Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Понимание в мышлении, общении, человеческом бытии
.pdf
сматривается прежде всего как категория нравственного сознания
человека, поэтому русское понимание лжи я называю субъективнонравственным.
Одно из наиболее серьезных возражений против такого названия
русского понимания обсуждаемого феномена заключается в следующем: словарные определения и тем более опубликованные много лет
назад размышления отечественных философов могут не соответствовать представлениям о социальной и психологической природе лжи,
существующим в сознании современных россиян.
Для того чтобы подтвердить или опровергнуть это возражение осенью 1994 года я провел эмпирическое исследование.
В исследовании принимали участие 286 испытуемых в возрасте от 18
до 62 лет (143 женщины и 143 мужчины) — студенты, офицеры, работники центров занятости населения. Они анонимно отвечали на
вопросы:
1. Скажите, пожалуйста, что такое с Вашей точки зрения ложь, то
есть дайте краткое определение лжи?
2. В каких ситуациях Вы можете солгать, не испытывая (или почти
не испытывая) угрызений совести?
Подавляющее большинство испытуемых, 239 человек (124 женщины и 115 мужчин), привели определения, мало чем отличающиеся от
словарных: «Ложь это несоответствие между мыслимым и произносимым»; «Преднамеренное высказывание человеком ложных суждений в тех или иных целях»; «Заведомое искажение истины» и т.п. И
только 47 испытуемых (19 женщин и 28 мужчин) дали определения
такого рода: «Ложь это обман, введение в заблуждение собеседника
по интересующему его вопросу»; «Заведомо осознанное искажение
истины для оправдания своих поступков или введение в заблуждение
собеседника ради корыстной цели»; «Умышленное искажение реальной ситуации при пересказе другим людям».
Статистический анализ различий между результатами испытуемых двух выявленных групп (χ
2
= 127.6; р< 0,001) убедительно подтвердил гипотезу о том, что случайно выбранные и обследованные
россияне при определении лжи акцентируют внимание не на вреде,
приносимом ложью другому человеку. Главное для них — объективная характеристика содержания данного психологического феномена
и субъективная оценка качеств личности лжеца. 90 испытуемых, хотя
их никто об этом не просил, включили в определения лжи отрицательную моральную оценку лгущего субъекта. Например, женщина,
47 лет, пишет: «Ложь это намеренное искажение правды. Ложь — самое низменное качество человека». Мужчина, 56 лет, более краток:
«Ложь — это подлость». Студентка, 19 лет: «Ложь — это неискренность человека, связанная с нежеланием открыть истинные факты,
злостью, завистью, со скрытием своих недостатков». Офицер, 33 года:
«Ложь — это крайняя черта непорядочности».
Таким образом, эта часть исследования выявила удивительную
устойчивость психологических особенностей понимания лжи, традиционных для русской культурной традиции: мнения наших современников почти буквально совпадают со словарными определениями и
мнениями российских философов начала века.
Характерной особенностью анонимных ответов испытуемых на
второй вопрос является статистически значимое преобладание ситуаций, в которых субъект лжет ради блага другого человека, над ситуациями, в которых он поступает так для достижения собственных
целей. Из 286 человек только 13 (7 женщин и 6 мужчин) сказали, что
никогда не лгут. 101 испытуемый (30 женщин и 71 мужчина) сказал,
что обычно лжет, ориентируясь на собственные интересы. При этом
они приводят аргументы, которые можно найти в работах психологов
разных стран, в частности американских [18, 19].
Испытуемые из этой группы, описывая свои поступки, приводят
причины, которые можно назвать общечеловеческими. Например,
студент, 24 года, пишет: «Я могу солгать в ситуации осознанного манипулирования человеком, к которому не испытываю ни малейшего
уважения» (западные психологи связывают такое поведение со свойством личности лгущего субъекта, называемым ими макиавеллизмом
[18]). Студентка, 18 лет: «Если мне человек солгал, я тоже могу ему
солгать». Офицер, 30 лет: «Ложь в целях самообмана или успокоения
душевных переживаний, а также ложь для повышения авторитета
в глазах окружающих». «Женщина, 44 года: «Мне почему-то всегда
стыдно лгать. Но если я вижу, что человек не совсем порядочен, иногда мне нравится доставить ему некоторые неудобства моей ложью».
