Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Понимание в мышлении, общении, человеческом бытии
.pdf
тивными средствами, имеющимися в распоряжении личности и необходимыми для выполнения требуемого. Приверженцы рефлексивной
правды задумываются и над формой ее выражения: они уделяют серьезное внимание моральным аргументам, помогающим обсуждаемому
человеку адекватно воспринять правду, избежать конфронтации с ней.
Одна группа используемых аргументов связана с попытками субъекта
релятивизировать сказанное, т.е. связать суждение с прошлым, показать человеку, что его проступок не уникален — нечто подобное происходило с другими людьми в разное время и в различных условиях.
Другие аргументы направлены на отделение негативных последствий
содеянного от психологических особенностей личности деятеля [13].
Также психологически значимым фактором личностной детерминации рефлексивной правды является чувство «экзистенциальной вины».
Понятием «экзистенциальная вина» обозначают чувство неловкости,
стеснения (Bedrangnis), возникающее у субъекта при осознании разницы
между собственным благоприятным положением и неблагоприятным
положением другого человека. «Экзистенциальная вина» — не сочувствие и не эмоциональная оценка действий, а результат характеристики
своего положения как сравнительно выгодного или привилегированного. Сравнение может производиться по параметрам благосостояния,
престижа, влияния, здоровья, свободного времени и т.д. [22]. Чувство
«экзистенциальной вины» возникает у совестливых людей, в частности,
в тех случаях, когда они вынуждены говорить рефлексивную правду о
чужом проступке. Попав в силу внешних обстоятельств и нравственных
убеждений в положение прокурора, обязанного обсуждать неприглядные стороны человеческого поведения, такие люди обычно испытывают
чувство внутреннего протеста и сомнения в своем праве давать моральные оценки другим. Вследствие этого «экзистенциальная вина», отражаясь в нравственном сознании, способствует формированию и развитию
рефлексивной правды как диалогического психического образования:
неоднократному переосмыслению субъектом своей ценностно-смысловой позиции и сопоставлению ее с позицией другого человека, развертыванию циклов оценок-самооценок, выдвижению предположений о возможной реакции слушателей или читателей на высказанную правду.
Психологическим регулятором поиска смысла нравственных проблем для сторонников рефлексивной правды является совесть. «Совесть — это вторичная рефлексия по поводу своих поступков, побуждений и мотивов, возникающая, когда человек бывает способен судить
себя с моральной точки зрения, которую он может отличить от своей
собственной, частной и субъективной» [5, с. 177].
Совесть, вторичная рефлексия является фундаментальным качеством нравственного самосознания личности. Она характеризует спо-
собность человека самостоятельно формулировать нравственные обязанности, требовать от себя их выполнения и производить самооценку совершаемых поступков. «Поэтому самосознание в нравственном
аспекте — это не сознание собственной значимости, а сознание собственной ответственности. Для него более характерно состояние вины,
чем состояние довольства, удовлетворенности» [9, с. 309]. В качестве
конкретного подтверждения жизненности этого положения можно
указать на нравственную позицию Б.Ш.Окуджавы, сформулированную им в статье «Интеллигент — человек с больной совестью» («Куранты», 21 марта 1992 года, с. 7).
Чем глубже рефлексия субъекта, чем обоснованнее внутренняя
мотивация собственных поступков, тем отчетливее он осознает, какую
ответственность возлагает на себя, высказывая правду о поведении
другого человека, выраженную в оценочных суждениях. Проведенные эксперименты выявили склонность приверженцев рефлексивной правды при осмыслении чужих моральных проступков, учитывая
собственные человеческие слабости, уделять существенное внимание
поиску обстоятельств, смягчающих вину оступившегося человека
(возможных заблуждений, недостаточной информированности, благих намерений и т.п.). [6].
