолютно не соответствуют истине, но в то же время и не являются ложью» (там же). Экман
ни в малейшей степени не навязывает читателю своих нравственных
убеждений, но сам при обсуждении проблемы лжи не отступает от
них ни на шаг. Его рассуждения основываются на традиции, восходящей в западной культуре к богословским трудам Блаженного Августина [13] и получившей завершенное выражение в моральной философии И. Канта. Фактически американский психолог, как и его знаменитый немецкий предшественник, категорически отвергает ложь во
всех ее проявлениях: «Я научился каждый раз удерживаться от того
маленького шага, с которого начинается большая ложь...» [12, с. 85].
Краеугольным камнем фундамента такой морально-психологической
позиции является представление о том, что ложь нарушает права обманываемого человека. Подобное представление отражается в определениях лжи — как в том, которого придерживается Экман, так и приводимых в толковых словарях английского и немецкого языка.
Психологический анализ лжи как коммуникативного феномена
обнаруживает принципиальные различия в понимании содержания
этого понятия в западной и русской культуре. Для западной истори-
ко-культурной традиции типичным является включение в словарные
определения лжи или явного, или подразумеваемого указания на того
человека, которому лгут. В русских дефинициях ложь, как правило,
рассматривается только как нравственное или аморальное деяние
лгущего субъекта, искажающего истину.
Утверждение о принципиальности указанных различий я сначала
попытаюсь обосновать путем сравнительного анализа американских,
английских, немецких и русских толковых словарей.
Типичными для американских словарей являются такие значения
понятия ложь: «1. Неистинное утверждение, сделанное с намерением
обмануть; ложь, неправда. 2. То, что создает или предназначено для
того, чтобы произвести ложное впечатление» [17, с. 456]. Соответственно «лгать» обозначает: «1. Делать неверное заявление или заявления, особенно с намерением обмануть. 2. Производить ошибочное
или вводящее в заблуждение впечатление» (там же). Аналогичные
определения можно найти и в одном из самых авторитетных словарей
американского варианта английского языка — словаре Уэбстера [22,
с. 864], [27, с. 516-517]. Обратимся теперь к английскому толковому
словарю Кассела, в котором указывается, что лгать — значит «говорить или писать что-нибудь с сознательным намерением обманывать;
произвести ложное впечатление, чтобы обмануть» [16, с. 675]. Практически такие же определения обсуждаемого действия и понятия содержатся в других известных английских словарях [21, с. 604], [23, с.
429]. Не составляют исключения и немецкие определения: «Ложь —
намеренно неверное высказывание. Высказывание, направленное на
осознанный обман другого» [26, с. 2420]. «Лгать — говорить противоположное правде, намеренно говорить неправду, чтобы обмануть другого» [26, с. 2421]. (Cм. также [25, с. 574]).
Приведенные выше дефиниции не являются оторванными от жизни лингвистическими абстракциями. Они соответствуют представлениям о лжи, существующим в сознании многих людей, в частности
американских психологов. Например, Экман определяет указанный
психологический феномен «как намеренное введение в заблуждение
другого человека» [12, с. 55]. Аналогичной точки зрения придерживается Ф.Л. Карсон с соавторами: «Ложь есть умышленно ложное утверждение, которое предназначено для того, чтобы обмануть другого
или предполагает вероятность обмана другого» [15, с. 388].
«Другой» не случайно представлен в большинстве западных дефиниций лжи. В западной культуре ложь обычно рассматривается
как одна из форм насилия над обманываемым человеком, как нарушение прав личности [14, с. 18]. Например, И. Кант отвергал любую
ложь на том основании, что «ложь всегда вредна кому-нибудь, если
не отдельному лицу, то человечеству вообще, ибо она делает негодным к употреблению самый источник права» [6, с. 293]. А. Шопенгауэр, напротив, доказывал необходимость высказывания абсолютно не
соответствующих истине утверждений в ситуациях неоправданного
вмешательства во внутренний мир личности [11]. Но что интересно:
диаметрально противоположные взгляды обоих немецких философов
зародились в одной и той же морально-правовой почве — признании
необходимости соблюдения прав человека.