Кроме того, ложь для достижения личных целей иногда порождается не только субъективными причинами, но и объективными социально-экономическими условиями, которых мы живем: «В наше время, когда приходится обращаться в какую-то организацию, приходится говорить неправду. Иначе у тебя этот вопрос не решится» (офицер,
27 лет). Кстати, на это обратил внимание и П. Экман, посещавший
СССР в 1979 и 1990 г.г.: «За многие десятилетия советские люди ус-
воили, что добиться чего-либо они могут, лишь обходя установленные
предписания. Хитрость и обман в этой стране стали нормой. Каждый
знал, что законы несправедливы, система порочна и выжить можно,
лишь перехитрив систему» [12, с. 10].
Перейду теперь к анализу результатов большей группы испытуемых,
состоящей из 172 человек. Данные ими ответы на второй вопрос не отличаются разнообразием, в основном их можно охарактеризовать как
«ложь во спасение»: искажение диагноза, сообщаемого неизлечимо больному; желание оградить близкого человека от лишних неприятностей;
неточное изложение родителям совсем не героических обстоятельств
гибели их сына в армии и т.п. Тем не менее, как показали результаты статистического анализа (χ2 = 17.95; p< 0.001), ответы именно этой группы
испытуемых следует признать типичными, отражающими генеральную
совокупность представителей нашей русской культуры. Однако результаты обобщенного межгруппового сравнительного анализа скрывают в
себе интересные половые различия, т.е. различия ситуаций, в которых
чаще всего лгут женщины и мужчины. В группе женщин 106 испытуемых указали, что чаще лгут ради другого, и 30 — для достижения собственных целей (χ2 = 41.36; p< 0.001). В группе мужчин соотношение составляет соответственно 66 и 71 человек (различия не значимы).
Следовательно, широко распространенное представление о том,
что в сознании русских людей «ложь во спасение» имеет наибольший
удельный вес по сравнению с другими видами лжи [3] справедливо
только применительно к женской половине населения (для тех, кто не
доверяет статистическим критериям, скажу менее категорично: применительно к женской половине обследованной выборки из 286 россиян).
Исследование выявило и еще одну интересную закономерность.
«Ложь во спасение» является для нас типичной, но существует и такой вид лжи, который играет очень незначительную роль в сознании
и поведении большинства россиян. Я имею в виду ложь, произносимую с целью сохранить в неприкосновенности свой внутренний мир,
предотвратить вмешательство в личную жизнь. Как свидетельствует,
частое упоминание этого вида лжи Экманом (см. с. 32, 35, 53, 55 и др.),
американцы, даже самые маленькие, относятся к такой лжи вполне
серьезно и нередко используют ее в межличностном общении.
Между тем из 273 протоколов только в 20 (14 женщин и 6 мужчин) я нашел описания ситуаций, в которых человек вынужден солгать, чтобы защитить свою честь и достоинство (например, некоторые
женщины предпочитают таким образом избавляться от назойливых
поклонников). Подобная ложь используется не только в реальных
случаях морального давления со стороны других людей, но и предполагаемого, т.е. тогда, когда субъекту кажется, что такая угроза сущест-
вует. Девушка, студентка МГУ, пишет: «Я могу солгать, когда мне это
удобно (даже не обязательно необходимо). Мне кажется, что таким
образом я защищаю себя от людей, которые хотят управлять моим
поведением. Это помогает мне избежать некоторых проблем, не прибегая к конфликту». Подобные ответы дали только 7% испытуемых,
поэтому очевидно, что их нельзя считать типичными.