Характерная психологическая особенность таких людей состоит в
том, что они стремятся как можно полнее обосновать необходимость
высказывания рефлексивной правды (или отказа от нее). Средством
обоснования является анализ субъектом своих мотивов, поиски ответа на вопрос: что побуждает меня сказать правду о чужом моральном
проступке? Хотя, на первый взгляд, это кажется парадоксальным, но
самоанализ углубляет знания субъекта не только о себе, но и о психологии другого человека: рефлексия помогает ему решить, есть ли основания для того, чтобы считать поступок проступком. Тот, кто впоследствии осознает, что ошибся, возлагает на себя нелегкий груз нравственной ответственности. Важность проблемы различения поступков и
моральных проступков люди осознали много веков назад. В частности,
Аврелий Августин писал: «Есть некоторые действия, напоминающие
проступок или преступление, и тем не менее это не грехи, потому что
они не оскорбляют ни Тебя, Господи Боже наш, ни общества: человек,
например, добыл для себя некоторые предметы, соответствующие и его
образу жизни и времени, но, может быть, из страсти к приобретению?
Желая кого-то исправить, наказывают его, пользуясь своей законной
властью, но, может быть, из страсти причинять вред?» [1, c. 98-99].
В современных условиях при анализе когнитивных и личностных
детерминант формирования рефлексивной правды нельзя не учитывать такого фактора как существование в сознании людей различных
религиозных верований. У верующих и неверующих образы социального мира существенно различаются. В частности, подлинно религиозные люди показывают более высокие результаты по шкале «веры в
справедливый мир» и обнаруживают меньшую склонность к авторитаризму, чем те, кто редко соблюдает обряды и посещает церковь. Тем не
менее «высокорелигиозные» субъекты описывают социальную реальность в более негативных терминах, чем «среднерелигиозные»; однако
первые оценивают окружающий мир как вполне терпимый, в то время
как вторые выражают меньшую готовность принимать социальную
реальность такой, какая она есть [26]. Естественно было бы предположить, что верующие люди более снисходительны к недостаткам ближних и потому больше ценят в общении рефлексивную правду.
Эта гипотеза, конечно, требует научного доказательства, однако
уже сегодня очевидны два обстоятельства весьма существенные для
раскрытия психологических механизмов понимания рефлексивной
правды. Во-первых, то, что совесть является одним из центральных
компонентов христианского религиозного сознания, определяющим
весь строй отношений верующих с окружающими [16]. Во-вторых,
психологу необходимо учитывать противоречивое единство осознаваемых и неосознаваемых образующих формирования рефлексии и
совести. С одной стороны, нельзя забывать, что рефлексия является
в значительной степени неосознаваемым психическим процессом. Вероятно, именно это дает основание В.Е. Франклу говорить о совести
как «подсознательной духовности»: наиболее значимые для бытия
человека «экзистенциальные решения» чаще всего принимаются рефлексивно, и психологические корни таких решений следует искать в
его подсознании. С другой стороны, Франкл отмечает, что совесть как
глубоко персонализированная религиозность (совсем не обязательно
связанная с институтом церкви) есть осознание субъектом ответственности за свои поступки, бытие в мире [18].
Таким образом, формирование понимания рефлексивной правды
о моральном проступке другого человека происходит одновременно
в трех взаимосвязанных направлениях: 1) усвоения субъектом предметного содержания поступка, попыток понять истинные мотивы и
обстоятельства его совершения; 2) рефлексии собственного «я», анализа причин желания сказать правду и нравственных последствий
ее высказывания; 3) моделирования реакции партнера на правду и
стремления наиболее адекватно «вписать» содержание правды в ценностно-смысловую структуру личности собеседника.