Современные западные психологи опираются на философскую
традицию, которая наиболее ясно выражена в определении Хьюго
Гротиуса: «Ложь в собственном смысле слова есть намеренная, связанная с желанием обмануть неправда, которая отнимает или ограничивает у ближнего возможность суждения, на которую он согласно
молчаливому соглашению имеет естественное право. Ложь предосудительна, потому что несовместима с правами того, к кому она обращена» (цит. по: [20, с. XLIII]).
Согласно этой традиции намеренно неистинное утверждение считается ложью в строгом смысле слова только в том случае, если оно
вступает в конфликт с правом личности, к которой оно обращено.
Например, шантажист не имеет права на информацию, которая ему
нужна, чтобы вымогать деньги. Следовательно, сообщать преступнику ложные сведения — это не значит лгать. А. Шопенгауэр указывал,
что право на ложь распространяется на любой лишенный законного
основания вопрос о личных и деловых обстоятельствах человека. Он
считал ложь необходимым орудием самообороны против любопытства, потому что его мотив может оказаться недоброжелательным и
повредить личности [11, с. 217-219].
Таким образом, определения лжи, формулируемые западными
мыслителями, основываются на представлениях о нарушении прав
того, кому лгут. Каждый человек имеет право принимать решения,
полагаясь на истинную, а не искаженную ложью информацию об окружающем мире. Например, не покупать товары, навязываемые ему
обманными рекламными объявлениями (deceptive advertisings) [15].
Представления о правах человека не только глубоко укоренились в
западной общественной морали, они отражаются в индивидуальном
сознании людей: живой пример тому — Пол Экман. Вследствие этого
западное понимание лжи я называю морально-правовым.
Разумеется, я не настолько наивен, чтобы приписывать такое понимание лжи абсолютно всем нашим западным современникам. Если
бы это было так, то ложь не была бы повсеместно распространенным
явлением. В частности, по данным Американского совета по образованию приблизительно две трети студентов колледжей и высших учеб-
ных заведений лгут и обманывают [24]. Я вижу свою задачу в ином:
выявить не общее для всех людей (это отлично сделал в своей книге
Экман), а особенное, т.е. некоторые культурно обусловленные различия между россиянами и представителями западного мира. И надо
сказать, что русские историко-культурные традиции тоже дают основания для выявления психологических особенностей понимания лжи.
Начну с того, что толковые словари русского языка порождают у
заинтересованного читателя образы, весьма отличные от тех, на которые наводит чтение американских, английских и немецких литературных источников. В словаре В.И. Даля находим такие определения:
«Лгать — врать, говорить или писать ложь, неправду, противное истине. Ложь — то, что солгано, слова, речи, противные истине» [2, с. 241].
В словаре современного русского литературного языка: « Ложь — намеренное искажение истины; обман, неправда» [9, с. 331].
С точки зрения русских авторов, смыслоразличительными признаками, позволяющими констатировать наличие или отсутствие лжи
в ситуации общения, являются ее референтный и интенциональный
аспекты: искажена ли истина и сделано это намеренно или нет. Коммуникативный аспект лжи, воздействие не соответствующего фактам
утверждения на другого человека, хотя и подразумевается, но остается как бы на втором плане и не подвергается серьезному научному
анализу.
Вместе с тем наше понимание лжи имеет существенную для психологического анализа особенность: определения обсуждаемого феномена нередко содержат указания на морально предосудительный
характер действий лгущего субъекта. Например: «Лжет, не краснея»
[7, с. 257]. Довольно распространенным является рассмотрение лжи
как синонима такого социально порицаемого поступка, как клевета
[8, с. 166]. И.А. Ильин указывает на неразрывную связь лжи и предательства [5].
Это не случайно, а скорее закономерно: для русской культурной
традиции характерно рассмотрение лжи как морально предосудительного деяния субъекта. Солгав, человек берет грех на душу и за это
расплачивается муками совести. Вот, к примеру, как определяет указанный феномен В.С. Соловьев: «Ложь — в отличие от заблуждения и
ошибки — обозначает сознательное и потому нравственно предосудительное противоречие истине» [10, с. 911]. Это типично русское понимание лжи, включающее ее в область рассмотрения не теории познания, а нравственной философии. В.С. Соловьев, И.А. Ильин и другие
русские мыслители осуждают солгавшего, потому что он отступает от
своей божественной и человеческой сути, но в их определениях лжи
тоже нет ни слова о том человеке, которому лжет субъект. Ложь рас-
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]