Последний результат мне представляется очень важным. Разное отношение американцев и русских к вмешательству в их личную жизнь
имеет глубокие культурно-исторические корни. Западная духовность
в значительной степени основана на католической религии, а юридический дух католицизма, как точно подметил С.С. Аверинцев, требует
ограждения, определенного дистанцирования одного личного бытия
от другого. Он пишет: «Когда читаешь католические книги по моральной теологии, поражаешься, как подробно там оговариваются границы
права ближнего на свои личные секреты, не подлежащие разглашению
под страхом греха, и тому подобные загородочки вокруг территории
индивидуального бытия, — и насколько часто там употребляется одно
важнейшее, привычное для нас отнюдь не в сакральных контекстах
слово: «договор», по-латыни — «контракт»» [1, с. 229].
В современной западной психологии морали эта проблема формулируется как обоснование права взрослого или ребенка уклониться от
расспросов на личные темы, сославшись на нежелание приоткрывать
завесу над своими секретами. Приведу высказывание П. Экмана: «В
рамках нашей плюралистической культуры всегда будут существовать различные точки зрения на любую сторону жизни детей. Проблема состоит в том, четко ли родители различают, что им необходимо
знать, а с чем они могут смириться как с проявлением независимости
ребенка. Если существует взаимное согласие о наличии каких-то личных сфер, то ребенок вправе уклониться от расспросов или ответить:
«Это мое личное дело», подобно тому как родители запирают дверь
своей спальни» [12, с. 177].
В противоположность западной корни русской духовности следует искать в общинных формах устройства жизни людей, в рамках
которых они психологически не раздельны, а, наоборот, тесно связаны друг с другом и более открыты в общении. «Далеко не случайно
Достоевский ненавидел самый дух морали контракта, в котором угадывал суть западного мироощущения, считал его безнадежно несовместимым с христианской братской любовью и даже поминал в связи
с ним весы в руке третьего апокалипсического всадника — образ скаредной меры, отмеривающей ровно столько и не больше» [1, с. 229].
Коллективистские представления о единении с другими людьми,
социально одобряемые образцы предельной искренности, открытости
в общении вошли в нашу плоть и кровь, стали неотъемлемой частью
русского национального самосознания. Сегодня никого не удивляет,
что в нашей культуре не принято говорить собеседнику: «Я не буду
отвечать на Ваш вопрос, потому что это мое личное дело». Даже если
вопрос действительно касался внутреннего мира личности, такой ответ чаще всего воспринимается если не как грубость, то по крайней
мере как невежливость. При этом мало кому приходит в голову, что
подобные вопросы нарушают права человека. Вследствие этого обследованные россияне так редко вспоминали и о том, что ложью можно
оградить себя от назойливости и чрезмерного любопытства.
* * *
Результаты проведенного исследования показали, что в отношении к
лжи у американцев и русских есть много общего. И те, и другие лгут
из корыстных побуждений, из-за желания избежать наказания, страха
унижения, стремления повысить свой авторитет и т.д. Но в этой статье
меня интересовало не столько общее, сколько особенное. Психологические особенности двух различных типов понимания лжи, названных
морально-правовым и субъективно-нравственным, отчетливо проявились как при теоретическом, так и при экспериментальном анализе
проблемы. Время изменилось, и сегодня россияне получили возможность общаться с западным миром. Вследствие этого повысился интерес к общечеловеческим ценностям, стала больше проявляться тенденция к интеграции русской культуры с культурами других стран и
народов. В этих условиях мне кажется важным для психологов не растворить присущие нашему народу черты характера и особенности поведения в огромном потоке общепсихологических исследований, проводимых по международным стандартам и направленных на изучение
психологии человека. Одним из перспективных и интересных направлений работ в этом направлении я считаю психологический анализ
морально-правового и субъективно-нравственного понимания лжи.
1. Аверинцев С.С. Византия и Русь: два типа духовности. Статья вторая //
Новый мир. 1988. № 8.
2. Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. В 4 т. Т. 2.
СПб.: Диамант, 1997.
3. Знаков В.В. Правда и ложь в сознании русского народа и современной
психологии понимания. М.: Институт психологии РАН, 1993.