Итак, сравнительный этико-психологический анализ показал, что
в нормативной этике правда рассматривается как единый для всех
людей моральный образец, на который они должны ориентироваться
в повседневной жизни. В отличие от этики в психологии нравственного сознания выделяются, по меньшей мере, три различных типа правды, три способа понимания ее сущности. Для понимания субъектом
высказанной собеседником правды о поведении третьего лица ему недостаточно следовать предписываемым нормативной этикой моральным нормам и верить, что партнер не лжет. Тип понимания правды,
смысл обсуждаемого события для субъекта, во-первых, зависит от
того, в какие нравственные принципы преобразуются в его сознании
моральные нормативные суждения. Во-вторых, формирование определенного типа понимания правды о чьем-либо проступке происходит
под влиянием как психологических, так и непсихологических факторов: пола субъекта, степени его информированности об обстоятельствах совершения проступка, самооценки честности, представлений о
справедливости и др. В проведенном исследовании намечены только
основные направления изучения личностной и когнитивной детерминации трех типов понимания правды. Для того чтобы понятия инструментальной, нравственной и рефлексивной правды превратились
в надежное средство объяснения социальных феноменов (таких, как
«разоблачительные публикации»), каждое из намеченных направлений должно стать предметом углубленного научного анализа.
1. Августин А. Исповедь Блаженного Августина, епископа Гиппонского.
М.: Ренессанс, 1991.
2. Бердяев Н.А. Самопознание (Опыт философской автобиографии). М.:
Книга, 1991.
3. Братусь Б.С. Аномалии личности. М.: Мысль, 1988.
4. Волкова М.В. Взаимосвязь рефлексии и уровня притязаний в решении
мыслительных задач: Дис. ... канд. психол. наук. М., 1989.
5. Дробницкий О.Г. Понятие морали. М.: Наука, 1974.
6. Знаков В.В. Типы понимания правды о негативных явлениях 1960—
1980 гг. // Психологический журнал. 1991. Т. 12. № 3. С. 15—29.
7. Знаков В.В. Психологический портрет участника войны в Афганистане в
массовом сознании // Психологический журнал. 1991. Т. 12. № 6. С. 26—39.
8. Нартова-Бочавер С.К. Ситуация достижения как фактор изменения го-
товности к помощи. Автореф. дис. ... канд. психол. наук. М., 1992.
9. Словарь по этике. М.: Политиздат, 1989.
10. Толковый словарь русского языка / Под ред. Д.Н. Ушакова. М.: Гос. издво иностранных и национальных словарей, 1939. Т. 3. С. 690.
11. Тульчинский Г.Л. Разум, воля, успех: О философии поступка. Л.: Изд-во
Ленинградского университета, 1990.
12. Цвейг С. Казанова. Фридрих Ницше. Зигмунд Фрейд. М.: Интерпракс,
1990.
13. Baron D., Charny I.W. The role of truth in psychic healing: How do children
of perpetrators of the holocaust from their morality // The reality of trauma
in everyday life: Implications for intervention and policy. Proceedings International Society for Traumatic Stress Studies. 7th Annual Convention.
Washington., 1991. P. 83.
14. Blasi A. Bridging moral cognition and moral action: A critical review of literature // Psychological Bulletin. V. 88. № 1. P. 1—45.
15. Dolinski D. What is the source of the belief in an unjust Polish world? // Polish Psychological Bulletin. 1991. V. 22. № 1. P. 41—51.
16. Ebeling G. Theologische Erwagungen uber Gewissen // Das Gewissen in der
Diskussion. Darmstadt, 1976. S. 142—161.
17. Fjordbak T. Clinical correlates of high lie scale elevations among forensic patients // Journal оf Personality Assessment. 1985. V. 49. № 3. P. 252—255.
18. Frankl V.E. Der unbewusste Gott: Psychotherapie und Religion. Munchen, 1988.
19. Gibbard A. Wise choices, apt feelings: A theory of normative judgment. Cambridge, 1990.
20. Gilligan C. In a different voice: Psychological theory and women’s development. Cambridge, 1982.
21. Lerner M.J. The belief in a just world: A fundamental delusion. N.Y., 1980.
22. Montada L., Dalbert C., Reichle B., Schmitt M. Urteile uber Gerechtigkeit,
«existentielle Schuld» und Strategien der Schuldabwher // Mоralische Zugange zum Menschen. Zugange zum moralischen Mehschen. Munchen, 1986.
S. 205—225.
23. Moralitat und Sittlichkeit. Das Problem Hegels und die Diskursethik. Frankfurt am Main, 1986.
24. Schmitt M. Ungerechtes Schicksal und Personenbewertung // Zeitschrift fur
Sozialpsychologie. 1991. Bd. 22. № 3. S. 208—210.
25. Schmitt M., Montada L. Determinanten erlebter Gerechtigkeit // Zeitschrift
fur Sozialpsychologie. 1982. Bd. 13. № 1. S. 32—44.
26. Szmajke A. Religiousness, belief in a just world, authoritarianism and subjective image of social life in Poland at the decline of real socialism // Polish
Psychological Bulletin. 1991. V. 22. № 1. P. 33—42.
27. Yacker N., Weinberg S.L. Care and justice moral orientation: A scale for its as-
sessment // Journal of Personality Assessment. 1990. V. 55. № 1—2. P. 18—27.
Опубликовано: Вопросы психологии. 1993. № 2. С. 9—16.
«Ложь существует на свете. Она в нас и
вокруг нас. Нельзя закрывать на это глаза.
«Всякий человек есть ложь», — говорится
в псалме 115 (ст.2). Мы могли бы перевести это так: человек есть существо, способное лгать».
Х. Вайнрих
В последнее время в гуманитарных науках наблюдается лавинообразное нарастание интереса к проблемам понимания сущности правды и
ее психологических антиподов — лжи, обмана и неправды. Причины
актуальности этих проблем очевидны: широкое распространение указанных коммуникативных феноменов определяет их социальную значимость и диктует настоятельную потребность в их изучении. Всего
несколько лет назад анализ причин лживости детей и взрослых занимал в основном педагогов и юристов, а честность была предметом исследования специалистов по психологии личности. Сегодня в связи с
изменением социальной обстановки в стране указанные вопросы интересуют ученых самых разных специальностей — социологов, этиков,
специалистов по маркетингу и т.п. Названия их статей вряд ли нуждаются в пространных комментариях: «Ложь как состояние сознания»,
«Полуправда», «Дебри неправды и метафизика истины» [1, 6, 11].
Однако анализ отечественных психологических публикаций показывает, что несмотря на очевидную актуальность обсуждаемой темы
в нашей науке почти нет исследований, посвященных изучению закономерностей порождения и понимания правды, лжи, неправды и обмана в системах коммуникации. Лишь в самое последнее время были
сделаны первые шаги в направлении изучения психологического со-
держания правды. Проведенный теоретический и экспериментальный
анализ психологических механизмов понимания правды в ситуациях
межличностного общения выявил три основные ее типа — инструментальную, нравственную и рефлексивную правду [8, 9].
Исследования обнаружили, что в контексте анализа общения и взаимопонимания логическая категория «истина» по содержанию и объему оказывается беднее психологической категории «правда». Истина и
правда устанавливаются относительно хотя и частично пересекающихся,
но все же разных миров. Истина — характеристика суждения об объективной отстраненной от человека реальности, а правда — атрибут канала
коммуникации, о правде уместно говорить только применительно к миру
общающихся и понимающих друг друга людей. Правда всегда содержит
зерно истины — без этого она не может быть правдой. Но этого зерна еще
недостаточно для того, чтобы истинное событие стало правдой в коммуникативной ситуации. Во-первых, объективно истинное событие становится правдой в ситуации общения только в том случае, если общающиеся верят, что событие действительно произошло. Во-вторых, субъекты
общения обычно воспринимают как правдивые не все высказывания
об обсуждаемых истинных событиях, явлениях, фактах, а только, по их
мнению, правдоподобные те, которые они понимают. Наконец, в-третьих, многие считают истинность второстепенным признаком правдивости
суждений о поведении людей, а основным — их соответствие требованиям справедливости. При этом главным оказывается вопрос не о том, верно ли в суждении отражена действительность, а насколько оно согласуется с представлением о правде как «жизненном идеале, справедливости,
основанном на справедливости порядке вещей» [12].