4. Знаков В.В. Индивидуальные различия понимания обмана в малом бизнесе // Психологический журнал. 1994. № 6. C. 51—60.
5. Ильин И.А. О лжи и предательстве // Аксиомы религиозного опыта. М.:
Рарогъ, 1993.
6. Кант И. О мнимом праве лгать из человеколюбия // Трактаты и письма.
М.: Наука, 1980. С. 292—297.
7. Ожегов С.И. Словарь русского языка. М.: Русский язык, 1988.
8. Словарь русского языка: В 4 т. Т. 2. М.: Институт русского языка АН
СССР; «Русский язык», 1986.
9. Словарь современного русского литературного языка: В 17 т. Т. 6. М.—Л.:
Изд-во Академии наук СССР, 1957.
10. Соловьев В.С. Ложь // Энциклопедический словарь / Изд. Ф.А. Брокгауз, И.А. Ефрон. Т. XVIIа. СПб., 1896.
11. Шопенгауэр А. Свобода воли и нравственность. М.: Республика, 1992.
12. Экман П. Почему дети лгут? М.: Педагогика-Пресс, 1993.
13. Augustinus A. Die Luge und Gegen Luge. Wurzburg. 1986.
14. Bok S. Lying: Moral choice in public and private life. N.Y., 1979.
15. Carson Th.L., Wokutch R.E., Cox J.E. An ethical analysis of deception in adver-
tising // Contemporary moral controversies in business. N.Y., 1989.
16. Cassel’s English Dictionary. London, 1969.
17. Funk & Wagnalls Standard Dictionary. N.Y., 1983.
18. Geis F. Machiavellianism // Dimensions of personality. N.Y., 1978.
19. Hopper R., Bell R.A. Broadening the deception construct // Quarterly Journal of Speech. 1984. V. 70. № 3.
20. Keseling P. Das Problem der Luge abendlandischen Mittelalter. Das Problem
der Luge in der Neuzeit // Augustinus A. Die Luge und Gegen Luge. Wurzburg.
1986.
21. Longman Dictionary of Contemporary English.Harlow, Essex, England, 1987.
22. New Webster’s Dictionary of the English Language. Delhi, 1983.
23. The Penguin English Dictionary. Harmonsworth, Middlesex, England, 1977.
24. Saxe L. Lying: Thoughts of an applied psychologist // American Psychologist. 1991. V. 46. № 4. P. 409—415.
25. Ulstein Lexicon der deutschen Sprache. Frankfurt-Berlin, 1969.
26. Wahrig G. Dutsches Worterbuch. Munchen, 1980. 27. Webster’s School Dic-
tionary. Massachusetts, U.S.A. 1986.
Опубликовано: Психологический журнал 1997. Т. 18. № 4.
С. 3—14.
«Такой правды, которая принадлежала бы
единичному человеку, не существует, не ты
повелеваешь ей, а она тобой».
И.Г. Фихте
В последние годы в России в гуманитарных науках наблю дается повышенный интерес к проблеме соотношения истины и правды. Например,
раздаются голоса философов в защиту точки зрения, в соответствии
с которой категорию истины следует при менять только в методологии естествознания, а понятие правды — в методологии общественных
наук [22, с. 116-117]. Лингвисты подчеркивают, что «правда» дает истинностную оценку конкретным утверждениям о жизни людей, «истина» — общим суждениям о Вселенной и рели гиозным представлениям
о сущности мира [2, с. 18]. Психологи вы сказывают мнение, что истина представляет собой категорию ло гики и теории познания, а правда — категорию психологии пони мания. Истина отражает соответствие
наших знаний о мире самому миру. В общении любое правдивое высказывание субъекта выра жает не только соответствие сказанного действительности, но и его эти ческое отношение к партнерам [9, с. 17].