Если с психологическим анализом правды в отечественной психологии дело наконец сдвинулось с мертвой точки, то нельзя сказать
того же про исследование ее семантических антиподов — лжи, неправды и обмана. Несмотря на актуальность указанных проблем, в нашей
науке до сих пор нет ответа даже на вопрос, первым возникающий у
любого психолога, обращающегося к их изучению: «Существует ли
какое-то различие между психологическим содержанием лжи, неправды и обмана или это просто синонимы?» Между тем зарубежные
ученые давно и плодотворно работают в этой области.
Значительная часть их исследований посвящена «детектору лжи»:
теории построения полиграфа и эффективности его применения в различных областях практики, например при доказательстве обвинения
в суде [21]. Большое внимание западные психологи уделяют анализу вербальных и невербальных признаков, на которые ориентируется
человек, считающий, что партнер по общению лжет. В частности, при
приеме на работу подозрение, что претендент лжет с целью произвести
лучшее впечатление, возникает у принимающего в тех случаях, когда
его собеседник слишком долго обдумывает ответы на простые вопросы, отвечает неопределенно, пропускает необходимые детали, избегает зрительного контакта [18]. Аналогичные результаты получены при
изучении того, на какие признаки ориентируются таможенники, определяя наличие или отсутствие у пассажира контрабандного груза [19].
Скромнее представлены результаты исследования когнитивного и личностного содержания изучаемых психологических феноменов — лжи и обмана. В этом плане заметным научным событием стала
статья Р. Хоппера (R. Hopper) и Р.А. Белла (R.A. Bell), предпринявших попытку расширить концептуальные рамки понятия «обманное
общение» (deceptive communication). Авторы отмечают, что обман не
ограничивается словами: обманывать можно и посредством действий.
Они также обращают внимание читателя на то, что не всякий обман
включает акт лжи: обманщики могут использовать истинную информацию, провоцируя собеседника на ошибочные выводы из нее [17].
Однако как в этой работе, так и в публикациях других исследователей
отсутствуют указания на характерные признаки обмана и лжи, по которым их можно различать в ситуациях общения.
статьи — осуществить теоретический анализ сходства и различия в психологическом содержании неправды, лжи и обмана, а также выявить особенности их понимания людьми в разных коммуникативных ситуациях.
* * *
Неправда в средствах массовой информации и ситуациях межличностного общения обычно проявляется в двух разновидностях. Во-первых,
неправда как вербальный эквивалент заблуждения: человек верит в реальность существования чего-то, но ошибается — в результате он говорит
неправду, сам того не понимая. Так, спортсмен в кругу друзей может рассказывать, что его соперник перед соревнованиями употребляет допинг.
Во-вторых, неправда как следствие ограниченности знания, неполноты истины: описание говорящим внешней стороны поступка другого человека (например, вступления в общество «Память») при незнании мотивов последнего и конкретных обстоятельств, в которых реализуется
поведение. В социальном познании правдивыми следует считать только
такие сообщения о поведении людей, в которых отражены все три основные компонента любого поступка — действие, его цель и внешние
условия. В противном случае данных, необходимых для адекватного понимания поступка, оказывается недостаточно. Обычно это приводит к
искажению реальной картины описываемых событий в сознании понимающего субъекта, и, следовательно, превращению правды в неправду.
Наша жизнь изобилует парадоксальными, на первый взгляд, ситуациями, в которых один из партнеров не лжет, сознательно не извращает
фактов, но тем не менее говорит неправду. Примером может служить утверждение, которое в последнее время довольно часто можно услышать
или прочитать: «Н. еще в семидесятых годах дал добровольную подписку о сотрудничестве с КГБ». Сегодня такие утверждения, как правило,
высказываются с оттенком осуждения, отрицательным эмоциональным
подтекстом. Однако люди, считающие подобные обвинения морально
оправданными, нередко не имеют понятия о том, что Н. «добровольно»
подписал соответствующий документ под давлением, т.е. в условиях
шантажа и реальной угрозы благополучию, а, может быть, и безопасности родных и близких. Формально обвиняющие не лгут, но все же говорят неправду: правда заключается в том, что, хотя Н. и вынужден был
сотрудничать с «компетентными органами», но старался сообщать как
можно меньше сведений, компрометирующих других людей.