Интерес к указанной проблеме отражает стремление ученых осмыслить глубинные основания жизни человека и понять причины перемен,
происходящих в современном мире в целом и россий ском обществе в
частности. Вопрос что есть истина?, заданный Понтием Пилатом Иисусу Христу, относится к самой сути челове ческого бытия. Неудивительно, что он представляет собой фунда ментальную проблему теории
познания. Философы и психологи анализируют ее с двух основных, но
тем не менее различных точек зрения. Первых прежде всего интересует: какой смысл имеет само понятие истины? Вторые стремятся понять,
какие пред ставления, мнения, суждения субъектов познания и общения
яв ляются истинными и какие ложными, а также от каких психологических факторов зависит характер понимания людьми истины и правды?
Осуществляя научный анализ феномена правды, психолог должен
различать две стороны проблемы: как люди понимают правду и как
они ведут себя (часто ли в общении говорят правду или ложь и обман). В отечественной психологии личности и воз растной психологии
поведенче ский аспект проблемы нередко сво дится к изучению правдивости как черты характера человека. На пример, в интересной диссертации Е.Г. Беляковой выделяются четыре аспекта правдивости (традиционные для психологических иссле дований характера и свойств личности). Первый аспект — правдивое поведение, то есть добровольное
следование норме правдивости, даже если ее нару шение сулит человеку определенные выгоды при без наказанности его действий. Второй аспект связан с мотиваци онно-потребностной сферой личности, определяющей правдивое отношение к другим людям. Третий аспект — когнитивный, включающий моральные знания, представления и суждения,
свя занные с нормой правдивости. Наконец четвертый аспект — это переживание собственной или чужой правдивости в плане само со знания
при нарушении или, наоборот, следовании нравственной норме [4, с.
38]. Однако как психологические исследования, так и реальная жизнь
показывают, что прямая зависимость между по ниманием субъектом
правды и следованием принципам правдивости в конкретных коммуникативных ситуациях отсутствует. Вследствие этого среди западных
психологов распространено мнение, что «изучение правдивости как
личностной характеристики оказалось непродуктивным» [30, с. 213].
В психологии понимания проблема правды ставится иначе: исследователей интересуют прежде всего интенциональные аспекты понимания правды, а также когнитивная и моральная оценки сходства и
различия содержания истины и правды. Поведенческие аспекты феномена правды при таком ракурсе рассмотрения про блемы оказываются несу щественными.
статьи — проанализировать наиболее значимые историко-научные тенденции изучения проблемы понимания правды и со отнести
их с перспективными направлениями современных пси хологических
исследований.
* * *
Работы современных ученых опираются на философские и культурные
традиции, уходящие корнями в средневековье. От ражение различий в
содержании понятий истины и правды можно найти еще в творениях
Блаженного Августина [1, 26], но в аналити чески ясном виде они пред-
ставлены в трудах гениального Канта. Он разделял теоретическое знание (результат познания того, что су ществует) и практическое — знание,
«посредством которого я представляю се6е, что должно существовать»
[13, с. 545-546]. Со ответственно об истине он много размышлял в своей
теории по знания (вершиной которой является «Критика чистого разума»
[13]), а правда, по Канту, — объект познания практического разума, предмет нравственной философии. Анализу проблем правды и правдивости
посвящены многие страницы его этических сочинений [14, 15, 25, 27].
Для Канта понимание правды — это проблема анализа не внутреннего мира говорящего (его установок, целей, знаний, цен ностных ориентаций), а способа соотнесения любого правдивого высказывания с
обязательным для каждого человека долгом, с априорными моральными нормами. Кант ищет прежде всего мотивационную сторону высказывания: что побуждает человека говорить правду. И он находит
этот источник не в кон кретном субъекте, а в априорных нормах нравственности, долге. Хотя такие нормы и называются моральными, по существу они имеют правовой характер. Канта интересует только одно:
говорит человек правду, повинуясь исключительно долгу (и тогда и
только тогда он поступает нравственно) или руководствуется иными
мо тивами. В последнем случае, как бы ни были благородны мотивы
субъекта, его поведение не соответствует критериям нравствен ности.
Допустим, врач пожалеет безнадежно больного, постоянно думающего о том, чтобы его невыносимые страдания как можно скорее закончились. Доктор скажет больному правду: ему недолго осталось мучаться.
По Канту, такой поступок не имеет ничего общего с правдивостью как
чертой характера подлинно честного человека. Ведь поступок врача был
продиктован не долгом, а со страданием, т.е. одной из человеческих «слабостей». Кант ясно осознает, что поступок сам по себе совсем не плох, а
может быть, даже и хорош — но не следует выдавать его за моральный!
В кантовском понятии долга в концентрированном виде вы ра жена
идея необходимости ориентации каждого члена общества на нравственно общее (способность человека предъявлять к себе и другим одинаковые моральные требования), то есть на то, что принципиально отлично от «материи желания». Оценка челове ческой деятельности как
нравственной или, наоборот, безнрав ственной не может основываться
только на психологических по буждениях субъекта, потому что последние могут изменяться. В частности, че ловек сегодня может подавать милостыню из состра дания, а завтра по каким-то причинам возненавидеть всех нищих. Когда поступок совершается исключительно
по склонности, без осознания субъ ектом долга или обязанности, то он
не имеет нравственной цены. В этом случае, по Канту, поступок можно рас сматривать как слу чайный психологический факт, не имеющий
никакого всеобщего, объективного значения. Нравственными наши
действия становятся только тогда, когда они основаны на разумном
убеждении, уважении к нравственному долгу. Многим это пока жется
парадоксом, но если человек ненавидит нищего и, тем не менее, считая,
что помогать сирым и убогим — обязанность каждого доб родетельного
хрис тианина, подает ему милостыню, то он по ступает нравственно.
В житейском смысле немецкий философ не был идеалистом: он ясно
понимал, что в реальной жизни невозможно указать хотя бы на один
поступок человека, про который с уверенностью можно утверждать,
что его мотивация исключает какие-нибудь эмпири ческие побуждения,
«материю желания». Однако это обстоятельство ничуть не уменьшает объективного значения нравственного долга, так как он должен выражать не то, что бывает, а то, что должно быть. По Канту, моральные
нормы предписывают следующему им человеку не цель, не конкретное содержание деятельности, а только определенную форму — форму
всеобщей законосообразности. Вследствие этого для решения вопроса,
принадлежит ли обсуж даемый поступок к числу нравственных или безнравственных, надо всегда смотреть, мог ли бы он стать всеобщим законом поведения человека в обществе. Если это окажется возможным, то
он будет нравственным, в противном же случае — безнравственным.
Н.О. Лосский, анализируя взгляды Канта, пишет: «Примеры .....
легко найти, рассматривая нарушения правила «не лги». Кант, сторонник ригористической морали, не допускает никаких исключений
из этого правила, даже и взятого в его отвлеченной всеобщности. В
статье «О мнимом праве лгать из любви к человеку», рассматривая
вопрос даже и не с нравственной, а с правовой точки зрения, он говорит: «Правдивость в высказываниях, которых нельзя избежать, есть
формальный долг человека в отношении к каждому человеку, хотя бы
и могли воз никнуть от нее вредные последствия для него и для других». Этот долг Кант обосновывает указанием на то, что ложь подрывает до верие к высказываниям, а, следовательно, и ко всем правилам,
основанным на договоре. Таким образом, по мнению Канта, даже и в
том случае, когда убийца спрашивает, в нашем ли доме друг наш, которого он хочет убить, мы обязаны сказать правду» [19, с. 189].
Многие философы, среди которых немало русских (см., на пример,
[6, с. 67]), критиковали немецкого мыслителя за то, что в его интерпретации нравственный закон оказывается чисто формальным — не
зависимым от конкретного морального содержания поведения человека, а также моральных оценок его поступков, которые могут быть даны
разными людьми. Однако обвинения Канта в ригоризме и формальном характере его этики нельзя признать справедливыми. Великий немецкий мыслитель отчетливо осознавал различия между моралью как
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]