Таким образом, для квалификации неправды как категории психологии взаимопонимания нам прежде всего необходимо определить, в
какой степени мысли испытуемого о действительности соответствуют самой действительности. Иначе говоря, следует признать модель
мира испытуемого верной или ошибочной.
Другое направление психологического анализа неправды требует
изучения целевых компонентов поведения общающихся людей. Как
свидетельствуют приведенные выше примеры, отличительным признаком неправды, характеризующим обе ее разновидности, является
отсутствие у субъекта намерения исказить факты, в частности передать
ложные сведения о другом человеке. Следовательно, для подтверждения или отрицания наличия неправды в высказывании субъекта о комлибо нужно установить, что он действительно думает об этом человеке.
Другими словами, необходимо установить соответствие мысли высказыванию. Продвигаясь по двум указанным направлениям анализа поведения партнеров по коммуникации, психолог сможет дифференцировать неправду как непроизвольную фактическую ложность сообщений
и неискренность как важный элемент сознательной лжи.
Ложью обычно называют умышленную передачу сведений, не соответствующих действительности. Наиболее распространенное в европейской культуре определение указанного феномена восходит к Блаженному Августину: «Ложь — это сказанное с желанием сказать ложь»
(цит. по: [4, с. 47]). Цель лгущего — с помощью вербальных или невербальных средств коммуникации дезинформировать партнера, ввести
его в заблуждение относительно истинного положения дел в обсуждаемой области. В ситуации общения ложь является выражением намерения одного из собеседников исказить «правду-истину» [2]. Ложь имеет
отношение прежде всего к истинностным составляющим знания о мире
как самого лгуна, так и понимающего лживое высказывание субъекта.
Она направлена на такую коррекцию референтного компонента модели
мира понимающего, которая противоречит действительности.
Понятие лжи является предметом исследования во многих в гуманитарных науках [4, 7], но пока это мало способствует выявлению ее специфики в разных областях практической и теоретической деятельности. В
частности, не определены отличительные признаки категории лжи в логике и психологии: если ограничиться характеристикой лжи только как
оценки суждений, в которых неверно представлены факты, то эти признаки становятся неразличимыми. Например, трудно понять, при описании каких познавательных и коммуникативных ситуаций следует использовать пару логических антонимов «истина — ложь», а когда более
уместным является употребление психологической оппозиции «правда — ложь». Решение проблемы значительно упрощается, если учесть,
что в квалификации лжи как категории психологии взаимопонимания
существенную роль играет анализ не только истинностных составляющих знания, но и целевых аспектов поведения субъектов общения.
Как отмечалось выше, в логике и психологии понимания не тождественны объем и содержание понятий правда и истина — так же обстоит
дело и с категорией лжи. С логической точки зрения, любое суждение,
в котором искажены факты, неверно отражена действительность, следует признать ложным независимо от того, хотел говорящий солгать
или нет. «Для суждения характерно, что оно всегда является либо истинным, либо ложным объективно, т.е. независимо от того, полагает ли
его тот или иной человек истинным или ложным» [5, с. 92].
С позиций психологии понимания, ложными оказываются не
только те сообщения, в которых извращаются факты. Для квалификации лжи как психологической категории достаточно, чтобы один из
партнеров по общению, высказывая какое-либо суждение, думал, что
он лжет, т.е. считал, что умышленно искажает факты. Это утверждение может показаться парадоксальным, но человек может лгать, сообщая собеседнику истину. Допустим, что у субъекта А. есть знакомый,
который ему не нравится, и он хочет сделать так, чтобы у того были
неприятности. А. сказал знакомому, что поезд, на котором тот должен
ехать в командировку, отходит на час позже срока, запомненного А.
при чтении расписания. Но А. ошибался: поезд действительно отправился на час позже, и его знакомый благополучно уехал. Объективно
сказав истину, субъективно А. солгал. Следовательно, для того чтобы
лгать, не обязательно знать факты — было бы желание исказить их!
Анализ целей субъектов общения дает психологу возможность отделить правду от лжи и в семантически противоположных ситуациях:
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]